Карина Демина 
Внучка берендеева. Трилогия

Аннотация

Что делать, если в родном селе женихов достойных днем с огнем не найти, а замуж хочется? Ответ прост: предстоит Зославе дорога дальняя и дом казенный, сиречь Акадэмия, в коей весь свет царствия Росского собрался. Глядишь, и сыщется серед бояр да людей служивых тот, кто по сердцу придется внучке берендеевой. А коль и нет, то знания всяко лишними не будут, в Барсуках-то родных целительница хорошая надобна. Вот только приведет судьба Зославу не на целительский факультет, а на боевой, что девке вовсе неприлично. Зато женихов вокруг тьма-тьмущая: тут тебе и бояре кровей знатных, и царевич азарский, в полон некогда взятый, и наследник царствия Росского со своими побратимами… выбирай любого. И держись выбора. Глядишь, и вправду сплетет судьба пути-дороженьки, а там и доведет, правда, не ведомо, до свадьбы аль до порога могильного, ибо нет спокойствия в царстве Росском. Смута зреет, собирается гроза над головою царевича и всех, кому случится рядом быть…
Карина Демина
ВНУЧКА БЕРЕНДЕЕВА В ЧАРОДЕЙСКОЙ АКАДЕМИИ

ГЛАВА 1,
где речь идет о необходимости высшего образования для правильного обустройства личной жизни

— А ждет тебя, милая, дорога дальняя и дом казенный, — бабка отмахнулась от жирной мухи, которая норовила пристроиться на бабкиной морщинистой щеке.
— Чего?
— Того, Зосенька, учиться тебе надобно…
Разговор этот бабка заводила уж не первый раз. И говоря по правде, без особого успеха.
Учиться мне не хотелось. Вот никак… хотелось замуж, и сильно, до того сильно, что аж в груди щемило. А поелику Божиня от щедрот своих грудью меня наделила обильной, то и щемило крепко.
Я отвернулась от бабки, которая нарочно энто гадание затеяла… как же, на женихов… сама опять про свою учебу…
Бабка вздохнула и листы, двойным крестом разложенные, сгребла.
— Зосенька, сама подумай, какие тут женихи…
— Ивашка…
Правда, бегает он за Марьянкою, только родители его этакой невестушке не обрадуются. У Марьянки из приданого — две куры рябые да полкозы, и то с сестрицею поделиться не могут, кому какую половину.
Бабка поджала сухонькие губы:
— Не будет на чужом горе ладу, — сказала строго. — Аль и вправду думаешь, что стерпится — слюбится?
Нет, тут-то она права, про Ивашку, это я не подумавши… ну посватаюсь… матушка его заставит… или батюшка… да только Марьянку свою он, небось, по их велению не разлюбит.
И будет к ней бегать.
А я?
Защемило сильней. А может, не в тоске любовной дело, но просто рубаха тесная? Только вот отступать я не привыкла.
— Тогда Демьян…
— Вдовый.
— И что?
— Трижды вдовый, — с намеком произнесла бабуля.
И вновь права. Нет, Демьян — мужик хороший, и нет его вины в том, что женки его мрут, да только мне-то с того не легче.
Прокляли, небось.
Поговаривают, что будто бы еще дед евоный знахарку местную бросил за-ради мельничихиной дочки, вот та и осерчала… не мельничиха, а знахарка.
Дурень, что и сказать. Кто ж в здравом-то уме знахарок злит? Говорят, та в лесу на осине повесилася, а перед тем деда Демьянова и весь его род прокляла. Нет, поначалу-то я не верила, но как за три года трех девок схоронили, тут-то народец и припомнил и батюшку Демьянова, который невесту в иных краях сыскал, и что прожила она недолго, и деда его добрым крепким словом помянули.
Нет, не рискну я за Демьяна идти. Да и он боле не пробует свататься. Так и будет в одиночку сына растить, бедолажный…
Муха все ж таки села на высокий бабкин лоб, крылцы сложила, лапки знай трет, довольная такая… к хлопотам, стало быть.
— Степка…
— Маменькин сынок, а с Глуздихою у тебя ладу не будет. Станете жить да гавкаться.
И то верно. Степка — парень славный, да только без маменьки своей он и до ветру не сходит. Она же, к единственному сыночку прикипевшая, только и поучает… трижды всех барсуковских девок перебрала и не нашла той, которая дорогого Степочки достойная.
— Ганька? Тимошка-скороход…
Я перечисляла имя за именем, но впустую. Оно и правда, пусть село наше, Большие Барсуки, и вправду велико, да только парней в нем не так чтобы и много. Девок всяк больше. И каждой замуж охота, и каждую щемит, гонит бабья тоска, страх перегореть-перелететь юные годы… они ж быстрые. Вчера девка, сегодня — баба, а завтра уже и старуха седая, дитями да внуками окруженная. Аль одинокая, что старостина сестрица, сухопарая да лядащая, с глазами завистливыми, с языком гадючьим. Слова-то доброго от нее не услышишь. А все почему? Потому как крепко в молодые годы женихов перебирала, вот и не заметила, как безмужнею осталась, бобылкою горькой.
— Ты вот говоришь, что учиться тебе не надо, — бабка подсела поближе. — Да только ж, Зосенька, ты об ином подумай… поступишь в Акадэмию… выучишься, диплому получишь и мантию. Вернешься в Барсуки не знахаркою, а ведьмой царскою!
Бабка подняла заскорузлый палец.
А что, и вправду хорошо звучит… только есть одно обстоятельство, которое мне вовсе не по нраву.
— Так когда ж это будет, бабулечка? Сколько учиться надобно?
— Пять годочков всего.
И глаза хитрые-хитрые, серые, что галька речная, водой до блеску обласканная.
— Всего?!
Да пять годочков — это… это ж, прости Божиня, почти треть моей жизни! Это ж сколько мне будет-то… двадцать один… или нет, двадцать два. Я на свете, ежель разобраться, семнадцать годочков цельных прожила, а за энти годочки так никто и не посватался.
В груди заныло так, что я всхлипнула от жалости к себе… нет, невеста я солидная, с приданым немалым, да и собой хороша, только… сторонится наш люд тех, кого Божиня даром наделила.
— Тю, какие это годы, — бабка придвинулась еще ближе, сели локоток к локоточку, как некогда, в детстве моем далеком. Того и гляди, сунет руку под душегрею, вытащит калачик сахарный да сунет с утешением. Мол, не след печалиться в этакий-то день.
Солнышко.
Аль дождь, но он все одно землице нужен, пусть напьется-напитается, наберется сил… и когда бабка говорила так, то я слушала, а обиды, выдуманные, настоящие ли, но уходили.
— Для ведьмы — это и не девичество даже, детство горькое… колдуны, они поболе обыкновенных людей живут.
Ее правда, но… это ж я пока доучусь, всех приличных женихов поразбирают!
Но бабка от моих резонов отмахнулася.
— Ой, и дурища ты, Зоська… вот мы ж с тобою твоих женихов перебрали и никого подходящего не нашли, верно?
Я кивнула.
— Так чего ж о них горевать-то? Оженятся? И пущай себе, а за пять лет новые появятся… — она смахнула-таки муху, которая поднялась с тяжким гудением, небось, недовольная тем, что ея от этакой премудрой беседы отлучили. — А не появятся, то и… ты ж, Зосенька, дальше Бузькова торжища не выезжала.
Ее правда, да только и не тянуло меня странствовать. Хватит, маменька моя настранствовалась… дай, Божиня, доброго посмертия ея душеньке.
Бабуля моя, обрадованная тем, что я молчу, слухаю и не перечу, взяла меня под локоток.
— Вот гляди. Акадэмия — она где?
— Где? — послушно переспросила я.
— В столице! — На сей раз бабулин палец с кривым синеватым ногтем уткнулся мне в нос. — А в столице сколько народу?
— Много…
Всяк поболе, нежели в наших Барсуках. Может быть, даже пару тысяч наберется. Я попыталась представить себе столько люду, но не сумела. Отчего-то подумалось, что теснотень должна быть в этой столице. Небось, сидят один у одного на головах.
Жуть.
— Очень много! — со значением произнесла бабка. — А женихов средь них — что рыбы на нересте…
Я призадумалась.
Была в бабкиных словах своя правда. Отчего-то до нынешнего дня я про учебу думала как про пустую трату времени. И так умею все, чего людям местным надобно.
И пацуков выведу, и тараканов.
Банника приструню.
С кудельником договориться сумею, хмарь да хворобу из тела выгоню. Со скотом управлюся, с амбарами… бабка, небось, так учила, что куда там царевым Акадэмиям.
Она же, почуяв во мне слабину, заговорила сладеньким голосочком, аккурат таким, каким с мельничихой беседу вела, которая про меня трепалась, что будто бы я ея сыночка ненаглядного на сеновале за какой-то надобностью сманила и что вернулся он с того сеновалу мятый-премятый и уставший. Оно-то правда, утомился он быстро, хоть и здоровьем его Божиня не обделила. Только куда человеку супроть одержимца? Я ж мельничихе про то говорила… и сынок ейный хороший парень, жаль, что в позатом годе оженился… а мальничиха про женку будто и позабыла, знай языком себе мелет-мелет…
Интерес у нее.
С того интересу да со сладкой бабкиной беседы и выскочил на языке чирь чирьем. Мельничиха потом неделю не то что говорить — есть не могла. Схудала, сошла с тела да повинилась: не меня она оговаривала, невестку воспитывала, которая сыночком ее дорогим помыкает больно, хотела дурной девке показать, что жена — не стена, ее и подвинуть можно.
Но та история — давняя…
— И женихи тамошние — не чета нашим… там и купцы тебе, солидные люди… и служивые, ежель более по нраву. И мастера всякие. А то и боярина какого прихватишь…
Я мотнула головой: это бабка уже лишку хватила.
— А что? — Серые глаза ее блестели молодо, ярко. — Ты ж у нас и сама не из простых… да при даре… да при грамотке царевой… такой жене кажный рад будет!
В общем, уговорила она меня.
Нет, я по-прежнему полагала, что пользы от этой самой Акадэмии мне не будет, но и вреда, авось, не приключится. А там, буде Божиня ласкова, я и вправду счастье свое справлю.
На том и порешили.

Отъезжала я на десятый день, с обозом. И купец Панкрат, мужчина видный, в теле и с животом, каковой есть вящее свидетельство жениной об муже заботы, весьма тому порадовался.
Он мне и местечко на своей телеге обустроил. Соломки свежей положил, дерюжкою накрыл, бабка пыталась сунуть подушки, да только я отказалася: куда мне в столицы да с подушками?
— Хорошие! — Бабка оскорбленно поджала губы. — Гусиным пухом набитые!
А то я не знаю! Сама тех гусей щипала, сама и сыпки шила, и с пухом мешала сон-траву, истертую в порошок, чтоб на подушках этих спалось легче.
Только вот огромные оне.
— А на кого ж ты меня покидаешь… — Бабка вспомнила, что на нее люди смотрят — провожать меня вышли всем селом, старуха Микитишна, месяц лежмя лежавшая, и та поднялася — подушки сунула старосте, который принял их с поклоном да сестрице передал.
— И чего ей неймется? — Та скривилась. — Попортят девку. В столице той одни охальники…
— Такую попорти… — буркнул Михей, который в прошлым годе, захмелевши крепко на Весенний день, с поцелуями ко мне полез.
А я что?
Рука у меня крепкая, дедова…
— Ай деточка… ай кровиночка… — Бабка раскачивалась, при том успевая перебрать в который раз нехитрые мои пожитки. — Кошелек при себе держи, подвяжи к ноге тесемочкой.
— Уже подвязала.
— А грошиков отсыпь в зарукавники… уезжаешь в край далекий… — выла она знатно, протяжно, даром мою бабку на все похороны зовут. Она одним голосом любого разжалобит. И староста шмыгнул длинным красным носом. — Кто ж за мною-то, старою, глядеть будет…
Заблестели глаза и у старостихи, она мяла расшитый фартук да покачивалась, готовая по старой привычке подхватить жалобную песню. Поникли мои подруженьки, которые за-ради этакого поводу принарядились, Маришка и та в косы новую ленту вплела. Небось, Ивашкин подарок.
— Ой, ноженьки мои не ходю-ю-т, — продолжала голосить бабуля. — Кошель с документами на шею повесь…
— Повесила.
— Ой, рученьки мои не держат… Зося тебе там пирожков завернула с капусточкой и грибочками… ой, глазы-ы-ньки мои не видят… гляди, у торговок не бери, вечно они порченое сунуть норовят. Потом будешь всю дорогу животом маяться.
— Ба!
— Молчи и слушай старших. Ой, ушеньки мои не слы-ы-ы-шат…
— Бабуль, ты ж меня вроде провожаешь, а не хоронишь…
— Да? — Она смахнула платком крупную слезу. — А хорошо ж идет… ай, остануся одна… сирота-сиротинушка…
Девки подвывали.
Лузгали семки.
И глазами стреляли, подмечая, что у кого нового объявилось. Вон, Тришка душегрею нацепила хорошую, плюшеву… небось, маменька для этаких проводов не пожалела. А у Славки на шее монисты висят. И серьги крученые в ушах покачиваются, которых я прежде не видела. У меня этаких нету… ничего, я себе в столице, небось, и покраше найду.
— Ай, буду век вековать… горе-горевать… летит моя лебедушка, крылья расправила… да вьются по-над нею ястребы сизые… ястребы сизые, с когтями острыми… закогтят мою лебедушку… заклюют белокрылую…
— Бабуль, я ж и остаться могу.
Сухонький кулачок уперся в мой нос.
— Гляди там, Зоська… не балуй, а то ты ж меня знаешь!
Панкрат, взопершись на воз, свистнул, хлопнул кнутом… тронулись, стало быть.
— Ай, одна ты у меня оставалася… ай, как мне тепериче жить…
Бабку уже обступали сельчане, и старостина сестрица сунула ей подушки, которые бабка обняла, потому как добром своим не привыкла разбрасываться. Подушки она прижала к животу, не прекращая причитать. Это уже потом, когда телега за пригорочком скроется, бабка замолчит да пригласит сельчан к столу, чтоб, значит, проводили честь по чести покойницу…
Тьфу ты… студентку.
Будущую.
Я же подперла кулаком подбородок, поерзала на соломе, устраиваясь поудобней, и принялась мечтать, как приеду в столицу…

ГЛАВА 2
Дорожная, в которой случаются новые знакомства и добрые советы

До столицы я ехала три седмицы. Сперва-то обозом, на Панкратовой телеге, которая пробиралась от деревеньки к деревеньке, постепенно заполняясь нехитрым товаром.
В Медунищах взяли меду в липовых аккуратненьких баклажках.
В Сивцах — вяленой рыбы да полотна узорчатого, которое тамошние мастерицы ткут хитро, что на обе стороны узор выходит. Я опосля Сивцов целый день все полотно мяла, разглядывала, силясь понять, как оно у них вышло, но не докумекала. И спрашивать бессмысленно, не расскажут. Оно и верно, кто ж в здравом-то уме этакою тайной поделится? Брал Панкрат и горшки глиняные, и лисьи шкурки, рога оленьи, про которые сказал, будто бы столичные лекари из них порошок делают от мужской слабости. Вот смех…
Как бы то ни было, но вскорости на телеге места почти и не осталось. А там и на тракт вышли, широченный, желтым камнем вымощенный. А по нему люд, что пеший, что конный, что с телегами, как и мы… тут-то и выяснилось, что до столицы Панкрат не едет, а надобно мне на постоялом дворе в возок почтовый проситься. Оно хоть и дорого выйдет, зато и быстро.
Панкрат сам энтот возок и сыскал. Хороший он мужик, и бабку мою крепко уважает.
— Езжай, Зосюшка, — меня расцеловал в обе щеки. — Езжай и покажи там, в столицах, где раки зимуют…
Носом шмыгнул от избытка чувств.
И я едва не расплакалась: все ж таки последний знакомый человек… кто знает, как оно там, на чужбине сложится. Впрочем, горевала я недолго. Долго не умела.
Почтовый возок оказался мелким, что коробка мышиная, и тесным. Лавки внутрях стояли узенькие, твердые, выглаженные до блеску. И главное, что на лавку эту мне одной как уместиться, но в карету четыре человека влезло.
— Потеснись, девка, — велел парень болезного виду. Бледненький, тощенький, зато при шабле да в камзоле. Камзол вот, в отличие от парня, мне глянулся. Сукно дорогое, густого зеленого колеру, да с золотым шитьем. Ружи, значится, по подолу, а на грудях — птички чудные, с короткими крылами да хвостами длинными. А главное, что шитье это хитрое, я такого не видела… хотела пощупать тайком, да парень скривился.
— Убери руки, холопка!
Я и убрала. Мне чужого не надобно.
Хотела сказать, что не холопка вовсе, но вольная от рождения, и матушка моя вольною была, и дед, да смолчала.
— Понаберут всяких… — парень нос задрал и к окошку отвернулся.
Напротив нас устроился сухонький старичок с обильною лысиной и тетка в годах. Стоило карете стронуться, как она достала подушечку пухлявую да сунула к стеночке, прислонилася и уснула. Как же я ей позавидовала, а часу не прошло, как с сердешною тоской вспомнились бабкины пуховые подушки… вот бы хоть одну…
Возок, четвериком запряженный, летел.
Трясся.
Скрипел и не разваливался, видимо, чудом да моими молитвами. А молилась я истово, как никогда-то прежде… кажется, даже вслух. Точно вслух, потому как парень, до того глядевший в окошко — как будто бы на этакой скорости разглядеть чего можно, — процедил сквозь зубы:
— Заткнись уже.
И зыркнул на меня этак недобро. Тут-то я и решила, что и вправду хватит… ежель возок до этого дня не рассыпался от подобной езды, то и нынешнюю дорогу как-нибудь выдержит.
Смиривши дрожь в коленях, я повернулась к спутнику.
От, хоть и видно, что боярского роду, да все одно без жалости на такого и не взглянешь.
Недокормленный какой. Вон как щеки запали. Нос крючковатый торчит. Губы ниточкой. И подбородок востренький, упрямый, а на нем бороденка курчавится, да реденькая.
— Репейным маслом натирай, — сказала я, в бороденку мизинчиком ткнув. Папенька мой, будь Божиня к нему милосердна, помнится, учил меня, что просто пальцем в живого человека тыкать — это неманерно. А ежели мизинчиком, то очень даже красиво выходит.
Правда, молодец сего жесту не оценил. Он поерзал, верно, будь лавка поширше, отодвинулся б. Вот олух. Я ж ему от чистого сердца советую! У нас вон девки все опосля бани с репейным маслицем волосы чешут, чтоб гуще росли и блеску прибавляли, а после отваром из дубовой коры да березовых листьев споласкивают.
— Главное, тепленькое возьми. На паровой баньке нагрей, но не чтоб кипело. Как закипит, то разом всю пользу поутратит, — я говорила тихо, вполголоса, дабы не потревожить спящую женщину. Хотя та спала крепко, вон, похрапывала даже.
Парень зубы стиснул так, что ажно заскрипели.
Ох ты ж, бедолажный…
— А это у тебя от глистов…
— Нет у меня глистов! — сдавленно произнес он и обеими руками за шаблечку ухватился. Сам-то невелик росточком, и оружия такова ж. Не оружия — смех один… этакою шаблей только курей и гонять. Вот, помню, тятькину… тяжеленная, с меня, малую, высотою будет.
Да при эфесе узорчатом.
На стали клеймо, и на пятке эфесу камень гербовый. Красивая была, жаль, что сгинула вместе с тятькой. Вспомнилось, и разом такая тяжесть на плечи навалилась, что хоть волком вой.
И десять годков уж минуло, а все не успокоится сердце.
— Есть. — Я заставила себя думать не о своих бедах, но о благе ближнего, который, как и многие ближние до сего дня, блага своего осознавать не желал. — Зубами ты скрипишь. А энто — первый признак глистов!
На впалых щеках вспыхнули багряные пятна.
— Замолчи!
— Да чего ж молчать? Нету в глистах срама… у каждого случиться могут. Гонять их надобно… вон, погляди на себя, какой ты…
— К-какой?
Волнуется.
Аж заикаться стал от волнения, и пятна уже не только на щеках. И на шее, и на лбу. Уши и вовсе пунцовыми сделались.
— Худенький, — жалостливо сказала я. — Это из-за глистов… вот они обжились у тебя внутрях.
Я ткнула мизинчиком во впалый живот.
— И жруть.
— К-кого?
— Так еду твою жруть. Вот ты, скажем, пирожка съел там… аль яблочко… аль еще чего. Да только ты не себя накормил, а глистов.
Парень замолчал, верно, задумавшись над сказанным. А и права бабка моя, что главное в беседе с человеком — верное слово найти. И я, вдохновленная этаким своим успехом, продолжила:
— И жиреют они с того корму. А ты худеешь.
— Я… не худой. — Он произнес это сдавленным шепотом. — Я изящный. В кости.
— Бывает и такое… когда с малых лет глистов не гоняют, тогда и кость не растет, — согласилась я, заметив, что к нашей беседе и дедок прислушивается, причем с немалым интересом. Вот сразу видно человека пожившего, опытного.
— Ты… ты…
— Помочь тебе хочу. — Я улыбнулась, потому как улыбка — она к душе чужой дорогу мостит. Про то наш жрец сказывал, а ему я верила, почти как бабке. — Ты, главное, не откладывай, а то оно может по-всяк повернуться. Вот у нашего старосты хряк был. Здоровущий такой хряк. И вот он вдруг тощать начал… не ест ничего, только лежит и вздыхает. И что ты думаешь? Едва не помер! А бабка моя как глянула, так сразу и сказала, что из-за глистов все. Ему черви кишки забили… как мы тех червей гоняли…
— Спасибо. Обойдусь без подробностей. — Парень прикрыл рот ладонью.
Оно и верно.
Мы цельный котел глистогонного зелья сварили. А уж как тому хряку в пасть лили… он-то, хоть и ослабевший, а всяк сильней человека. И скотина, к увещеваниям глухая…
— Я тебе зелье-то дам…
И открыла туесок дедов.
— Для хряка? — уточнил парень.
Красные пятна сошли, ныне он был бледен, да так, с прозеленью.
— Оно и людям сгодится… по три капли натощак. С седмицу пропьешь и сам увидишь, как оно полегчает. Главное, в первые дня два поблизу отхожего места держися. Потому как глист пойдет…
— Я п-понял…
Пузырек с зельем сам в руку нырнул.
— С-сколько? — парень его в рукаве широком спрятал. А я покачала головой: зелье-то простенькое. Масло пижмы, семена тыквы, чесночный сок да капля силы. За что ж тут деньгу-то брать?
— А вы, значит, знахарка? — вступил в беседу дедок, до того молчавший.
— Так и есть. — Я важно кивнула.
— Молоды вы больно…
— Бабка учила…
Он пошевелил вялыми губами и поинтересовался:
— А вот у меня спина болит… чего посоветуете?
Я покосилась на парня, который так и застыл, повернувшись к окошку. Правою рукой за шаблечку свою держится. А в левой — кошель худосочный сжимает.
— Так это надобно знать, как болит, — важно ответила я. — Тянет аль ноет? Или стреляет? И куда отдает? В подреберье? Или, может, вниз…
Старик вновь губами пошевелил, но ответил…
Так мы с ним и проговорили к обоюдному удовольствию до самого вечера. А поутру, когда пришла пора возку отправляться, то выяснилось, что давешний парень решил не ехать.
Верно, зелье мое принял.
И правильно, глисты — дело такое… чем раньше спохватишься, тем оно легче повывести будет. Вон, в нашей-то деревне их все гоняют, да по два разы на год, оттого и нету в Барсуках этаких заморышей.

ГЛАВА 3,
где речь идет о столице и академии

А столица мне не по нраву пришлась.
Не спорю, город, конечно, большой, аж занадто, да только и какой-то неустроенный. Вот у нас, в Барсуках, пусть дороги и не мощеные, да ровные, чистые, убирают потому как с них и коровьи лепешки, и конские яблоки… и траву мужики по обочинам косят, не ленятся.
Туточки травы не было. Да и как ей быть, когда кругом один камень?
Дымно.
Суматошно. Грязно. Дома в черноте какой-то, в копоти. Воздух спертый, вонючий. Я аж сперва спужалася, что дышать не сумею.
Ничего, задышала.
Только нос платочком прикрыла, потому как шибало смрадом крепко.
На окраинах столицы растянулись мастеровые слободки. Тут и кузни стояли, и пекарни, и гончарные мастерские, где будто бы делали посуду особую, легкую да звонкую, да крепости небывалой… тяжелыми черными горбинами вытянулись скотные дворы и бойни, от которых шел особо мерзотный дух, привлекая всех бродячих собак окрест.
О бойнях и мастерских мне рассказал старичок.
Он отодвинул желтую тряпицу, каковая висела тут заместо шторки, и показывал, что одно, что другое… возок уже не летел — полз. И все одно тряслася по горбылю. И тряска эта отзывалась во всем моем теле, а особливо в нижней его, неделикатной части, которую я всю об лавку пооббила…
— А вот там, сударыня Зослава, малый рынок, — старичок именовал меня со всем почтением, видно, пришлась по нраву мазь, по бабкиному старинному рецепту сделанная. И пусть сперва к ней Михайло Егорыч отнесся с немалым подозрением, в пальцах баночку крутил, нюхал, то одной ноздрею, другую пальчиком зажимая, то другой, то обеими… мазь-то пахла хорошо, воском да перепель-травой, которую мы с бабкой на полную луну собирали. Тогда-то трава в самой силе своей, и пахучая, что диво… запах ее и вонь бобровой струи перешибает.
А Михайло Егорыч этот запах шандаловым назвал.
Что ж, мне понравилося… пускай себе шандал, главное, что от спины больной — первейшее средство. Ему, как решился испробовать, разом облегчение вышло.
Вот ныне он и сидел пряменько, руками поясницу не мацал.
— Ежели вам вздумается прогуляться, то будьте осторожны. В последние годы ворья на этом рынке развелось немеряно…
Спутница наша, всю дорогу проспавшая, всхрапнула и во сне губами зачмокала.
— Он невелик, однако по-своему интересен. Порой там крайне занимательные вещицы найти можно, особенно если магического толку. А вот видите белое строение? Это дом часовой гильдии… недавно воздвигли. Иноземцы.
Строенье было солидно, как три общинных амбара, один на другой поставленных. Да с оконцами резными. Да из белого камня, который ажно светился на солнышке.
— На самом деле часовщиков среди них не так и много. В прежние-то времена часы диковинкой были, а ныне их любой имеет.
Сказал, что в душу плюнул.
В столицах-то, может, у кажного встречного оборванца часы за пазухой имеются, а вот у нас, в Барсуках, часы были лишь у старосты да у нас. Старостины — махонькие, серебряные, с крышечкой. На крышечке той — младенчик кучерявый намалеван, да до того хитро, что куда часы ни сдвинь, младенчик энтот на тебя глядит. Вот наши с бабкой часы — дело иное. Их еще мой дед поставил, когда к бабке сватался по человечьему обычаю. Солидные оне, в дубовом коробе, медведями изрисованном. С циферблатой медной, которую мы дважды в месяц чистим, со стрелочками узорчатыми, с шишечками да прочими кунштюками.
Хорошие часы.
Бабка их страсть до чего любит… бережет… оно и понятно, что памятью они о муже осталися.
Но Михайло Егорыч про те часы не знал, а потому и разливался:
— Ныне же они иной точный инструмент готовят. Скажем, компасы аль навигационные махины… или иные какие механизмусы. Говорят, что в царском дворце стоит золотой павлин, который всю царскую еду пробует. И если почует отраву, то мигом закричит.
— Так и почует? — в этакое диво я не больно-то поверила.
— Тысячу ядов различить способен, — подтвердил Михайло Егорыч. — А еще есть такой механизмус, который царское повеление по всем городам вмиг разносит. Сидит при этом механизмусе маг обученный да стучит особой иголочкой по пластине. Оттого рождается волна, которая во все стороны расходится, и как доходит до иного города, так там другая пластина звенеть начинает. И иголочка сама по ней пляшет, а меж пластиной и иголочкой — бумага тонкая папиросная лежит. Вот на ней-то и выкалываются знаки, которые уже иной городской маг считывает.
Я только и могла, что головой покачать: неужто и вправду подобное возможно?
— А вот там, сударыня Зослава, видно и здание Акадэмии… да-да, те самые красные крыши, что над стеною поставлены. Это башни, которые еще при Болеславе Добром строили, чтоб собирать со всего миру талантливых детей да учить их магической грамоте. Тогда же Акадэмии были дарованы всяческие вольности…
Крыши я видела, острые, со шпилями, на которых красные звезды сидели. Издали они гляделись невзаправдошними, какими-то леденцовыми. И страсть хотелось высунуть руку в окошко, дотянуться до шпиля-палочки и обломать себе одну звезду. Тут я вспомнила, что не ела с раннего утра, а утром ела трактирную еду, потому как бабулины пирожки давным-давно закончилися.
На воспоминание это живот мой отозвался урчанием.
Ничего.
Потерпится.
— Студиозусы, если они, конечно, не отчислены, — продолжал меж тем рассказывать Михайло Егорыч, — не подлежат суду царскому. А ежели учинят какое непотребство, то город пишет жалобу, по которой в Акадэмии разбирательство устраивают. И там уже определяют меру вины.
Он замолчал, упершись в подбородок сложенными щепотью пальцами.
— Конечно, имелись прецеденты, когда студиозусы не просто шалили, но совершали самое настоящее преступление. Тогда их прилюдно лишали студенческого звания, запечатывали дар и передавали уже на цареву милость. К счастью, такое происходит редко. На самом деле Акадэмия занимает довольно-таки обширные территории. С каждым годом от основания их прибывало, поскольку каждый царь понимал, что сильна страна не только пушками да пушкарями, но и магами… что и показала последняя война.
Сказал и вновь замолчал.
Потерял кого?
Все тогда кого-то да потеряли… бабуля моя — деда… я — родителей… да только не век горю душу глодать. Божиня, чай, велела детям своим не слезы лить, а жить да жизни радоваться.
Только до чего тяжко порой исполнять ее заветы.
— Студиозусы не только учатся, но и живут на территории Акадэмии… если, конечно, будет на то их желание и ректорское дозволение. Иные предпочитают в городе и столоваться, и квартирку снимать… но ты, думаю, захочешь остаться.
Я кивнула: была бы печаль деньгу тратить, когда тебе все забесплатно дают?
О том мне тоже Михайло Егорыч поведал. Следовало сказать, что про Акадэмию он знал много и рассказывал охотно, а проведав, что я поступать собралася, вовсе обрадовался несказанно и с той поры именовал меня сударыней Зославой, будто бы я уже грамоту получила. Нет, приятно, что уж тут, но страсть до чего непривычно. Я-то по первости робела да краснела, но дню этак к третьему пообвыклася.
— Всего факультетов шесть, — меж тем продолжил Михайло Егорович. — Общей магии. Теоретической магии. Магии стихийной, разделенный на четыре кафедры. Факультет мертвых сфер. Целительства и нестандартных практик. И боевой. Вы, сударыня Зослава, полагаю, на целительский поступать будете?
Я об этом еще не думала, мне представлялось, что надобно добраться до Академии, а после оно уже само собою решится. О том я и сказала Михайло Егоровичу, который от энтих слов пришел в большое возбуждение.
— Вы в корне неправы, дорогая моя! — Он аж на седушке заерзал. — Категорически! От вашего нынешнего выбора зависит многое! Да что там многое! Вся ваша будущая жизнь!
Соседка тоненько засопела, приоткрыла глаза, но убедившись, что возок худо-бедно движется, вновь провалилась в полудрему.
— Вот, скажем, представьте, что человек, не имеющий к тому природной расположенности, пожелает целителем стать. Разве выйдет с того толк? И ему на всю жизнь мучение, и пациентам его — погибель…
Я задумалась: а ведь и верно… вот вспомнить Михася нашего, которого тятька евоный все хотел грамоте выучить, чтоб Михась не шкуры выделывал, а при управе боярской службу нес легкую, чистую. Да только не лезла наука в Михася. Уж пороли его, пороли, да природа свое взяла. Зато на отцово дело у него рука сразу стала. И нет во всех селах, что ближних, что дальних, такого мастера, который с Михасем сравнится. Он и за тяжелые бычьи шкуры возьмется, и драгоценную лису не спортит… как есть призвание.
— Или вот человек малосильный, допустим, попытается в боевики пойти… желание — оно-то ладно, да только куда ему потом, когда он только и способен создать, что шар-огневик? Или бывает еще, что родители желают видеть дитятко в ученых, а в нем сила кипит, не дает покоя… так что, сударыня Зослава, надобно хорошенько свой выбор обдумать. Вот чего вам от жизни надобно?
Чудной какой вопрос.
Того же, чего и всем людям.
Мужа доброго, деток справных, да чтобы дом — полная чаша, и житья мирного.
Так я ему и сказала. Михайло Егорович хмыкнул, взгляд кинул хитроватый да бороденку куцую в кулачок зажал.
— Экие у тебя желания… правильные.
— Отчего правильные?
Только за бороденку себя дернул и поинтересовался:
— А что ж ты, сударыня Заслава, за своими желаниями аж в Акадэмию поехала?
— Так я того… не за желаниями, я за женихом…
Михайло Егорович аж крякнул. И пришлось пояснить:
— В дома-то нету никого… нет, парни есть, да все…
— Не те, — задумчиво произнес он. — За женихом, значит… что ж, цель не хуже иных прочих. Во всяком случае, конкретная и честная. Но тогда, сударыня Зослава, тебе не на целительский факультет поступать надо. Там девки одни, парней раз-два да обчелся…
Замолчал Михайло Егорович, да только я и сама поняла. Где девок много, а мужиков мало, там грызня. Небось, замуж не только мне охота, вот и будут одна перед другой рядиться, казать свои стати да умения, пока край не потеряют. Видела я такое в позапрошлым годе, когда старостин молодший сын еще холостым был. Ох и грызлися помеж собой девки, что собаки за бычий мосел. А он, ирод такой, знай себе ходил гоголем да приговаривал, что самую лучшую выберет… долго ходил, пока батька евоный за хворостину не взялся.
Сам женку и подыскал.
Нет, не хочу такого…
— На факультет общей магии лишь бы кого не возьмут… теоретический… боюсь, сударыня Зослава, с некоторых пор сей факультет уже и не магический, пристанище для младших дворянских детишек, которым образование надобно, как этой карете пятое колесо. Но родители платят золотом. А золота, сами понимаете, мало не бывает.
Золото у меня имелось, но вот были и подозрения, что на учебу его не хватит…
— Тем более нынешний год… Стихия… тут надобно иметь ярко выраженную доминанту, которой у вас нет.
— Отчего ж нет?
— На ауре отразилась бы, — ответил Михайло Егорович. — Стихийники имеют весьма четкие метки, но силой вас Божиня не обделила. Остаются два факультета. Мертвых сфер и боевой… некромантия, подозреваю, вас не привлечет.
Я мотнула головой: уж не было печали с мертвяками возиться. Девушка я крепкая, конечно, но уж больно брезгливая…
— Значит, боевой… — Он окинул меня цепким взглядом, точно барышник лошадку. — А скажите-ка, сударыня Зосенька… как вас по батюшке?
— Вильгельминовна, — розовея, призналась я.
— Вот даже как…
— Зослава Вильгельминовна Берендеева, — я произнесла полное имя и глянула с вызовом. И что, что батюшка мой был не из наших краев? Он о той своей жизни и вспоминать-то не любил, повторяя, что ничего-то хорошего в ней и не было. Зато и прижился тут, и жил, пока не сгинул, за эту самую землицу и сгинул, как за родную.
— Берендеева… а дед ваш часом…
Я вновь кивнула.
— От и чудесно… просто замечательно, — Михайло Егорыч прям-таки разулыбался весь. — Смело идите на боевой… там вы точно себе жениха подыщете… там этих женихов — целый факультет.
И хихикнул так странненько.
— А если вдруг завернуть попробуют, то покажите им вот это. — Михайло Егорович протянул серебряную монетку с дыркой…

ГЛАВА 4
О столицах и первых сложностях поступления

— И позвольте узнать, откуда у вас эта… вещь? — Люциана Береславовна, мою монетку увидав, ажно с лица спала.
Правда, того лица на ней…
Но верно, сказывать надобно по порядку.
Возок наш остановился перед трактиром «Зеленая голова», однако же Михайло Егорович — вот любезный человек, не чета иным, — отсоветовал в нем нумера брать. Дескать, комнатки тесные, грязные и просют за них втридорога, думая, что ежели человек не из местных, да притомившийся с дороги, то ему недосуг новое пристанище искать. Михайло Егорович выловил мальчишку, каковых у трактира крутилось множество — от бездельники! — и велел проводить меня к «Вяленой щуке».
Там я и заночевала.
Признаться, спала крепко и мысли всякие пустые меня не тревожили. Проснувшись спозаранку, я и принялась готовиться к поступлению.
Проверила бумаги отцовские, взгрустнула слегка — он бы, верно, за меня порадовался…
Умылась студеной водицей.
Косу переплела.
И из дедова туесочка наряды свои достала, впервые пожалев, что взяла-то всего пять… три — простенькие, на каждый день, а два — уж на особый случай.
На споднюю тонкотканную рубаху надела горничную из алого шелку с рукавами в десять локтей. Самой подбирать их оказалось жуть до чего неудобно, но ничего, справилась. Запястьями узорчатыми сверху прижала, оно и ладно вышло.
Поясочком перехватила.
А сверху летник накинула, тоже красивый, из темно-зеленого переливчатого аксамиту, отрез которого еще моим тятенькой куплен был. Шили-то уже мы с бабкой, а расшивала я, как водится в Барсуках, самолично. Вот и вился по подолу вьюнок, поднимал робко розовые колокольчики цветов… помню, долго нитки искала, чтоб ложилось гладко да славно. А теперь от гляжу и понимаю, что не зря мучилася.
Ленты в косы.
Бусы в семь рядов на шею.
Перстни, серьги и венчик узорчатый. Кривые чеботы из бархату да на каблучке. Новехонькие, ни разу не надеванные… иду, и каблучки звенят-цокают.
Люд встречный расходится.
Сама себе не пава — лебедушка… не иду по мостовой — плыву… и плыла бы так до самой Акадэмии, да только энта мостовая уж больно грязною оказалась.
Да и идти неблизенько.
И солнце с каждою минутой выше подымается, щедрей припекает. А еще подумалось, что пока я пешью дойду, то у ворот Акадэмии очередь выстроится.
Пришлось брать бричку.
И главное, мужичок хитроватый попался, увидел меня этакою раскрасавицей и цену несусветную заломил — в полтора рубля серебром. Небось, не думал, что торговаться стану. А я что? Я ж, пусть и вырядилась, барыня барыней, так то неспроста, но по случаю. Деньгами ж раскидываться я вовсе привычки не имею.
Долго рядились.
Сговорились на десяти грошах.
И он после еще всю дорогу плакался, будто бы я его в разорение ввожу… но ничего, доехали аккурат к полудню. К самым воротам подвез. А ворота те распахнуты. И люду у них — великие толпища, небось, и на ярмарке ежегодной я столько не видела.
Аж сердце заняло.
Неужто все в Акадэмию собралися?
А мужичок знай себе в бороду усмехается: мол, не ждала, красавица?
— Дяденько, — я протянула ему на пять грошей сверх оговореного. — Сподмогните советом. А то ж совсем в ваших столицах потеряюся.
И лицо сделала жалостливое, едино слезу не пустила.
Он разом приосанился, бороденку рыжую всклоченную ручищей огладил и молвил так:
— Ты, девка, не пужайся. Народу тут много, особливо по нынешней поре. Но ищи студиозуса… вон хотя б того, — он указал на парня в черном коротком кафтанчике. — Видишь, по форме он… и с эмблемою на грудях. Значится, или студиозус, или из магиков кто. Вот к нему и иди, говори, что ты, мол, на экзаменацию документы отдать желаешь.
— Спасибо, дяденька, за ласку, — отвечала я и поклонилась до самой земли, небось, спина не переломится, а человеку приятственно.
— Эх, девка-девка… чего ж тебе дома-то не сиделось? — Дядька подобрел, хотя монетки все взял да в кушак упрятал.
— А остальные-то кто?
— Кто из родичей, вовнутрь-то только соискателей пущають. А иные соискатели не одныя, вот как ты, а с мамками-тятьками, бывает, что и с нянюшками, с холопами и холопками… вона, поглянь.
Он указал пальцем налево.
А там… возки один другого краше. И о двух колесах, и о четырех. И преогромные, с домину величиной, и крохотные, будто бы детские. С золочением, с червлением, с резьбою всяко-разною… а при возках тех иной люд вертится.
Тут и конюшие, и служивые с бердышами важно прохаживаются. И барыни в шубках одна перед другою красуются, ведут беседу неспешную, и бояре в высоких каракульчовых шапках стоят, истуканы истуканами. А промеж них суетится дворня. Кто с подносом, кто с коробом. С кувшинами запотевшими, со стаканами аль полотенчиками… и скачут помеж возков карлы шутейные, кривляются всячески.
— Это же ж…
— Бояре, — сказал мужичок да на землю сплюнул. — Только и им в Акадэмию ходу нет, а ты, девка, иди… и пусть Божиня за тобою приглядит…
Вышло все так, как мужичок и говорил.
Я ухватила того самого парня, в черном кафтанчике, и сказала, что, дескать, в Акадэмию, он только кивнул да вздохнул тяжко, видать, крепко умаялся.
— За мной, — велел он и пошел к воротам. И главное, что так ловко, угрем скользил меж людями, что я едва-едва поспевала. Меня-то пропускать не торопилися. Напротив, норовили то дорогу заступить, то локотком острым ткнуть, то прошипеть чего недоброго вослед.
Провел парень меня через калиточку и, махнув рукой на желтую дорожку, велел:
— Иди прямо. Никуда не сворачивай. Там и выйдешь к главному зданию.
Я и пошла.
Не особо спешила-то, потому как прелюбопытно мне было поглазеть. Там-то еще неведомо, как оно сложится-сойдется, вдруг да выпадет домой возвертаться. И станут меня спрашивать, что про столицу, что про Акадэмию. Так и чего сказать будет?
Шла… дорожка пряменькая.
Чистенькая.
Слева травка растет. И справа тоже… зелененькая, нарядная… пригляделась — клевер один. Хорошее сено вышло бы, да только незаметно было, чтоб туточки косили. Кусты еще заприметила дивные, что и не кусты будто бы, а конь вот зеленый стоит… или змей преогромный протянулся… попервости даже испужалась, а после поняла, что стригли их этак хитро.
Были тут и деревца, да какие-то махонькие, будто бы заморенные, и камушками вокруг еще обложенные… и сами каменья из земли торчали, то там, то тут, зубами гнилыми, мхом заросшими.
Так и дошла.
Что сказать, строения была огроменной.
Длинная, что общинный коровник, только и высокая. По краям — четыре башенки красных, а из крыши еще одна подымается. И на ней уже блестят на солнышке часы преогромные. Я так и стала, этакой красой любуясь. Вместо цифирей на том циферблате звери дивные, каковые, должно быть, на краю земли только и водятся, а стрелки узорчатые, кружевные будто бы. И самая тоненькая знай скользит по циферблату, скачет от зверя к зверю, время отсчитывает.
А над часами — четверик коней на дыбы поднялся. И голый мужик немалых статей повис на поводьях, должно быть, укорот коням дать желая. Но как по мне — не сдюжил бы… верно, оттого и мужика перекосило.
Во внутрях тоже было красиво, как в палатах царских. Нет, мне-то не случалось в них бывать, однако же ежели где и имелось подобное роскошество, то только там.
Полы каменные, гладкие да узорчатые. Стены — янтарные. И колонны числом в дюжину, тоже янтарем обложены, и свет сквозь островерхие окна льется, янтарь золотит… и ступить-то страшно. Хотя люди вон ступают смело…
— Помочь? — рядом со мною появился парень в черном кафтане, будто бы из-под земли выскочил. — Ты документы подавать? Я провожу.
От провожатого отказываться я не стала.
В этом благолепии и заблудиться недолго… вона людей сколько ходит-бродит с лицами презадуменными. Иные и губами шевелят, не то молятся, не то с собою спорят. Лбы морщат. За носы себя щиплют…
— Сначала надобно зарегистрироваться у секретаря…
Паренек был щупленький и верткий, что ерш. И волосы его, стриженные коротко, на голове подымались аккурат что иглы ершовые. Так и тянуло их пригладить.
Вел он меня быстро, и опомниться не успела, как встала перед дубовою дверью, после была другая дверь, и третья, и четвертая… и вскорости я уже сама со счета сбилась.
Заявление.
И еще одно.
И ходатайство, которое я писала с образца, дивясь тому, до чего гладенько оно составлено, так, небось, не каждый боярский писарчук сподобится.
Говоря по правде, от бумаг голова шла кругом.
Мне совали то одни, то другие, то третьи… и то писать надо было, то черкать, то еще чего… и когда я, наконец, добрела до экзаменаторов, сил на волнение уже не осталось. Я глядела на очередные двери, вновь же солидные, с резьбою и медными, начищенными до блеска ручками, и думала, что хоть пополам тресну, поступаючи, а сумею в энту Акадэмию пробраться.
Из упрямства свово урожденного.
И чтоб не зазря переведены были все те бумаги, мною исчерканные…
— Заходи, — раздался тоненький дребезжащий голосок, и из двери выглянул домовой. Был он под стать хозяйству, солиден без меры, важен. И длинный красный нос драл в гору, и всем видом своим выказывал ко мне, гостье, неуважение. Оно и верно, меня-то пока уважить не за что, да только и ему, хозяину, в этакой манере чести немного. — Ну, чего встала?
И кулачком еще пригрозил.
Смотрю, совсем они туточки страх потеряли. Но промолчала, покачала головой укоризненно и вошла. А как вошла, то и обомлела.
Камень?
Камень как есть, да только не теплый янтарь, и не мрамора, которую я тоже успела повидать и пощупать сумела, нет, нынешний камень был полупрозрачным, точно и не камень — лед. И неуютно стало… холодно… окна закрыты, а будто бы сквознячком по ногам тянет… и холод пробирается, что сквозь летник, что сквозь рубахи. Запястья и те заледенели. А бусы — что рябина мерзлая, инеем покрылись.

ГЛАВА 5
Про экзамены и экзаменаторов, а также ущемление прав по сословно-половому признаку

— Девушка, вы там долго стоять собираетесь? — раздался скрежещущий голосок, и я очнулась.
И вправду, встала, что баран перед воротами, осталось только рот от удивления раззявить, и совсем ладно будет.
На ковер, бело-синий, узорчатый, я ступила смело. Хотя и сквозь ковер, и через чеботы, чувствовался тот самый, нездешний холод.
А ковер лег дорогой от дверей к окнам.
У окон столы стали широченные. А вдоль них — лавки протянулись, застланные мехами плотно, густо. Экзаменаторы и вовсе в шубах сидели.
И шубейки-то не из простых.
Вон женщина, по виду ну чисто боярыня, в чернобурку кутается, а рядом с нею мужик сидит преогромный, что камень-вывертень, который еще с тех времен остался, когда Святогор-горошек со Змеем землю делили. Говорят, этакие камни по всей границе стоят. Некогда великой силы полны были, берегли землю Росскую, да, видать, поиссякла сила.
Не уберегли.
Лицо у мужчины безбородое, будто голое. И брови черные лохматые на нем глядятся жутко, за ними и глаз не видать.
К нему сухонькая старушка жмется, что ива к старому дубу, и вид у старушки ласковый, глядит на меня, улыбается, а глаза мертвые. Я руки за спиной кукишем скрутила. От этаких взглядов и волос сыпаться начинает, и кожа вянет, а то и вовсе ночные сны дурными становятся. А шуба у старушки самая богатая, из темных, почти черных, соболей. И накинута этак на плечики легко, так, что видно и платье, расшитое скатным жемчугом, и ожерелье-нагрудник, и широкие, не чета моим, запястья.
— Значит, ты, деточка, в Акадэмию поступить решила? — заговорила она, а голосок-то оказался звонкий, детский будто бы, никак краденый.
Слышала я о таком, когда колдунья-чернодейка подсовывает дитяти дудку из мертвой березы, изнутри вересковым медом мазаную. Вот голос-то на мед и выманивается. А колдунья его опосля и выпивает, а дитяти свое хриплое карканье отдает, если не хуже… бывает, что и немеют дети, и маются опосля всю жизнь.
Нет, не понравилась мне эта старушка.
А девка, по правую руку ее сидевшая, тем паче. Эта в шубы-то закуталась по самый нос, а нос оказался длинен невмерно и еще широк. Оттого и казалось, что нет на этом лице ничего, помимо носу. Зато он был зело подвижный. То шмыгнет, то складочкой пойдет, то вовсе покрасневший кончик его, на котором проклюнулось зерно бородавки, круга опишет, будто бы девица принюхивается.
Чего чует?
— Отвечай! — велела она и по носу ладонью мазнула. — Не тяни время… и без того умаялись уже.
Голос ее я узнала, тот самый, скрипучий, точно ставни несмазанные.
— Тише, деточка, — старушка к ней и не повернулась. — Не видишь, девушка оробела. Пусть успокоится, придет в себя… а ты, милая, не чинись, ближе подойди.
И пальчиком меня поманила.
Пальчики тоненькие.
На них — колечки с каменьями, на каждом по два, а то и по три, и каменья переливаются, искрятся. Я только и сумела взгляд отвести, у самого стола оказавшись.
Это что такое было?
— Не сердись, Берендеева дочь…
— Внучка, — поправила я.
— Берендеева внучка, — старушка вновь усмехнулась, да только глаза ее не отжили. — Я лишь хотела избавить тебя от ненужных страхов…
— Я не боюся…
— Вот и ладно. Тогда, будь столь любезна, подай бумаги Мирославе.
И девка со скрипучим голосом руку протянула. У нее перстенек был только один, да и тот без камня, простое колечко на мизинчике.
Папку с бумагами, мне врученную, я протянула не без опаски. Видно же, что характера сия девка самого препаскудного. А ну как учинит какую каверзу?
— Зослава… Вильгельминовна, — сказала девка, пролистав мои бумаги. — Из села Большие Барсуки… Божиня милосердная… Большие Барсуки…
И перекривилась, будто бы чего непристойного прочла. А что? Село как село. Немаленькое, за между прочим. У нас и храм свой имеется, и гостинный дом, в котором, правда, гости случаются нечасто, затое есть где собраться и старикам, и молодым зимою, гистории всякие послушать, песни попеть или в игры сыграть…
— Напрасно, Славонька, кривишься, — сказала старушка, в голосе ее ледок зазвенел. — Не всем же столичною родней хвастать.
Мирослава вспыхнула.
— Дамы, — мужчина покачнулся, а мне подумалось, что ежели он вдруг повалиться вздумает, то стол энтот его не выдержит, хоть и дубовый, солидного виду. — Давайте уж делом займемся. А вы, девушка, кладите руки на шар.
И пальцем ткнул в энтот самый шар, выточенный из того же камня-стекла. Был шар невелик, с телячью голову, да только холодком от него тянуло крепко.
Руки? Так и отморозить недолго.
— Не надо бояться, деточка. Мы лишь измерим уровень твоей силы.
Да не боюся я! Не пужливая уродилась. И шар обеими ладонями накрыла.
— Хорошо. А теперь глаза закройте.
Закрыла.
— И попытайтесь его согреть.
От это дело не из легких. В руках — не шар, живая поземка, которая за руки эти кусает, пробивает кажный пальчик сотнею игл. И бросить бы, да только я бросать дело на половине не привычная. Шар сжала, зубы стиснула.
Согреть?
Согреет.
Жар рождался внутри.
Как в кузнечной печи… как в черной яме, в которой ходит болотная руда, прежде чем прольет слезы сырого железа… и этот жар плавит меня саму.
Одолеть норовит.
Да только не на ту напал. Я губу закусила, верно, до крови, потому как стало во рту солоно. И шар треклятущий держу, лью в него новорожденное пламя. Тесню холод…
— Достаточно, — раздался над самым ухом глухой рокочущий голос. — Мирослава, отметьте, пожалуйста, что испытуемая подняла планку до седьмой ступени… даже восьмой.
— Седьмой, — упрямо проскрежетала Мирослава.
— Если вам так будет легче.
Я глаза открыла.
Шар был… желтым? Янтарным. Да с переливами…
— Восьмой, седьмой… — проворчала женщина в чернобурках и, вытащив из муфты руку, поднесла ее ко рту. — Какая разница… для целительницы и третьей хватит. Заканчивайте уже… собеседоваться.
Говорила она томно, негромко, однако же на слух Зося не жаловалась.
— А я не к целителям пойду. — Руки жгло, и ладони покраснели, будто бы я их и впрямь в печку сунуть глупость имела.
— Куда еще? На отделении общей магии конкурс высокий. И там вы, милочка, уж простите, не пройдете. Сила-то у вас имеется, да к ней и знания надобны…
Я мотнула головой.
— К теоретикам? — женщина вытащила другую ручку, беленькую холеную, с ноготочками розовыми, аккуратными.
— К боевикам… — Я и подбородок задрала, чтоб выше казаться, хотя ж рост мне Божиня дала не девичий… небось, в нашем селе выше меня только Миклухо-кузнец, да и то на два пальца всего.
— Куда?
Мирослава хихикнула.
Мужчина поднялся. А поднимался он неторопливо, будто бы и вправду из камня выточенный. И шуба медленно сползала с широких его плеч.
— Дурная шутка, — пророкотал он.
— Я не шучу, дяденька. — Я глядела на него снизу вверх и думала, что, небось, мой дед был таким же… преогромным… и люди сперва крепко его опасалися, пока не поняли, что норову он спокойного. — Я…
— Не шутишь, стало быть…
Он обходил меня кругом, ступая мягко, неслышно.
И сам себе ответил:
— Не шутишь… что ж, Зося, возражений не имею.
— Фрол Аксютович! — воскликнула женщина, тоже поднявшись. — Вы это серьезно?!
Он лишь пожал плечами, а у меня прям от сердца отлегло, преисполнилась я уверенности, что теперь-то точно поступлю.
— Вполне. Не вижу причин для отказа.
— Но она же… она же женщина!
— Айиры тоже женщины. Но воюют. И учатся. Напомнить прошлогодний выпуск? Там их четверо было.
— Исключение!
— Где одно исключение, там и другое. — Рокочущий его голос заполнял зал, и стены его темнели, будто бы не по нраву им, стеклянным да холодным, был Фрол Аксютович.
— Но… но она же…
— Вы спешите, дорогой Фрол, — сладенько пропела старушенция, которая вставать и не подумала. — Сами подумайте, какой скандал разразится… чтобы простая девка, холопка, почитай, вчерашняя…
— Я не холопка, — ответствовала я и кошель стиснула.
— Конечно, конечно… из вольных, деточка, холопам тут делать нечего…
— И не из вольных.
Отцовские грамотки я протянула Фролу Аксютовичу, в котором углядела человека серьезного да ко мне расположенного. Этакий не станет пакостить зазря.
— Интересно, — он развернул пергамент пальцем. — Весьма интересно…
— Да что там может быть интересного!
Женщина подошла и требовательно протянула руку.
— Надо же, — произнесла она спустя минуту. — А вы у нас, выходит, долусийская княжна…
— Быть того не может! — носатая Мирослава тоже вскочила, но тут же опустилась на лавку.
— Отчего не может… может… все законно. Свидетельство о браке… заключен, как и положено, в двух храмах… патент офицерский… выписка из геральдической книги… перевод, заверенный по всем правилам… и вновь выписка… гербовый договор… титул ее батюшки принят Царскою палатой, а значит, все законно.
Фрол Аксютович протянул бумаги мне.
— Это ничего не меняет, — женщина в чернобурке развернулась на пяточке. — Вам ли не знать, что в Далусии князей больше, чем собак бродячих. Любой оборванец при шпаге вам о великих предках расскажет…
— Пусть так, но и по нашим законам девушка княжна… хотя мне, признаться, едино. Мне ли вам напоминать, любезная Люциана Береславовна, что по уставу Академии все студиозусы равны?
— Еще скажите, что и вправду в это верите?
Он хмыкнул, не пойми, не то согласился, не то наоборот, но больше ничего не сказал. А Люциана Береславовна одарила меня раздраженным взглядом.
— Милочка, вам все же лучше в знахарки пойти…
Вот чего я никогда не любила, так это того, когда мне указывали, чего мне лучше будет. Тогда-то отцова кровь, кипучая, и просыпалась.
— Нет. — Я подбородок подняла.
Быть может, энта самая Люциана Береславовна и колдунья немалое силы, и боярского роду старинного, а все одно, не хозяйка она мне.
И жизнь не ее, моя решается.
— Деточка, подумай… чего тебе среди боевиков-то делать?
Я прикусила язык: сдается мне, что не оценят тут правды, а лишь поводу для отказу сыщут. Уже вон ищут. Хмурится Люциана Береславовна, стучит коготочком по столу. Улыбается недобро Мирослава. Старушка глаза прикрыла, только пальцами шевелит, будто паучиха старая паутину плетет.
И разом похолодело внутри.
Нет уж. Не отступлюсь. И пальцы сами веревочку нашарили, на которую я монетку дареную подвесила, для надежности, стало быть.
— Вот, — сказала я. — Возьмитя. А я все одно боевиком стану…
И Фрол Аксютович усмехнулся, показалось, с пониманием…

ГЛАВА 6,
в которой все же таки решается судьба Зославы

Ох и не по нраву им пришлася монетка.
Мирославу перекривило аж, навроде того мужика мраморного, который коней держал, старушка налилась нехорошею краснотою, за сердце схватилася, заохала.
Люциана Береславовна и вовсе сделалась бледною.
— Все равно, — сказала она очень тихо, да только слух у меня от деда, а он в стоге сена мышиное гнездо по шубуршанию вытрапить способный был. — Это… невозможно!
— Будто бы у нас есть выбор, — так же тихо ответила старушка.
— Он… он окончательно потерял край! В конце концов, этот его поступок… он явно свидетельствует о душевном нездоровье…
— Аккуратней, милочка. И у стен есть уши… но куда печальней то, что у нашего Мишеньки имеются покровители…
Старушка подняла меховой воротник, и речь ее сделалась вовсе неразличима.
— Но они разумные люди… и быть может, задумаются над тем, что слишком уж потворствовали его прихотям…
— И вы хотите сказать, что… — Люциана Береславовна склонила голову, разглядывая меня с этаким интересом. — Нет… все-таки это как-то совсем уж чересчур…
— Отчего? Мы лишь подчиняемся его воле…
— Но наследник престола и это… простите, недоразумение… на одном курсе…
— Именно, дорогая моя… недоразумение, которое, полагаю, в самом скором времени будет улажено.
Ох и не нравился мне энтот разговор. Вот вроде и слышу каждое словечко, а все одно ничегошеньки не разумею. Только чую, что не след мне от этаких беседов добра ждать.
— В следующий раз он, возможно, будет лучше думать, кому давать рекомендации… — Люциана Береславовна подвинула монетку ноготком и, обратившись уже ко мне, голосочком сладеньким произнесла: — Это в корне меняет дело! И если вы уверены…
Не уверена.
Ни на грошик.
Да только не отступлю, потому как упрямая… и гордость княжеская, каковая прежде спала крепким сном, вдруг очнулася. Не могу я. Не сейчас. Не перед ними.
И я кивнула.
— Уверены… что ж, тогда, быть может, сразу и решим вопрос со специализацией? — Люциана Береславовна соизволила одарить меня улыбкой, да от той улыбки пожалуй что и вода в речке замерзнуть могла. — Какое направление вас привлекает?
— А… какие есть?
Зажмуриться бы да и представить, будто бы я дома. Сижу на лавке, семки лузгаю да с девками о своем, девичьем, беседы веду, неспешные, важные. А бабка в доме хозяйствует и разговор наш слушает. Завсегда слушает, только я о том подруженькам не сказываю, обидятся еще.
Бабка ж, она не специательно, а потому как слух у ея такой же вострый.
Зато и самовару она сама б затеяла, и кликнула бы всех…
Эх, хорошо дома…
— Всякие есть, — ответствовала мне Люциана Береславовна с тою же сладенькой усмешечкой. — Есть кафедра драконоборчества…
Я покачала головой: откудова в Барсуках драконам взяться? Нет, мужики поговаривали, что в тот год, когда война только-только отгремела, в наших лесах поселился змейник да повадился скот таскать, баб пугать. Вот старосте и пришлося облавою на него идти, пока он, подросши, на людей не перекинулся.
С того змейника все нашие, кто в облаве шел, пояса себе поделали.
Бабка и мне справила, хороший, гладенький да крепкий, такому сто лет сносу не будет. Но то ж змей, а драконы… драконы с виверниями в горах обретаются, которые от наших Барсуков далече. Я же опосля учебы домой возвернуться хочу.
— Значит, не устраивает…
Милослава тож заулыбалась, гаденько так…
Фрол Аксютович тяжко вздохнул и сам заговорил, видно было, что не по нраву ему этакая экзаменация, да только супротив баб он рта не откроет. Оно и верно, с бабою злою спорить, что кошку голыми руками ловить. Может, и не задерет до смерти, да потреплет знатно.
— Есть еще кафедра борьбы с нечистью. Там учат, как упокоить упыря или вурдалака, управиться с ожившим покойником. Одолеть мавку или мару…
Вот он говорил спокойно, только на меня не глядел. И я вновь головой покачала: упырей с вурдалаками в Барсуках отродясь не было, а если вдруг и объявятся, то с ними и без Акадэмии разговор короткий. С мавками наш люд ладит, и с русальницами…
— Есть кафедра средств и методов защиты от магии и магических созданий… думаю, она вам подойдет.
И я вновь кивнула.
А что? Чем плохо? Дом-то завсегда охота оборонить…
— Вот и славно, — старушка подавила зевок. — Будем считать вопрос закрытым.
И ручкой этак махнула, мол, можешь, Зосенька, идти…
Я и пошла.
— Погоди, — пророкотал вслед Фрол Аксютович. — Найдешь кого, скажи, чтобы к общежитию проводили…
Найду.
Как-нибудь да не заплутаю.
Вышла я через другую дверь, за которою узкий коридор обнаружился.
— Ну, — недовольно поинтересовался домовой. — Чего встала? Иди уже…
Я и пошла.
Только почти сразу и остановилась, за стену ухватилася, потому как вдруг разом колени ослабли и такая немота на все тело накатила, что спасу нет.
Закричать?
Так и слова не смогу вымолвить, сердце то колотится, то обмирает, перед глазами мушиный рой пляшет. В ушах гудит. Ни руки поднять не могу, ни пальчиком даже шелохнуть.
— Присядь, — велел кто-то и в плечо толкнул, я и упала… упала бы, когда б не лавка, у стены поставленная. На нее и плюхнулася, к стеночке прислонилася.
Помру.
Как есть, Божиня, помру… и в вырай ли попаду аль в огненную реку, где Змей грешные души жреть… в огненную реку никак не хотелося.
— Ты вдыхай глубоко, через нос, — говорил кто-то и по щекам хлопал, легонько этак, а я все вдохнуть силилась. — Давай, а то не отпустит…
Дышала.
Так дышала, что аж груди ломить стало, и ребра заныли, и закашлялась, и кашляла так, что пополам согнулася, а откашлявшись, поняла, что полегчало мне, и крепко.
— Спасибо, — сказала я, а после только глянула на того доброго человека, который мне сподмогнул.
Парень.
Высоченный такой. И в плечах широкий, и лицо белое, чистое… нашим бы девкам понравился. Волосы только длинные отрастил, впору самому косу плести. А он стянул шнурочком кожаным. На шнурочке том — серебряные обережцы болтаются.
Одет же скучно, в черный кафтанчик, что и у всех, только у него — поношенный крепко, и на рукаве — латочка квадратная, аккуратненькая. Черные штаны с кожаными кругами на коленях, небось, тоже продралися. И сапоги истоптанные, некрасивые.
Небогатый, сразу видать.
— Новенькая? — спросил, присев рядом. — Долго что-то они тебя мурыжили. Замерзла?
Я кивнула, поняв, что и вправду продрогла до самых до костей, а то и глубже. И теперь холод отзывался дрыжиками.
Зубы клацали.
Пальцы тряслись.
Красавица, нечего сказать…
— На от, выпей, — парень протянул флягу. — Чай это с малинкой. Быстро согреет.
— Спасибо.
Выпила.
Чай и вправду хороший, духмяный, и тепло от него по всему телу разлилось-расплылось…
— А ты тут…
— Дежурю, — сказал он. — Ловлю тех, кому плохо становится. Еще Весь есть, но он отошел… вернется скоро. А ты…
— Зослава, можно Зося. Меня все так называют.
— Я — Арей.
И замолчал настороженно.
— Красивое имя… нездешнее…
— Азарское…
А теперь понятно, отчего молчит. Небось, после войны азаров туточки крепко не любят, и ему доставалося…
— Не больно-то ты на азарина похожий.
— В отца пошел, — сказал сухо, зло даже. И голову вскинул. А я себя укорила: негоже так с человеком говорить. Он-то мне помог, усадил, чаем напоил.
— Арей… а с чего это я тут вдруг… — Поглядела на свои руки и подивилась, до чего страшными сделались они, не белые — серые, а ногти и вовсе посинели, будто у мертвяка. — Ох ты ж, Божиня…
— Пройдет. — Арей присел рядышком и, руку взяв, тереть принялся. — Это комната такая, силы тянет, что магические, что живые. Видела, каким камнем обложена?
Мне было неловко, хотя ж ничего-то дурного он не делал.
— Погоди, их размять надо, а то видишь какие пальцы? Если размять хорошенько, то потом набегаешься по целителям. Белынь-камень на проклятом острове добывают… там, говорят, ничего живого нет, да и неживого. И люди там тают быстро, оттого и ссылают на тот остров самых страшных лиходеев, какие только есть. А глядят за ними маги-отступники. Им-то за год, на острове проведенный, все грехи прощаются… только тот год редко кто выдерживал.
Он говорил тихо, а в глаза отчего-то не глядел.
— Здесь две комнаты с белынь-камнем. Зал экзаменационный и карцер…
Щека его дернулась.
И мне вдруг захотелось погладить Арея по волосам. Вона, рядышком макушка, руку протяни… только как бы не обидеть.
— А зачем они тут…
— Чтобы посмотреть, сумеет ли человек дар раскрыть хоть сколько бы… и поберечься… было дело, огневик так разволновался, что с пламенем не совладал. Если бы не камень, спалил бы весь зал… стихийники — они очень неустойчивые, а боевики часто злятся и не всегда себя контролировать способны. Специфика такая.
Он поднялся.
— Сама-то до общежития дойдешь?
Кивнула.
Слабость отступила. И ноги держали. И голова кругом не шла, и только в сон клонило, но ничего, вот дойду до этой их общежитии…
— По коридору прямо. А там — по дорожке. Красное пятиэтажное здание. Не пропустишь…
— Спасибо тебе!
Поклонилась бы, да только показалось вдруг, что не по душе придется новому моему знакомцу этакая любезность… ничего, после найду, как отблагодарить.
Небось, в нашем роду добро забывать не принято.
Как и зло.

ГЛАВА 7,
где рассказывается о Зосиной жизни, а также о ее семье

Поселили меня под самою крышей.
Пять этажей.
Лествица широченная со ступенями крутыми.
И комендантус, сурьезного вида мужчинка в красном долгополом кафтане, долго вздыхал, на меня глядючи. А так хитро глядел! То левым глазом прищурится, то правым.
Губы вытянет.
Причмокнет.
Пятерню в бороду сунет, а она и без того всклоченная, неопрятная.
— Вот и чего с тобою, девка, делать? — спросил он, как будто бы я знала. — Боевики все на пятом этаже обретаются, да только женских покоев там нетути. Цельную комнату тебе одной отдавать?
Покачал головою и вновь за бороденку свою принялся.
— Таки не боярыня, чай… и немашека комнат лишних. Никак немашека…
Он вновь губами причмокнул, каковые были крупными, розовыми и лоснились еще.
— Стало быть… стало быть, одно остается…
А по ступенькам комендантус скакал бодро, козликом молодым. Со студиозусами, когда встречались на пути, вел себя по-разному. С одними раскланивался, других будто бы и вовсе не замечал, а третьих увидав, хмурился, бороду свою мочальную дергал. Однако же люду в доме энтом, который сперва показался мне огроменным, едва ли не больше Акадэмии, оказалось на диво немного.
— Это сейчас, — ответил комендантус, когда я решилась вопрос задать. — Вот вакации закончатся, тогда и приедут… идем. Умывальни в подвалах. Читальная зала и столовая — на первом этаже. Там же — комната для отдыха и игр. Хотя… она для боярских детей, с тебя и читальной залы будет.
С лестницы он свернул в узенький коридорчик, в котором пришлось пробираться бочком, благо был он невелик и заканчивался не тупиком, но обшарпанною дверью. Такую в Барсуках и на скотный двор не поставят.
— На. — Комендантус снял с пояса связку с ключами и, перебрав все, вытащил один, кривой да поржавленный. — Владей. Уберешься сама. И за порядком дальнейшим на вверенной тебе территории тоже сама следишь. Снедать будешь в столовой. В комнате скоропортящихся продуктов не держать. Конечно, ежели на стазис-ларь расщедришься, то дело иное… тряпки в каморе возьмешь.
Он указал на соседнюю дверцу.
— Белье домовой опосля принесет. Меняем раз в две седмицы. В остальном усе просто: не пить, не шуметь… девок…
Он поперхнулся и исправился:
— Мужиков гулящих не таскать.
— А есть такие? — Про девок гулящих мне слыхать доводилось, но чтоб мужики этаким делом промышляли…
— Это столица! — комендант ткнул пальцем в мой живот. — Тут есть все…
И ушел.
Я же осталася в закуточке с ключом в руке.
Что сказать… в этакую комнатушку только мышей и селить. Узенькая, зато с окошком, в которое самонастоящее стекло вставлено. Толстое, прозрачное.
То бишь некогда оно было прозрачным.
Я провела пальцем по стеклу и вздохнула: если тут и убиралися, то не в нынешнем годе.
Клочья пылищи по полу гуляют, углы паутиной затянуло плотно, густо. А железная кровать, красивая, с шишечками, и вовсе ею заросла. И то сказать, что помимо кровати в комнатушке энтой был крохотный столик и закуточек, в котором я обнаружила таз с рукомойником да ночную вазу прехорошенькую, в цветы расписанную… и куда ж мне ее носить-то с пятого поверха?
Это я у домового и спросила, когда заявился с бельем — и матрацу принес, соломой набитую, и подушку, пусть и скуденькую, легенькую, да все лучше, чем ничего. Зато простыночки накрахмаленные, накатанные до гладкости и пахнут хорошо.
— Деревня, — укоризненно покачал головой дедок, выглядевши не в пример дружелюбней того, акадэмического. — Тут центральная канализация. Ничего и никуда носить не надобно. Гляди.
Он взял кувшин и плеснул в ночную вазу.
Что-то скрежетнуло, и водица разом исчезла.
Вот оно как… а куда ж все девается-то?
— В подвалы, в чаны специательные. — Домовой огладил круглый живот, который был, однако, не столь велик, чтоб им можно было похвастать. Видать, хлопотно ему тут живется, оттого и не растут ни живот, ни борода… — С тех чанов опосля на поля, для удобрения-с.
Это я уже разумела.
И домового за науку поблагодарила от чистого сердца. Хлебом бы угостила, да не взяла с собой свежего… надо будет в столовой их глянуть, авось и сыщется кусочек для дедушки.
С домовыми я завсегда в ладу жила, оттого и дом наш был доглежен, и пироги ходили ладно, и молоко не кисло, а когда и кисло, то по просьбе. Сыры у бабули получались знатные, этаких во всей деревне не сыскать. А про квас и вовсе молчу.
— А ты, гляжу, девка рукастая. — Домовой прошелся по комнатушке, которую я худо-бедно привела в порядок. — Не чураешься грязное работы… не то что иные… хочешь, Зося тебе половичка принесу? Из списанных… там дырочка малехонькая, заштопаешь…
Конечно, я хотела.
Нет, ежели бабке отпишусь, то пришлет она мне и половичков узорчатых, и занавеси на окна, те, с георгинами, которые я самолично расшивала, и покрывало на кровать, и подушки… и многое иное, да только пока оно соберется, пока дойдет…
Принес он и не только половичок…
— Ты, Зося, на иных не гляди… взяли себе моду… дескать, князья оне… бояре… а значится, ручков своих белых пачкать не моги… а им тут прислужниц нетушки, вот и бесятся… то это надобно, то другое… ты, Зосенька, главное, их не слухай. Будут говорить, что, значится, это обычай в Акадэмии такой, чтоб одни студиозусы другим прислуживали, не верь. По уставу вы все меж собою ровныя…
— А как бы это мне на устав сей глянуть?
Чует мое сердце, что неспроста этакое упреждение домовой сделал.
— Отчего ж не глянуть, принесу тебе книжицу, читай…
И вправду принес, и устав, и поднос цельный с едой. Был тут и сыр козий, и мясо вареное, щедро рубленою зеленью посыпанное, и расстегаи с рыбой, и кувшин холодного взвару.
— Благодарствую, — сказала я домовому, как оно по чести водится. — Но и вы, Хозяин, не побрезгуйте, разделите со мною хлеб гостевой…
Разулыбался он, довольный, что я верное обхождение знаю, и отказываться не стал. Ели мы молча, неторопливо, как оно меж их народа водится. Аккуратно, чтоб ни крошечки хлебной на стол или же, упаси Божиня, на пол не скатилось. И лишь когда разлил Хозяин взвар по высоким узорчатым кубкам, которые вытащил из-под полы, тогда и нарушилось молчание.
— Спасибо тебе, сударыня Зослава, за приглашение. И раз уж ты столь ласкова к старику, то, может статься, попотчуешь его и рассказом?
— И об чем же поведать тебе, добрый Хозяин?
— А о себе и поведай. Откудова ты родом… из каких краев, в какой семье росла…
Что ж, добрый Хозяин в своем праве, а мне стыдиться нечего.

На свет я появилась в жнивне-месяце. Хорошая пора, горячая. Зерно уж клонится к земле, оттого и спешат снять его, идут на поле с холодным железом, со свежею требой земле-родительнице, и кланяются, льют пот, что слезы, гонят хлебного волка от краю до краю…
Однако же не о жатве беседа наша.
О семье моей.
И сказывать, верно, надобно с бабки и с того, как село наше едва вовсе пепелищем не стало. Она о том вспоминать не любила, оно и ясно, но порой и на нее нападала тоска глухая по деду, тогда-то гишторию и говорила свою.
В те времена, когда бабка моя только-только в девичью пору вошла, азары в набеги частенько ходили. Много их родила степь, да только прокормить не могла, вот и выплескивалось дикое азарское море на паши берега, разбивалось на ручьи и ручейки, летело, скакало многоногим чудищем.
И Змеев вал уже не был преградой.
Многие беды несли с собой азары.
Смерть сидела в тулах их. А горе рядышком бежало, за стремя ухватившись… и не было, почитай, во всем царстве Росском человека, у кого б не погиб родич от азарское стрелы аль в полон не был угнан. Плакали люди, молили Божиню, да только без толку. Вновь да вновь погребальными кострами поднимались к небу что деревеньки, что села, что целые города.
И Барсуки не минула участь сия.
Бабка про набег тот сказывала скупо. Налетели спозаранку. Огненными стрелами хаты обсыпали, мужиков, кто за оружие схватился, порубали, а кто не успел, тех скрутили. Говорила, что потешались они, когда людей ловили… кого на копье возьмут, а кого и сетью опутают… говорила и лицом темнела.
Сама-то она в лес успела выскочить, но псы азарские дело знали, встали на след. И быть бы бабке моей или мертвою, или полонянкой горемычной, да бежала она, ног под собой не чуя, вот и выбежала к запретной поляне, на которой камень старый стоял… там-то ее дед и повстречал.
Глянулась она ему чем-то, ежели вступился.
А может, просто пожалел девку человеческую, потому как и звери на жалость способны… заломал он собак. И азар, тех, которые по следу пошли…
Она на той поляне три дня провела.
Возвращаться и боялась, и стыдилась: она-то уцелела, не то что иные люди… правда, опосля добавляла, что никто уцелевших не виноватил. За счастье было спастись.
Этаких, спасшихся, осталось едва ли с дюжину. Да все то бабы, то дети горькие… и сгинули бы взимку, когда б не дед. Нет, опосля-то и иные возвертаться стали. Азары те, когда полон гнали, на княжие войско наскочили. Бойка была. Многих тогда порубали, что азар, что княжиих людей. Но полонян отбили. Бабуля повторяла, что добрый князь был, только каждого третьего в холопы примучил, а мог бы и никого не отпустить. Но по мне та доброта мало лучше полона азарского. И то, не столь уж велика разница, где воли лишаться, у нас аль в степях…
Главное, что пока люд с того полону в Барсуки возвертался, дед успел хату поставить, ту самую, которая ныне общинным домом стоит. Бабы зерно худо-бедно собрали, он же каждый день на охоту ходил, носил что оленей, что лосей, а однажды и вовсе тура поднял.
Бабка сетовала, что сам поранился крепко…
Слег.
А она за ним ходила. Тогда-то и поняла, что привязалась к нему всем сердцем, что вовсе не боится нечеловечьего его обличья. И он бабку мою крепко любил, баловал…
Вот только Божиня лишь одного ребеночка им послала. Дед говорил, что среди берендеев редко бывает, когда больше. И в матери моей души не чаял, избаловал ее вконец.
Матушка моя долго невестилась, женихов перебирала, да не нашла никого по сердцу. Бабка боялась, что по-за гордости своей останется Берендеевна бобылкою, да сама взялася свадьбу сладить, но матушке моей сие не по нраву пришлось. Вот и сбегла она судьбинушку искать… и нашла… году не прошло, как вернулася с мужем. Да не просто мужем — князем цельным. Правда, сам он смеялся, что все княжество евоное — на клочке пергаменту. А из сокровищ в нем — кошель пустой да сабля. Но с дедом они поладили…
Помню их.
И матушку свою… и отца… и деда, как сажал на колени да сказки рассказывал, свои, берендеевы, которые обыкновенным людям глухим ворчанием чудятся.
Столько лет уж минуло, а будто бы слышу его голос, и каждое словечко помню. И теплоту рук огромных… и то, как садил меня, малую, на ладонь, подымал к самому потолку. А я смеялась от счастья, что была выше всех…

— Сгинули? — спросил домовой, смахнувши слезинку кончиком бороды.
— Сгинули… как полетела стрела царская, весь люд супротив азар созывая, так и пошли… дед мой, и отец… и матушка за ним. Она дедову науку воеву крепко знала. А меня вот бабке оставили…
Я замолчала, горько было вспоминать тот вечер.
И вновь чудится, будто бы отцовы усы, пропахшие табаком-самосадом, щеку щекочут…
— Не грусти, княжна моя, — он подкидывает меня и ловит. — Вот поглядишь, вернемся, привезем тебе гостинцев. Чего хочешь?
Мать улыбается, только я, пусть и мала годами, да вижу, что улыбка эта — не от сердца. Бабушка и вовсе плачет, уткнувшись в дедово плечо, а он гладит ее да говорит тихонько.
— Возьми меня с собой… — Я хватаю отца за руку.
— Маленькая еще.
— Не маленькая!
Он же, шагнув к стене, одним движением вогнал меж бревен нож свой, с гербовой печаткой, и сказал:
— От как дорастешь до рукояти, тогда и возьму…
…Четырнадцать мне стало, когда доросла.
— Тогда многие сгинули, — сказала я домовому.
— Так-то оно так…

ГЛАВА 8,
в которой Зослава сводит знакомство с иными студиозусами и понимает, что не все в Академии происходит согласно уставу

Встала я засветло, по давней привычке, и только глаза открывши, вспомнила, что нет в том нужды. И в одночасье взгрустнулось. Вспомнилась и бабка, и корова Пеструха. Кто ее доит-то? Кто на поле гонит, повязавши на шею ленту с зачарованным бубенчиком? Пеструха — корова важная, не шалит, что иные, но и ступает — барыня барыней, только башкою рогатою с боку в бок поводит, кивает милостиво. И никогда-то подлости не сотворит. Иные-то копытом ведро опрокинуть норовят, аль хвостом хлещут, что оглашенные, аль и вовсе бодучие, злые… нет, Пеструха — не корова, а золото. И молоко у ей жирное… сюда бы хоть кувшинчик, то-то Хозяин порадовался б.
На сердце и вовсе тягостно стало.
Я вздохнула.
Спать? Так сна ни в одном глазу. И бока болят, отлежала с непривычки-то. Кровать неудобная, скрипучая. Матрац соломенный с комками, и каждый я чуяла, и мерещилось еще вовсе небывалое, что будто бы в соломе копошатся, ползают клопы.
Нет, этакого страху Хозяин точно не допустил бы.
Встала, потянулась.
Умылась.
Волосы расчесала гребешком, вновь вспомнилась бабка, которая сама любила косы мои заплетать, да все с наговорами, с пришептываниями, чтоб не падал волос, чтоб толстым был и крепким, блестел.
Я шмыгнула носом, но все ж плакать была непривычная.
Делом бы… а дел-то и нету…
Окромя черной книжицы, которая на столике лежала. Стало быть, сдержал Хозяин данное слово, принес Устав. Занятное чтение оказалось. Писана, конечно, мудро, но на то она и Устав. Я цельное утро над нею просидела, да после выяснилось, что сидела не зря…
В столовую я вышла, принарядившись, а то мало ли, вдруг да случай выпадет жениха встретить, а я и не прибрана?
Женихов в столовой не было.
Да и вовсе люду было немного, но о том горевала я недолго, поелику сама столовая… я так и обмерла.
Красотень!
Это тебе не корчма придорожная с потолком закопченным, где дымно, душно и тесно, на полу солома гнилая да скорлупа ореховая, столы жиром заросли, а пахнет едва ль не хуже, чем из места отхожего. Акадэмическая столовая была просторна и нарядна, с полом каменным, со стенами белеными, расписанными преудивительно. Тут тебе и дерева преогромные ветками переплелись, да и то не скажешь, дуб то аль осина, на березу-то и вовсе не похожие… нет, таких деревов я не видела.
А уж зверье-то…
Птицы златокрылые по веткам порхают, гады лазоревые да огненные под корнями гнезда свили, и ступает осторожно индрик-зверь. Затаился на толстой ветке Баюн шестилапый, и лезет, крадется по изрезанному морщинами стволу диво-василиск…
— Эй ты, девка, — окликнули меня, вырывая из мечтаниев. Я уж вообразила, как ступаю по сему предивному лесу к замку зачарованному, в котором ждет меня царевич. Лежит в труне шкляной, златокудрый, белолицый, распрекрасный, прям как живой. То есть, живой, конечно, только маленько зачарованный. Я уж и к устам сахарным его склонилася, желая проклятие разрушить, а тут меня и выдернули. — Да, ты, подойди. С тобой боярыня Ализавета Алексевна беседовать желают.
Боярыня поднялась.
Была она молода, моих годочков, гонору немалого, да, видать, не из столичных, ежель при Акадэмии столовалась. Но богата, по всему видать, вона как вырядилась.
Рубаха горничная цвета давленой вишни по вороту золотом да жемчугом расшита.
Наручи золотые, узорчатые.
Летник из желтое переливчатое ткани, каковой я отродясь не видывала, а поверх летника и шубка плюшевая с откидным рукавом.
Рукав длинный, узкий, едва ли не до самое земли спускается.
В ушах — серьги с каменьями, на пальцах — перстни.
И сама-то хороша, статна, дебела. Лицо круглое белилами покрыто густо, брови насурьмянены, губы — малина… глаз не отвесть от красоты этакой.
— Здраве будь, боярыня…
— Ализавета Алексевна, — соизволила сказать она, глядючи на меня с превосходством немалым.
Я ж заробела прямо.
Наша-то боярыня, старая княжна Добронрава, изредка в Барсуки наезжала, когда вовсе невтомно становилось ей в старом доме. Была она грузна и красна лицом, в возке своем сидела важно, этаким истуканом, в меха укутанным.
С возка и кивала старосте.
А детям, когда случалось у нее настроение-с, как выражался хитроватый приказчик, при боярыне поставленный, кидала мелкую деньгу, на сласти, стало быть. Поговаривали, что некогда Барсуки были под княжею рукой, и с той поры Юрсуповы спят да видят, как бы село утраченное возвернуть, но на то закону нету.
Ализавета Алексевна разглядывала меня придирчиво и знай мизинчик прикусывала, никак от великого волнения.
— Ты, девка, сейчас пойдешь в тридцать четвертую комнату и наведешь там порядок, — произнесла она наконец. — И гляди, чтоб к моему возвращению все чисто было! Увижу хоть пылинку — выпороть велю!
Верно, будь я урожденною холопкой, поперед себя кинулась бы поручение сие исполнять. Да только из вольных я, да и сама, ежели подумать, роду не худого…
— Извиняйте, боярыня, — ответствовала так, глядя в серые глаза Ализаветы Алексевны, — да только у меня и иных делов хватает.
— Что?!
Боярыня аж в лице переменилась.
— Ты… девка… понимаешь, с кем разговариваешь?
— С тобою. С вами, то бишь.
— Да я, — она приосанилася. — Ализавета Алексевна Бартош-Кижневская! Единственная дочь боярина Кижневского! Да у моего тятеньки этаких наглых девок плетьми учат!
— Вот у тятеньки и учитя.
— Стоять! — боярыня ножкой притопнула. — Да как ты смеешь со мною столь дерзким тоном разговаривать?! Да если я велю… если я велю…
Она оглянулась.
Верно, дома-то рядом с нею безотлучно и няньки были, и мамки, и холопки, и иная дворня, каковая ныне осталась за воротами Акадэмии.
— Сударыня Ализавета, — я вдруг ощутила, что тут, ныне, в своей силе, и ничего-то не сделает мне боярин Бартош-Кижевский со всем его золотом, — туточки Акадэмия. И по уставу ея все студиозусы равны меж собой, невзирая на то звание, каковое они имели прежде…
Боярыня ротик приоткрыла да так и замерла.
— И прописано там, что, дескать, кажный студиозус за собою сам ходит…
— Ты… да я… да я папеньке отпишусь!
И вновь ножкой топнула, скривилась, в слезы собираясь удариться, да только опомнилась, что некому будет утешать. Никто-то не заголосит, не поднесет ни петушка сахарного, ни пряника печатного, ни орехов, в меду варенных. Не залепечет сказки да былины, от слез отвлекая…
Я от души боярыню пожалела: небось, тяжко ей придется.
— Отпишитеся, — сказала я ласково. — Оно-то верное дело… пущай купит для вас дому… аль снимет… чего вам тут бедовать? Будете жить в городе царевною, а сюда только на учебу и ездить…
Личико боярыни тотчас разгладилось.
— Отпишусь! Пущай папенька купит мне туточки дом! Не дело это, чтоб боярыня Бартош-Кижевская в конуре жила и объедками кормилась, будто холопка какая!
И подбородок этак задрала.
— Только не думай, что я про тебя забуду! Тоже напишу! Пусть папенька и тебя купит и выдерет!
От девка дурная, балованная! Саму бы ее выдрать разок хорошенько, глядишь, и подобрела б к людям.
Боярыня Ализавета Алексевна из столовой удалялась неспешно, видать, чтоб боярскую гордость не уронить. Голову задрала, ручки крючочками согнула, локотки расставила, чтоб рукава шубки свисали… идет, покачивается, и звенят бубенчики, в эти рукава зашитые…
— Молодец, — раздался знакомый голос. — Так дальше и держи. Чуть попустишь, мигом на шею сядут и ноги свесят.
Арей стоял, скрестивши руки на груди, и вслед боярыне глядел недобро. Потемнело красивое лицо, и сделалось иным, хищным будто бы. Разом стало заметно, что и нос у Арея крючком, и подбородок жесткий, точно каменный, и видится в этих чертах чужеродное, азарское…
…а бабка сказывала, будто бы азарское племя не Божиней сотворено было, но от демонов, Огненной речкой рожденных, пошло. Оттого, сколь бы ни минуло времени, да жив тот огонь в крови, жжет человека, мучит душу…
— Доброго дня, Арей… — сказала я тихо и за руку тронула.
Он аж вздрогнул. Повернулся ко мне.
Усмехнулся кривовато.
— И тебе, Зослава, доброго…
— Не будешь ли ты столь ласков помочь мне? А то я вовсе потерялася…
Отпускало его.
И огонь, который я чуяла, уходил, прятался.
— Идем… вот смотри, все просто… берешь поднос, идешь к раздаче. Там ставишь, чего и сколько хочешь…
Сам он ставил тарелку за тарелкой.
— Не стесняйся. Тут готовят на всех, да только столуется едва ли не треть. Прочие предпочитают или на дому, или из рестораций обеды заказывать.
— А ты?
— А я не прочие.
Усмехнулся уже широко, клыки показав. От теперь-то я и поверила, что он азарин наполовину, хотя прежде азар вживую не видела.
— Извини… напугал?
— Да нет. У меня и поболей будут… — Я сама оскалилась. И пусть бы дедовой крови не достанет, чтоб полный оборот совершить, да только мне оно и без надобности. Мне и среди людей неплохо живется. От улыбки моей Арей не отшатнулся… а незнаемые со мною парни шарахалися, когда я, шуткуючи, клыки показывала…
— Ты…
— Из берендеев, — подсказала. — Дед был…
— Никогда живого берендея не видел.
— А я азарина.
Не обиделся, хмыкнул только:
— Я наполовину азарин.
— А я берендей и вовсе на четвертушку…
— Садись, четвертушка, — велел он, указавши на столик. — И завтракай…
— А ты…
Замялся, но сказал все ж:
— Пойду я… не надобно тебе со мною разговаривать.
— Отчего же?
Я нахмурилась: непривычная в одиночестве трапезничать, этак и кусок в горло не пойдет.
— Или я нехороша?
— Скорее уж я нехорош. — Арей огляделся и все ж присел.
— Из-за того, что азарин… наполовину?
Оно и верно, азар никогда-то не любили, а опосля той войны, когда, как сказывали, полегло их, что колос под серпом острым, да только и наших не меньше, и вовсе возненавидели люто.
Слыхала я, как калики перехожие сказывали о той бойке, что длилася три дня, три ночи, да еще полдня. И про то, что от воронья, на мертвяков слетевшегося, небо стало черным-черно, а волчий вой разносился по-над полем, и кто слышал его, тот глох. Про стрелы, которые, в землю воткнутые, прорастали, до того земля эта кровью напоенная была, про копья, что становились кустами аль деревами, про то, как девка одна ходила от мертвяка к мертвяку, все кликала суженого, спрашивала у каждого, не видал ли. И капельку крови на требу клала, пока крови этой вовсе не осталось, но и тогда искать она не прекратила.
Многое говорили про тот день, что сочиняли, что правдой было — я не знала.
Да только ж навряд ли Арей воевал, молод больно.
— Да нет, — он сцепил пальцы, — из-за того, что я раб.
И добавил зачем-то:
— Беглый.

ГЛАВА 9,
где речь идет о человеческой благодарности, законах и правилах Академии

В отличие от азар, рабов мне видеть случалось.
Были холопы боярыни, которые, хоть и не рабы, но все люди подневольные, ходят, от земли взгляд не отрывая, над каждым словом трясутся, что бедняк над лишним грошиком, но все ж холопа по нынешнему часу хозяин ни убить, ни покалечить не может, разве что опосля вольную даст и иной выкуп, как то в Правде сказано.
А раб… раб — дело иное.
Бывали оне на ярмарке.
Вот, к примеру, тот челядин-чужеземец с бритою головой, клейменный аккурат меж бровей. И лобастый, страшный, он похож скорей на зверя лютого, понеже человека.
И сидит, точно зверь, на цепи.
А хозяин, всем и каждому, сказывает, до чего его челядин свиреп, что в бою он за троих стоял, и не с мечом добрым, но с деревом, которое сам из земли выдрал…
…налево деревом махнет — и падает люд княжий оружный.
…направо — и лошади ложатся.
Сказывал да бил себя кулаком во впалую грудь, что не иначе, как чудом, пустил он стрелу, которая и уязвила чудо-воина. А после сети веревочные набросили, спутали…
Раб сидел.
Молчал.
Может, вовсе нем был, а может, устал от тех разговоров, от зазывал, которые приманывали сельских парней силушкой помериться. Всего-то за три грошика! А ежели случится одолеть кому чудо-воина, то целых три золотых рубля дадут!
За три золотых корову купить можно, вот и шли, дурни, несли гроши.
Был и иной раб, старый, если не древний, в белых одеяниях, сидел на коврике, качал головою да брался по ладони читать. Тридесять по тридесять болезней различить умел. А еще столько же — по глазам.
Были мастеровые и просто люди, что служили купцам, спали под телегами, стерегли хозяйское добро… и хозяева верили им.
Или не верили.
И били, бывало, что и до смерти, за любую провинность, а то и вовсе без оной. И горек был рабский хлеб, как бабка говаривала, да воля тяжела.
Выкупиться?
Это ежель родичи есть, которые цену, хозяином названную, осилят. А ежели нет, то собирают рабы деньгу по грошику, коль хозяин столь милостив, не отбирает. Иные, говорят, и сами собирают, и дети их, а после и внукам кошели оставляют в надежде, что хоть им-то воля случится. Бывает, что и сам хозяин вольные дает, за геройство какое аль за службу верную, а бывает, что невмоготу рабу милости этакой ждать, вот и бежит он в белый свет.
Случалось, и убегает.
Да только за беглыми охотятся, магов нанимают, потому как на каждом клейме — печать особая, и эту печать ни ножом срезать, ни огнем свести. Одного взгляда человеку сведущему хватит, чтоб распознать беглого раба, а где распознают, там и возьмут.
В колодки закуют.
И отошлют хозяину с поклоном, тот сам уж наказание выберет. А коль случается, что, побег учиняя, раб на хозяина руку поднял, тут-то супротив него и суд царский, и правда.
И казнь.
Снимут шкуру с живого, кишки выпустят, а после, не дав умереть, и сунут в котел с кипящим маслом…
— Могу уйти, — тихо сказал Арей и взгляд отвел.
Вот оно как… может, ему бы и простили то, что он наполовину азарин, но вот того, что раб беглый… его, небось, и за человека тут не считают.
Брезгуют.
И ненавидят, потому как нету в Акадэмии рабов… равны все…
— Если сам того желаешь. — Я разломила хлеб пополам. — Дед мой сказывал, что Божиня всем своим детям волю дала, а остальное уже люди придумали…
— Божиня на небе. А люди рядом.
Он не встал.
И половинку хлеба принял.
— Спасибо, Зослава…
Он сам заговорил, я не стала бы вопросами пытать, не полезла б в больную душу. Да только и Арей, видать, устал от молчания.
— Матушка моя, Ирчадай из рода Белой Искры, была дочерью Энунг-авара, любимой, балованной. Ни в чем не знала она отказа и оттого верила, будто бы мир добр и все люди в нем добры.
Его щека дернулась.
А глаза вновь потемнели, что небо грозовое.
— Когда встретила она моего отца, то полюбила его с первого взгляда. Он был полонянином… Энунг-авар ранил его в стычке, но не убил. В дом свой привез. Доктора личного приставил, шаманов. Он велел отцу письмо писать о выкупе. Так многие делали, и пусть бы много золота стоила бы свобода, но видит Божиня, получил бы он ее.
Тих был его голос, и мне приходилось наклоняться, чтобы не упустить ни словечка. А сказ Арея был куда интересней, нежели все истории, доселе слышанные.
— Матушка же моя была птичкой редкой… так он сам говаривал… и смеялся, что птичку доверчивость сгубила. Сказал он ей, что никогда-то Энунг-авар не выпустит пленника, и уж тем паче не отдаст за него свою дочь. Бежать подговорил. Многое она могла, Ирчадай-легконогая, Ирчадай-смелая. И сама-то из дому вывела, и лошадей приготовила быстрых, таких, которые от ветра рождены да степью вскормлены. Взяла с собой золота, чтоб погоню со следа сбить. Думала, будет ей счастье на той стороне… он ведь обещал жениться.
Я покачала головой: нехорошо поступил отец Арея.
Не по-людски.
И не по-божески.
Говорят, что Божиня женские слезы, те, что от сердечных обид идут, в ладони свои собирает. А как наполнятся до краев, так и выплеснет их на мир. И потонет он, омоется да очистится…
— Только вот был женат уже… но и то ладно. Матушку мою рабыней сделал. И Энунг-авару написал письмо длинное, в котором сказал, как оно было. С того письма и умерла моя матушка для родичей. Азары девичью честь строго блюдут. На Энунг-авара она не злилась.
— А на твоего отца?
Ох, не след было спрашивать. Вовсе черны стали глаза, а на виске проступила темная кровяная жила. И бьется, рвется она, что струна.
— Она любила его. До последнего дня любила… верила, что не мог он иначе. Нет, он ее не бил… он поселил ее в тереме, в своих палатах, и наряжал, что барыню. Каменьями одаривал, шелками, да только ты же знаешь, что все имущество раба принадлежит хозяину. И дети, если рождаются, то сразу рабами. Он говорил, что даст мне вольную, позже, когда подрасту… что сын его меня на два года моложе всего. И если освободить сейчас, то боярыня его не поймет… и родичи ее тоже не поймут. Хватит, что матушка моя для них была, что бельмо на глазу. Не знаю, может, и дал бы волю, но…
— Случилось что?
Я подала стакан с ягодным взваром, который Арей принял, выпил, даже не глянув, что пьет. Видать, крепко нагорели на душе старые обиды.
— Случилось… помер он четыре года как… на охоте убился до смерти… ты его не видела. Он медведя заломить мог бы… извини.
— Ничего.
— Привезли его… хоронить. — Теперь каждое слово давалось ему с трудом. Арей вцепился в край стола, голову наклонил, сделавшись похожим на шального пса. — А боярыня и говорит, что надобно по старому обычаю собрать свиту. Не дело такому славному боярину в Божинины чертоги одному заявляться. И раз уж матушка моя жила при нем, что жена мужняя, то ей за Огненную реку и ехать… если Божиня пустит азарку в свои чертоги. Все потом говорили, что, мол, крепко она мужа любила, если такой красивой рабыни не пожалела. Я пытался их остановить.
Он стиснул кулаки добела.
— Да только по голове дали и в погреб, а как выпустили, все уже закончено было… только, думаю, что она бы и сама за ним пошла… ведь пошла же сюда, а Божинины чертоги немногим дальше. Я вот остался. Наверное, боярыня б и меня отправила, но побоялась, что люди осудят. Да и… без того нашла бы, как извести. Отец-то не раз и не два говорил, что отправит меня на мага учиться, что раз дар имеется, то и использовать его надобно. А после смерти вдруг все забыли словно… и то, кому охота с боярыней из-за рабынича ссориться? И кабы не боялась она сплетен, давно бы и в могиле лежал бы.
Я лишь головой покачала: и вновь неладно поступила боярыня. Кажный знает, что воля мертвых исполнена быть должна, потому как иначе не будет счастья ни тому, кто его нарушить посмел, ни семье его.
— На конюшни меня сослала… я-то лошадей люблю и ладить с ними умею. Но… вскоре одна слегла… и другая… и тут уж боярыня заговорила, будто бы я их отравил. Пороть велела… раз, другой… на третий-то я понял, что мне не жить. Сегодня лошади слегли, а завтра и человека уморит. Скажут, что я виноват… тогда-то ей перед людьми не стыдно будет, напротив, жалеть станут. Мол, пригрела на груди змею азарскую. Я и не стал ждать. Сбежал…
— Сюда?
Арей руки разжал, поглядел на них с удивлением.
— Слышал, что магам никто не указ, что своею правдой живут, а не Царской… и что только сила да талант нужны. Сила у меня была. Талант… тут я не скажу, одно, что учиться был готов и день и ночь, лишь бы вырваться.
— И тебя приняли…
— Не все так просто, Зослава, — вновь кривоватая недобрая усмешка. — Меня пропустили ворота, как пропустили бы любого одаренного. Мне повезло не только прийти сюда, но и встретить человека, который не погнал. В Академию-то берут тех, кто старше семнадцати. А мне только-только пятнадцать минуло. Еще два года… я бы их не прожил попросту. До поступления же я, как есть, рабынич… и вернуть они меня обязаны были. Так мне сказали и за барыней гонца послали, а меня спутали заклятьем, чтоб беды не натворил. Хорошо, на шум Михаил Егорович выглянул. Он-то меня и пожалел. Взял к себе в личные ученики… ох, что было, когда это услыхали… как его только не обихаживали, чтоб меня вернул. Тут еще и боярыня явилась, принялась кричать, что я, ирод такой, сыночка ее извести хотел, и что место мне — на площади, где с меня шкуру драть станут. Да только Михаил Егорович не тот человек, который угроз побоится. Не отдал. С тех пор так и живу…
Он ловко провернул в пальцах ложку.
— Первый год вовсе старался местным на глаза лишний раз не показываться. Он меня, пока суть да дело, в библиотеку пристроил. Сказал, что заодно теорию подучу… в библиотеке-то тихо, книги, чай, не люди. Им все равно, кто их в руки берет, лишь бы руки эти бережные были.
Я кивнула, думая о своем.
Вот оно как выходит по жизни… несправедливо. А деда, помнится, сказывал, будто бы на заре времен, тогда, когда мир, Божиней сотворенный, лишь очнулся от сна, не было несправедливости вовсе.
И в мире жили, что звери, что люди.
Охотники на охоту выходили за-ради мяса и шкур теплых, а требуху да кровь спускали лесу, чтоб сила и душа звериная к истокам возвернулась, а там и возродилась с новою памятью… и дед повторял, что так оно и надобно, что звери-то помнят заветы Божини. Люди же…
Он мрачнел, когда речь заходила о барских забавах, навроде лисьей охоты, или вот медвежьей травли, или иного какого баловства…
…и того, что одни люди над другими поставлены. Все мол, дети Божини…
Что бы он Арею сказал?
— Клеймо с меня так и не сняли. — Арей дернул высокий воротник кафтана, будто бы находилось под ним нечто раздражающее.
— Если доучусь, тогда… маг не может быть рабом.
— Доучишься, — спокойно сказала я.
— Стараюсь… последний год остался. Пока Михаил Егорович ректором, то меня не тронут. А ректором он будет и дальше, потому как царю нынешнему дядька родной… и как бы ни пыхтели бояре, которым нынешние порядки крепко не по сердцу, но подвинуть его не смогут.
Это прозвучало зло.
— А если…
Я ведь помнила Михайло Егоровича и уже не сомневалась, что судьба хитромудрая свела меня с единственно правильным человеком. Небось, не будь той встречи, сидела б я серед целительниц, половина из которых барского знатного роду. Но вот в годах Михайло Егорович, и немалых, и спина опять же. Нет, от больной спины не помирают. Небось, старый мельник который год к бабке за мазью ходит, да все стонет, что одной ногою в могилу сошедши, да только вторая на землице грешное крепенько стоит.
И если помрет, не от спины…
…но ведь Арей сам сказывал, будто бы батюшка его тоже здоровьем был крепок. И где он ныне?
— Тогда, — глаза Арея вовсе черными сделались, — мне лучше самому в петлю, потому как…
— Отдадут?
— Или отдадут, чтоб с Сухомлинскими не ссориться. Или… маги — товар редкий, Зослава. А уж хорошие защитники… сама увидишь, будет вас с дюжину, а то и меньше. Вот и предложат мне сделку, от которой отказаться не выйдет. И буду я снова до конца дней своих сидеть за чужим забором. Нет, пороть навряд ли станут, но и за человека держать не будут…
Горько.
И жаль его, бедолажного, не по своей вине в этакую гишторию угодившего, но я жалость при себе держу: немало в Арее нерабской гордости.
Не примет.
Оскорбится еще…
— Но я привык на лучшее надеяться, — не особо искренне произнес он. — И раз уж мы обо мне поговорили, может, и о себе расскажешь? Чего внучку берендееву потянуло-то к людям?
Я фыркнула: экий скорый.
Однако же нехорошо за откровенность молчанием платить.
— Жениха себе найти хочу…
Арей аж хлебной крошкой подавился.

ГЛАВА 10,
в которой речь идет о женихах и неожиданных трудностях

— Жениха?.. — переспросил он престранным голосом.
— А то… — Я вздохнула и принялась пересказывать. Про себя и про Барсуки, про бабку с ея гаданием, которому у меня веры не было нисколько, потому как для гадания брала бабка листы пользованные. А всяк знает, что надобно только на чистые.
И на скатерочку свежевыстиранную их класть.
Да не поутру, когда солнце в силу свою входит, но к полуночи ближе, и то не листы малеванные, чужеземную забаву, отцом привезенную, но миску и воду родниковую, чистую.
Колечко золотое.
И волос свой.
Свечи восковые… заговоры… нет, так-то я тоже гадала, как водится, на Зимней неделе, когда дни короткие, что хвосты мышиные, а ночи долгие, темные. Когда волки свадьбы играют, и звезды спускаются к самой земле, порой ветер сбивает их в спутанные космы древних елей.
И серебрится, переливается снег дивными сокровищами.
Тогда-то и бани топят, и девки идут мыться, да не просто так, но со свежими караваями, каковые складывают у дальней стены, с куколками самошитыми, обряженными, точно барыни, с бусами из сушеной рябины да тыквяных семечек…
И моются.
И песни поют. И банник, нечисть заполошная, выползает из норы девок послухать, перебирает корявыми пальцами хлеба, отщипывая от каждого. И где поверху возьмет, значит, вскорости ждать надобно сватов богатого дому, а где у донышка, то и не судьба девке хорошее замужество справить. Иль вовсе никто не посватается, иль посватаются, да жизни не будет…
Напевшись, намывшись, волосы чешут одна одной, и волоски-то подбирают, кидают в печь, глядят на пламя, а там выходят и рябину сеять на птичье гадание…
Много их есть.
Да только ни в одном я судьбу свою не видала, даже в том, которое с родниковою водой и с колечком. Шли волны, успокаивались. И волоса моего хватало, чтобы миску обвить, но вот… иные видели… и охали, ахали, закрывали рот руками, чтоб неосторожным словом счастье свое не порушить.
— Вот оно как. — Арей слушал внимательно, одной рукой щеку подпер, другою скатерочку гладит. А скатерочка-то простенькая, без шитья, без узоров.
Но оно-то кому здесь узоры шить?
— А я уж думал, что ты как эти… за царевичем.
— За каким царевичем? — удивилась я и огляделась.
Царевичей поблизости не было.
Жаль, я б поглядела, каков он из себя, царевич. Потом бы отписалась. Небось, все б девки от зависти изошли… или не поверили б?
Я подумала и решила, что вот точно не поверила б, скажи кто, что царевича сблизу видел.
— Обыкновенного. Наследного.
— А он тут? — Я переспросила шепотом и на всякий случай вновь огляделась. А то мало ли… но нет… стоят столы рядком. И лавки, мелькают меж ними смазанные тени — домовые с домовятами суетятся, порядки наводят. И надо бы уйти, не мешать Хозяевам, да больно уж под дивным деревом намалеванным сидится славно.
— Будет тут. Похоже, ты одна не слышала… видишь ли, Зослава, наследник престола традиционно получает помимо обыкновенного образования и академическое. Делается это для того, чтобы будущий царь умел не только с боярами сладить, но и в магических делах разбирался. А то ведь маги ничем не лучше прочих людей, за ними тоже пригляд нужен.
Тут я согласилась. Маги аль нет, но царь Божиней над прочими людьми поставлен. Так жрецы говорят, и еще что кажному человеку надобно свое место в мире знать и иного не желать, потому как от энтого желания и происходит всяческое беспокойство.
Царю — царево.
Холопу — холопье… а о рабах и вовсе речи нету. Главное, чтоб каждый жил, как оно по Правде положено, тогда и вознаградит их Божиня за земные страдания великой благодатью.
Про благодать не ведаю, конечно, но вот порою мнилось мне в тех словах нечто неправильное. Оно вроде и гладко выходит, да только… вон, Сидорскую старшую дочку отдали замуж в Ковалевцы соседние. Шла, соседи завидовали, что, мол, за богатого, будет жить да радоваться. С этакой радости уже два разы к тятьке своему сбегала, в ноги падала, молила, чтоб не возвертали мужу. Только батька ужо над нею не властный.
В супруговой воле.
Вот и получается, что терпеть ей выходит, на Божинину благодать уповая… не по мне этакая покорность.
— У Зимовита и вовсе магический дар имеется. А потому надо учиться. Вот и сама понимаешь, что его сюда поступление — такая тайна, о которой и последняя дворцовая крыса знала. И добавь, что царевич — молодой, не женатый… была за него сговорена боярыня Ольшана Раждовенска, да только прошлою зимой померла она от сухотки. Новую ж невесту подыскать не успели…
Он замолчал, но молчал недолго.
— Вот и поспешили все, у кого дочери на выданье имеются, сюда их пристроить, глядишь, и очарует какая молодого царевича… так что, Зослава, тяжко тебе с женихами придется.
— Это ежели б мне царевич надобен был, — возразила я. — А на кой ляд мне царевич? Что я с ним в Барсуках делать-то буду?
Арей усмехнулся.
А глаза-то посветлели, сделались светло-серыми, точно заячья шкурка… и лицо обыкновенное, мягкое такое лицо.
Человеческое.
— Экая ты… нечестолюбивая…
— Чего?
— Того, Зослава. Сама подумай, что тебе ерша ловить, когда можно сома вытащить?
— Не всякого сома вытащить силенок хватит. Я девка негордая и в своем розуме. Небось, с мужем-царевичем и свекровь царицею будет…
Арей засмеялся.
Громко.
И так хорошо, что я сама разулыбалась, хотя ж и не поняла, что такого смешного сказала-то? Две бабы да в одном доме, да при одном мужике. Небось, конечно, царица не станет невестушке своей косы драть, скалкою охаживать аль в чеботы сухую крошку сыпать, да только у нея и иные способы негодную невестку извести сыщутся.
Нет, выходить замуж за царевича я не собиралась.
— Царевич, — медленно повторила я, — пущай боярыням достается, мне бы кого попроще… вот взять, к примеру, тебя…
Арей вновь захохотал, во все горло, да так, что голос его отразился от каменных сводов.
— Экая ты… Зослава…
— А что? Чем плохо? Парень ты крепкий. И с норовом. И разумный. Рукастый, думаю, самый по мне муж…
— Не забудь добавить, что в ошейнике, — он перестал смеяться и глаза отер. — Или сама примерить захотела? С моей мачехи станется. Не забывай, Зослава, что с законом не шутят. Пока я раб, то и любая, которая за меня пойти вздумает, рабою сделается.
— Пока. — Я поднялась. Конечно, у меня не выйдет, как у той боярыни, ступать медленно да поважно, и шубки нету с бубенцами на рукавах, и летника длинного, чтоб подолом пол мел, да мне и так ладно. — Ну так и я замуж не сегодня выйти собираюсь.
Арей тоже встал.
— Спасибо тебе, Зослава.
— За что?
— За разговор, — ответил он серьезно. — На душе легче стало. А на смех мой не обижайся. Не думал я о женитьбе… да и не могу… права не имею. Даже когда Академию закончу, то кем я буду?
— Магом.
— Магом… без дому, без семьи, без гроша за душой. И каждый в этом городе, а то и во всей стране знать будет, что я — бывший раб. Думаешь, много мне работы будет? Нет, Зослава… я уже решил, что уеду.
— Куда?
— Не знаю. Куда дорога ляжет… может, к азарам… хотя и там я чужим буду. Может, к лигойцам или еще куда. Мир велик. Где-нибудь да найдется для меня местечко. Уж не серчай, что твои планы порушил.
Я фыркнула.
— Не было у меня никаких планов. Это так… сказала… не подумавши… Мужа выбирать — не чеботы купить. Ошибешься, по ноге не перешьешь, так и будешь всю жизнь маяться. Пять лет у меня есть. Буду учиться. Глядеть. Приглядываться… а там как-нибудь оно и сладится.
Сказала и сама себе поверила.
Ажно восхитилась, до чего премудро вышло.
— А я тебе помогу, если вдруг совет станет нужен. Или информация. Я тут многих знаю. И вижу порой… чересчур уж много вижу, но в твоем деле лучше больше, чем меньше. Так что, Зослава, примешь помощь? — Арей протянул руку.
И я приняла.
Помощь лишней не бывает.
— Вот увидишь, найдем мы тебе жениха такого, что все боярыни местные обзавидуются…
Сказал и вновь рассмеялся… весело ему, значит. А и ладно, смех не слезы, с души не обеднеет.

ГЛАВА 11,
где пишутся письма и съезжаются женихи

Дорогая моя бабушка, Ефросинья Аникеевна,  — я от усердия аж язык высунула. Оно, конечно, случалось мне и прежде писать письма, но то — под диктовку, что старосты, что кузнеца, а что еще кого из сельчан. Народ-то в Барсуках грамотный, однако же попробуй-ка, удержи в кривых пальцах, больше привычных к молоту аль косе, тонкое гусиное перышко. Вот и шли ко мне, мол, у меня буковки одна к другой, аккуратненькие, ровненькие, любо-дорого поглядеть. А я что, только рада была…
Я вздохнула и прикусила деревянную палочку… нет, железное перо всяк сподручней гусиного, и сделано хитро, не всяк кузнец тонкую работу сдюжит.

Пишет тебя внучка твоя единственная, Зослава, с превеликим почтением.
Поведать желаю об том, что добралася я милостью Божининой до самое столицы, и до Акадэмии тож.

Я вздохнула.
За письмо я села, знаючи, что бабка оного письма ждать будет со всем нетерпением, а еще волноваться начнет. В ее-то годы волнения, чай, вредны. И потому писать следовало не только красиво, но и успокоительно.
Приняли меня туточки с превеликою радостью, однако поведали, что на целительском факультете,  — незнакомое слово я выводила с особым старанием, с того удовольствие немалое получая. Небось, в Барсуках про факультеты этия тож не слыхивали, — мест нетушки. В нонешнем году целительниц больно много, и все-то боярских знатных крывей. А все потому, что сам царевич пожелал образованию получить и с нонешнего года почтит Акадэмию своим присутствием. 

Это я услышала из разговору двух боярынь, каковые, пусть и сплетничали, будто бы подружки давние, а все одно глядели друг на дружку ревниво, примеряясь да гадая, нужна ли такая подруженька, у которой и коса гуще, и бровь сурьмяней.

Упреждая вопросу дядьки Сеня, скажу так, что царевича я не видала. Кажуть, что никто-то его не видал, поелику матушка евоная стереглася больно, чтоб не сглазили, не прокляли ненароком. Вот и рос он где-то, а где — то неведомо. И явится не просто так, но с дружками своими верными, которых будет ажно пятеро. А может, и того большь. Все девки только о том и говорят, рядятся, кажной в царицы попасть охота. Но не подумай, дорогая моя бабушка, Ефросинья Аникеевна, что и внучка твоя в царицы метит. Мне то без надобности, не вовсе глупа я, пребываю в разумениях, что царицыно место не медами мазано.

Я перечитала. Гладенько выходило, красиво, прям как Арей учил.
Вспомнила и задумалась.
Писать ли про него?
С одное стороны, охота, потому как не было у меня от бабки ни тайн, ни секретов даже. И страсть до чего об новом знакомце поведать тянет. С другое… не любит бабка азар, страсть до чего не любит. Оно и ясно, что дед мой от них сгинул, что матушка, что отец… и выходит, мне самой любить их не за что, да только нет у меня к Арею ненависти, благодарность только.
И не он на том поле стоял.
Не он убивал.
Нет на нем вины, но вот только… поймут ли?

Мыслю я так, что третьего дня, как начнется учеба, то и пригляжуся к людям, которые при Акадэмии обретаются. Многие-то в городе квартируются, а на учебу возками ездют, но сие как по мне дюже неудобственно, хоть и гонор в том немалый.
Иное дело — студиозусы, что при Акадэмии постоянно пребывать изволют. Они и не из столицы родом, а значится, звания не сильно высокого, и достатку невеликого, но с талентом, иначе б не взяли их на учение. Талент же, как мне объяснили, дело тонкое, и магиков, которые воистину на многое способны, царь при себе держит, золотом осыпает. Да только одного таленту мало, надобна еще старательность и розум немалый. Оно и верно, куда глупцу великая сила? Сколько бед натворить способный…

Я прервалась.
Все ж писать следовало не о бедах, которые, быть может, случатся, а может, и нет, но о вещах обыкновенных, приземленных.

Вот и буду я искать такого мужа, чтоб и с талентом был, и с разумением. Звание же его боярское, коль будет оно, то и без надобности.

Тут я несколько слукавила. Небось, хотелось примерить боярскую шапку, высокую, из красное парчи да с жемчугами. И сапожки к ней сафьяновые, на отворотах.
Перстеньки надеть бурштыновые.
И бусы в несколько рядов.
Ох, красива я бы была… боярыня Зослава…

С тем и кланяюся я, дорогая моя Ефросинья Аникеевна. А еще тоскую премного по тебе, и по селу нашему. Кажную ночь во сне только и вижу. Глаза закрою, и туточки они, березки две, которые мы с тобою у колодца сажали. И сад наш вижу. Скажи, управилась ли ты с яблоками? В сё лета они особо уродить должны были.

Я вздохнула.
Яблоки родили через год, и в нынешнем аккурат пора пришла. Яблони еще дед сажал, своим особым словом заговаривая, оттого и выросли могутными, раскинули ветви. И яблоки зрели одно к одному, крупные, красные, с искрою.
На них всегда охотников имелось.
И на ярмарку когда возили, то прям очередями люди стояли. Справится ли бабка одна с урожаем? Иль сподмогнут? Небось, люд у нас в Барсуках отзывчивый, простой… а пасека как? Ее-то в последние годы я обирала.
И еще огород… бабке тяжко с ним…
Вновь тоска скрутила, и такая, что хоть бросай все да сама беги с письмецом этим. А то и вовсе возвертайся домой. Небось, там немногим хужей, чем в столице.
Всхлипнула я, мазнула по глазам, стирая слезы.
Нет уж, коль вернусь, то бабка самолично меня за косы оттаскает за глупство девичье. И права будет. Вот найду себе жениха, и тогда…

А еще скажи, будь ласкова, дядьке Витольду, что на Поприщах мы были, и нету там коров по три рубля, разве что вовсе заморенная. А есть по семь и по десять. И еще дороже, но редкое заморское породы. Красивые. Рудой масти, с мордами белеными, с боками крутыми, а вымя у них до самое земли свисает. И небось с той коровы молоко само льется, доить не надобно. Да только и ядуть они один клевер и еще муку.
Видала тако ж пряжу, как у Матюковой, только похужей, неровную, но крашену в красный и синий колеры. То по семь копеек за пук. Пяльцы же всякие есть, что махонькие, что огроменные, каковые на специательну механизму крепять.
Дядьке же Саврасу передай, что тарелков всяких в столицах имеется, а не токмо глиняные. Но ежели и глиняные, то такой красоты, что с этой тарелки одно по красным дням снедать да перед людями особыми на стол ставить. Небось, у боярыни нашей такие от, размалеванные синими петухами. Есть и с ружами, и с серебрением, а иные и вовсе — золотыми узорами расписаны, что глаз не отвесть. А на рынку видала ж из шкла посуд и из парпору. Энто такая материала, навроде глины, только беленькая и посуд из нее тонюсенький-тонюсенький, вся чашка напросвет видна. И сама-то крохотулечка, будто для младенчика сделанная. А пьют из оных чашков кофий — сие напиток азарский, ныне дюже моднючий. Он черен, что деготь, но пожиже. Горький — сил нету, оттого и заедают его всякоразными сластями, тож азарскими.

В дверь постучали, и я с преогромною радостью отложила перо. Все ж таки тяжкое это дело — писать родному человеку, да заодно всему селу. Вспомнилось, что так и не глянула для старостихи кур, чтоб не рябые, а белые, без малейшего черного перышка. И для деда Архипа — табак надобен, ему писать придется много, конкретне, хотя в табаках я вовсе не разбиралася. Манюшка, подруженька моя малолетняя, про нитки спрашивала, чтоб лазоревого чистого колеру. Она у нас вышивальщица знатная, за нею многие бабы приглядывают, ждут, когда в невестин возраст войдет…
— Зослава? — Арей никогда-то не входил сам, пусть бы и было на то ему мое дозволение. Он стучал и ждал, пока открою.
Вежливый.
С того нашего разговору минуло две седмицы, однако же Арей от своих слов не отступился.
— Туточки я! — Я скоренько огладила волосы, каковые имели обыкновение растрепываться при работе, хотя ж бы и была сия работа исключительно умственного свойства.
— Зослава! — с упреком произнес Арей.
И поклонился этак хитро, не то поклоном, не то кивком. Но хорошо у него выходило. А мне, стало быть, отвечать ему, приседая, будто бы сама я боярского роду.
Приседать выходило плохо.
Зад оттопыривался, а колени норовили в боки разъехаться. И пыхтела я от натуги, краснела, а надобно, чтобы сия экзерсиса исполнялась легко, без принуждения.
— Нельзя говорить «туточки». — Арей подал руку, помогая подняться с этой присядки.
— А как можно? — удивилась я. — Здеся?
— И «здеся» нельзя. Надо говорить — «я дома». А лучше ничего не говорить. — Он нахмурился.
И вздохнул.
И я тоже вздохнула, потому как тяжкое это дело — боярская наука.
— Что ж, сударыня Зослава. — Арей покосился на мои руки, и я глянула, охнула — успела-таки чернилами изгваздюкаться — да спрятала за спину. — Не желаете ли совершить променаду?
— Чего?
— Прогуляться… на женихов потенциальных посмотреть.
На женихов смотреть я завсегда готова! Только руки оботру…

…а еще, дорогая моя бабушка, учуся я всяким полезным наукам. Как ходить красиво, павою, будто бы барыня нашая. Как говорить, чтоб правильно. Как улыбаться. И прочим этикетам, поелику сказано мне было, что ноне невеста не токмо собою хороша быть должна, но и кругом благолепна, иначе будет ея супругу опосля большое неуважение.

Это я уже мысленно добавила к письмецу, решив, что, как вернуся, то и напишу, и про этикеты, и про женихов… и про Арея, быть может.
Он же вел меня не к воротам, а к башне часовой. Сказал только:
— Оттуда видней будет.
Может, и правда, потому как спешили к воротам Акадэмии, верно, все девки, какие только были. И главное, принарядилися невмочно: кто по пять платьев надел, кто по семь. И все-то вразлет, с шитьем да узорами, одно другого краше. Кто шапочку бисерну на ходу поправляет, кто монистою звенит, перстнями слепит… лица набеленные, щеки нарумяненные.
От красоты такой в глазах рябит.
А я-то, я, дуреха, в обычном платье вышла…
От мысли этакой, обидное, я остановилась. Не пойду. Вернуся. Письмецо вот допишу, а с женихами… завтра, как занятия начнут, так и познакомлюся.
— Зослава? — Арей нахмурился.
— Да я… как-то вот…
Мимо проплыла боярыня Велимира, дочь посадного князя Раждовенского, девица статная, собою хорошая, а ныне и наряженная так, что от блеска камней на парадном ея платье глаза слепило. Меня она одарила презрительным взглядом, под которым я мигом ощутила свою бедность, и скудность, и вовсе ничтожность. Тоже, решила мужичка в люди вылезти… небось, такой, как я, не по садам Акадэмии разгуливать надобно, а сидеть смирнехонько на лавке, а то и под лавкой, радуясь, что вовсе допустили ее к этакому-то месту.
— Не думай о дурном, Зослана, — сказал Арей. — Никто тебя не увидит. А ты поглядишь… приглядишься, кто тебе по нраву. С Часовой башни оно сподручно.

ГЛАВА 12
О Часовой башне и иных строениях академических

Его правда.
Башня сия стояла аккурат перед воротами, была невысокою, пузатою, с плоскою крышей и огроменными бронзовыми часами, везли которые с самое Аустрии да на сотне подвод, а после уж мастеровые и собирали их туточки.
Я-то еще в первый день ходила к башне, полюбоваться на этакое-то диво, а вот написать про него не сподобилася, потому как, пиши иль нет, а не поверят в Барсуках.
Цифирьблат их в поперечнике сажени этак на три будет, а то и на четыре. Сам из бронзы царское, а цифири, каждая с аршин, золоченые.
Стрелки кружевные ползут.
А как доползают до полудня, так и отзываются на то часы боем колокольным, разноголосым.
Благолепие!
Арей же к этому благолепию был равнодушен, верно, попривык уже. Он обошел башню стороною и отворил дверцу, которая взялась, а откудова взялась — непонятно.
— Чары тут, — пояснил он, — чтоб не лазили, кому ни попадя.
Во внутрях башни было темно да пыльно, и огненный шар на ладони Арея темноту кое-как разгонял, правда, при том шкворчал, как кабаний бок на сковородке.
И паленым пахло.
— Давненько тут не был, — Арей смахнул узорчатую паутину. — Заросло все… ты мышей не боишься?
— Не боюся… и крысюков не боюся.
— А кого боишься?
Я подумала и… призналась:
— Лягух. Склизкие они…
— Лягух тут точно нет…
И то ладно, не то чтоб я сильно уж боялась, верещать бы, как наши девки, мыша завидев, верещат, я б точно не стала, но вот… есть в лягухах нечто мерзотное, от чего меня всю аж перетрясывает.
Мы поднимались.
Узкая лестница приклеилась к стене и гляделась ненадежною, но Арей ступал смело, а мне не хотелось признаваться еще и в том, что я отродяся на этакую верхотурину не поднималася. В Барсуках-то, небось, выше старостиного дому, построенного дивно, в два поверху, зданиев нетушки.
Арей все идеть, а мне и остается только, что следом.
Ступени скрипять.
Лестница проседает. Того и гляди сверзнемся, небось, не птахи Божинины, крыльцев немаймо, чтоб взлететь… больно будет.
Я покосилась вниз.
Темень глухая, и в ней что-то ворочается, вздыхает, ухает… меня такая жуть пробрала, куда там лягухам! Дай Божиня милости хоть шажок сделать, а то ж Арей вона уже далече, и шар его шкворчащий искоркою малой виднеется. Этак я и остануся одна, впотьмах, дура дурою… думаю так про себя, а все одно сил нет никаких, чтоб ноженьку поднять.
Коленки трясутся.
Коса и вовсе ходуном ходит. Но ничего, губу закусила, велев себе думать не про лестницу энту, а про женихов. Небось, пока я тут на страдания исхожу, всех поразбирают. Верно, мысля была правильной, потому как попустило. Только сердце в грудях ухало тяжко, куда там часам акадэмическим.
За Ареем едва ль не бегом кинулась.
Догнала.
Еле удержалась, чтоб за рукав не схватить… чинно пошла, не павою, конечно, но утицей так точно.
Он оглянулся.
— Уже почти пришли.
Рукой перед собою провел, и еще одна дверца возникла.
— Я тут часто бывал прежде… за часами приглядывал. И просто так. Тихое место. Спокойное…
Он сказал бы что-то еще, но осекся, спохватился, что и без того чересчур уж много поведал. А я не стала вопросами мучить.
Захочет — сам откроется.
— Прошу вас, сударыня Зослава. — Арей вновь поклонился и, ручку крендельком скрутив, подал. Я и уцепилась.
В дверцу энту, из которой сквозило прилично, входила бочком, с опаскою, и не зря: вывела, коварная, на балкону.
Ох ты ж, Божиня милосердная!
Я балконы этакие только со стороны и видала, туточки, в столице. Красивые… если снизу глядеть. Этакие беленькие, чистенькие, аккуратные, что ласточкины гнезда. На иных еще и кветки росли, для пущей глазам отрады, но вот что люди на балконах стоят — так это…
— Не бойся. — Арей положил мою ладонь на оградку, которая показалась мне еще более ненадежною, чем давешняя лестница. — Он крепкий. И не так уж тут высоко…
Для него, привычного, может, и не высоко, а как по мне… дух заняло. Сердце обмерло, ухнуло в самые пятки, а пятки от того ледяными сделались. И тело в жар бросило, как в баньке, а опосля в холод.
— Зослава… если хочешь, можем уйти. Извини, я не знал, что…
Я покачала головою. Нет уж, не для того я подвиг совершала, в выси нечеловеческие поднимаясь, чтоб тепериче попросту взять и уйти.
— Где? — просипела, губы облизав.
— Что «где»? — не понял Арей.
— Женихи где? Сам говорил, глядеть будьма…
— А… — Он рассмеялся. А хорошо смеется, бабка моя говорит, что душа человеческая, она не только в глазах обретается, она и в слезах себя кажет, и в веселье. Оттого и веселятся люди по-разному, и горюют кажный на свой лад. — Будем, Зося… всенепременно будем глядеть на твоих женихов. Но еще, видать, не подъехали.
— Ты откудова знаешь?
— Откуда, — поправил меня Арей. — А знаю, потому как ворот не открывали. Сама услышишь… пока попробуй оглядеться.
Попробую, чего уж тут. Раз вперлась на башню, то надобно притерпеться, авось и выйдет.
Глядела поначалу с немалой опаской, боясь и голову повернуть, не то чтоб самой. Да только балкончик не спешил рушиться, а вокруг же… красота…
Прямо под балконом — дорога мощеная широким полотнищем легла, от самых от ворот да и до центрального здания Акадэмии. Оно-то, беломраморное, о многих поверхах, было мне знакомо. Однако же и ныне из башни гляделось иначе.
И мужик с коньми, который не просто так стоял, а аллюзией власти человеческой над души страстями, махоньким гляделся, несурьезным. Про аллюзию мне Арей поведал. Он-то премудрых словесей множество знал. Оно сразу видно, что при книгах человек обретался, вот и налипла к нему премудрость всякая.
— Строили его по проекту одного венецианца…
— Кого?
— Мастера, чужеземца… говорят, его в те времена в полон взяли, рабом сделали. Да только хозяин, когда понял, кто к нему попал, отпустил на волю и еще денег дал, чтоб, значит, мастер домой добрался. А он в благодарность проект нарисовал, по которому Акадэмию и построили. Хозяин, боярин Вышко Глузный, тогдашнего царя брат младший, первым ректором и стал. Он и устав создал. Оттого и есть там слова, что на землях Акадэмии все меж собою равны.
Сказал Арей и усмехнулся этак кривовато. И верно ведь, написать-то легко, а поди ж ты сделай так, чтоб столбовая дворянка чернавку ровней себе признала.
Но глядела я на Акадэмию.
Любовалась.
И на девок, что вдоль дороги ходили, прогуливались. Сверху-то они вроде и крохотные, что ляльки деревянные, которых дед Микей на ярмарку режет. Правда, его-то старуха в простенькие платьица лялек тех рядит, а энти… и издали сияют золотом, серебром боярские роскошные наряды.
И где мне на них ровняться-то?
Да и сами девки хороши… красуются друг перед дружкою, раскланиваются вежливо… аккурат как наши, деревенские, перед хороводом.
Но Арей на девок поглазеть не позволил, тронул за руку и, указав куда-то, спросил:
— Вот там, левее, видишь?
Вижу, сие здание обыкновенное, конечно, для столицы. В Барсуках, небось, ничего подобного нетути.
— А еще левее…
Сад предивный. В него я тоже заглянуть пыталась, да только сад тот оградою обнесен был. А в ворота никого не пускали. Сверху-то видать, но мало: забор и дерева, что над забором высятся, да только не разобрать, то яблони, груши аль сливы. Хотя, может статься, и вовсе некие диковинные, названиев которым я ведать не ведаю, знать не знаю.
— Насмотришься еще, как практика подойдет. Теперь направо, — Арей развернул меня в другую сторону. — По стене…
Стена вилась змеею каменной да огибала некрасивое плоское строение, будто бы вдавленное в землю. И ежели б не камень, из которого сложено оно было, земля б вовсе его проглотила.
— Там некромантусы учатся. Мертвецкая у них. Лаборатории. Не самое приятное местечко. Говорят, прямо из подземелья ход имеется на городское кладбище…
— Жуть. — Я коснулась лба, призывая Божиню очистить меня и от этакого, пусть и далекого, но все ж присутствия тьмы. — А нашто им на кладбище?
— Так ведь трупы постоянно нужны. Конечно, от города отписывают. Когда бедняков, которых хоронить не за что, рабов опять же… — Он помрачнел и тихо добавил: — Особенно когда старые становятся или калечные. Зачем кормить лишний рот, когда продать можно?
— Живыми?
Божиня милосердная!
— Живых Акадэмия не покупает, но… довести человека до смерти не так уж сложно.
Его правда.
Вспомнился вдруг старик-приблудыш, прибившийся в Барсуки позатою зимой. Был он худ, волохат и бледен, людей дичился, поселился в раскопе под корнями старое сосны. Там и жил. Наши-то, барсуковские детишки ему хлеб таскали, а старик им глиняные свистульки лепил.
Беглый ли?
Наверняка. Да только такого искать не станут. Но все одно прятался… и зиму хотел в том же раскопе пересидеть, только староста наш силою вытащил.
В дом отвел.
Отмыть велел, причесать, одежонки дал какой-никакой, а после посадил со старухами, небось, мелкое работы в хозяйстве завсегда хватит. И жил старик, до самое весны дотянул, даже мяса на костях прибавил, а все одно сгубила его лихоманка.
Бабка сказала, оттого, что слабый.
А еще сказала, что не такой уж старый он, четыре десятка годочков, перетруженный просто. И ежели так, то много ли ему надо было?
Всяк хозяин волен над рабом своим, так человеческая Правда глаголе, а вот Божинина о милосердии говорит. Но только далеко до Богов, люди, чай, ближе.
Не успела я додумать, потому как раздался протяжный сиплый звук, будто бы кто-то грубит в рог преогромный. От звука ли этого аль сам по себе, ветер поднялся, плеснул в лицо духмяною цветочною волной.
— Вот и женихи твои едут, — нарочито веселым голосом произнес Арей. — Теперь гляди…
А поглядеть было на что!

ГЛАВА 13,
где Зося знакомится-таки с женихами, правда они об этом не ведают

Рожки гудели.
Гремели барабаны. Золотом червленым стяги отливали. Ступали нога в ногу царские стрельцы в алых кафтанах, поясами широкими подвязанных. Все, что один, высоки, бородаты, бердыши на плечах несут, да до того острые, что солнечный свет режут, тот и падает да под ноги ковром преудивительным.
Девки охают.
Ахают.
Теснят друг дружку, позабывши про гонор боярский. Кажной охота поближе подойти, поглазеть, что на стрельцов, что на царевича, пусть бы и твердил Арей, будто бы спрячут, а все одно. Да и без царевича молодцев хватало.
Только стрельцы вдоль дороженьки выстроились, перекрестили бердыши, девок не пуская.
А там уж и рынды царские пошли, в белое ряженые. И тоже высоки, грозны. У них кафтаны с позолотою, заместо бердышей — палки особые, гладенькие. И вроде смех, а не оружие, да только слыхать и мне доводилось, что палки эти зачарованные, они и доспеху пробьют, и стену каменную, а мечи и вовсе об них ломаются, будто былье.
На рынд я загляделась.
Справные молодцы.
И лица бреют гладенько, на норвинский манер…
— Не туда смотришь. — Арей не дал подумать, бреют ли рынды и головы, как о том говорят, а ежели бреют, то на кой ляд? Небось, лысой голове неудобственно. Летом солнышко ея жарит, а зимою морозы студят… хотя оно под шапками и не видать, авось, врут люди. — Вот, смотри…
Первым в воротах показался вороной жеребец.
А и ладный конь! Этаких на шкатулках малюют. Ноги тонюсенькие, шея гнутая, голова махонькая. Грива до самых копыт спускается, а в ней, черной, золотые ленты поблескивают. Всадник тоже хорош, под стать коню. Сидит боком, поглядывает на девок свысока… сам в золотую чешую доспеха упрятанный… снял шелом, и охнула я.
Не только я.
Под шеломом, за личиною кованою, золоченой, не видать-то, что всадник — азарин. А как снял, то и ясно стало. Вона, лицо круглое, смуглое, будто бы копченый бок свиной. И лоснится-то, что маслом намазанное. Губы пухлые, вывернутые, а нос и вовсе по-девичьи курносый.
— Благородный байша Кирей-иль-Хасаим, — тихо произнес Арей, а после добавил: — Дядька мой.
— Родный?
— А как иначе? — Арей облокотился на перила.
Любопытно ему было?
Мне вот — любопытно, потому как не чаяла я в наших-то краях живого азарина узреть. Да еще не полонянина, вона, небось, полоняне на таких-то конях не ездят. А у самого волосья длинные, что грива конская, и масти такой же.
И с лентами.
— В последней войне многие полегли… азары не только в вашу сторону ходили, под рукой кагана сто земель и еще с полста лежали, а еще сто дань платили. Но у кагана врагов, что собак бродячих на городском пустыре. — Арей говорил спокойно, однако же взгляда не сводил с дядьки, который вовсе не выглядел дядькою, но был Ареевых лет, может, чутка старше.
Ишь, улыбается.
И клыков не прячет. Руку поднял, откинул копну темных волос, и стало видно, что не просто азарин, но из благородных. Вона, торчат изо лба рога темно-красные, загнутые.
Кто-то из девок, из тех, что послабей, завизжали, кто-то даже чувств лишился от страху этакого.
— Бунтовать стали… поначалу игоры, после и бхеи, а там и Волошия поднялась. А где бунты, там и смута… порезали кагана и всю семью его.
Арей отстранился, и не диво, потому как осадил вдруг азарин своего жеребчика да так, что, норовистый, тот свечою стал. Но не сбросить ему всадника, небось, не зря говорят, будто азары с седлом меж ног на свет родятся.
— И стал каганом мой дед. Он же с вашим царем и подписал вечный мир. А залогом отдал сына своего, единственного, который был… который тогда был, — уточнил Арей. — У азар много детей родятся, потому как жен берут себе столько, сколько прокормить способны. Теперь у меня дядьев не то семеро, не то восьмеро. Этот — девятый. Он с вашим царевичем рос. И вырос. И учиться будет…
Не понять было, рад Арей этакому известию аль не рад.
Азарин же держал коня и головою вертел.
Улыбка его исчезла, а лицо сделалось таким, что… сразу видно — не человек.
— Так ты, выходит…
— Раб я, Зослава. Беглый. И только. — Арей поднял волосы со лба, и я увидела два круглых пятна. — Что для людей, что для азар… ни один азарин, коль жив, не допустит такого позору. Скорей умрет, чем позволит.
Пятна были сухими.
— Кто…
— Отец. Решил, что этак я больше на людей походить буду. — Он отер лицо. — Извини… не думал, что так… нехорошо будет.
— Уйдем?
— А женихи?
— Насмотрюсь еще.
Арей лишь головой покачал и улыбнулся. Вымученно так улыбнулся.
— Я тебе сказал это, чтоб знала… Кирей меня за родню не признает. И потому, коль по нраву он придется, то… лучше держаться от меня стороной.
По нраву?
Азарин?
— Сын кагана. — Арей отстранился от перил и к двери даже попятился. — Ведьмак силы немалой, ежели пустили. И трон ему занять не позволят, да только… он и спрашивать не будет, ежели решит, что желает на белой кошме сидеть.
Азарин тронул коня, пуская широкою рысью. Разглядел, чего желал? Не понять по лицу-то.
— И жен у него пока нет ни одной, а значит, первою станешь. Главною. Сына родишь, так вовсе по левую руку сажать станет. Золотом осыплет, каменьями самоцветными…
Я головой покачала.
Каменья?
Как-нибудь и без каменьев проживу, небось, бабка меня не поймет, коль за азарина замуж пойду. Да и… нехорош он мне, темный, смуглявый, да еще с рогами.
— А вон боярин Лойко Жучень, — Арей указал на молодца, что сидел, подбоченясь. И вновь конь хорош — огроменный, копыта что миски — а всадник так того лучше. Этот лик за шеломом не прятал, оно и понятно, ни к чему.
Кругл боярин, белокож.
Волос золотом вьется, глаз синий сверкает, на девок поглядывая. И вправду, жук такой… небось, хоть дворянского роду, да своего не попустит. А девки, дуры, млеют, цветочки кидают под копыта коню.
— Единственный сын рязенского урядника, в котором ни батюшка, ни матушка души не чают. Говорят, что боец знатный, справный, а вот дару в нем еле-еле, но и того хватило, чтоб в царевичевы друзья пойти…
Наклонился вдруг боярин с седла, выхватил девицу, что прошмыгнула меж бердышами, да под свист, улюлюканье поднял в седло.
Поцеловал да прямиком в губы.
Срамота!
Нет, с этаким мужем жить — девок гонять… а еще и говорить станет, что раз боярского роду, то и закон ему не писан…
— Экая ты переборливая, — засмеялся Арей. — А вон, глянь, Илья Мирославич, царев родственник, но не из любимых. Батюшка его, на Круческую губерню поставленный, проворовался, а после и вовсе со смутьянами дружбу свел, через то головы-то и лишился. Боярыню в монастырь спровадили, грехи мужнины замаливать, девок — к царице на воспитание, а Илью — к царевичу в друзья…
— Откуда ты…
Арей будто и не услышал.
— Норову Илья тихого, не в отца пошел. И воевать не любит…
Конь под ним неплох, но не сказать, чтоб хорош, мышастое масти. Сидит боярин, глядит перед собою, но не понять — видит ли, разумеет, что вокруг. Лицо его худо и бледно, волосы пегие в хвост стянуты. Доспех простой…
— Книжная душа. Михаил Егорович говорит, что талант у него большой, и не к силе ведьмовской, но к ее пониманию, а это — ценней. Заклятье-то выучить любой может, но не любой заклятье составит… Илья из таких. Дальше — Игнат, братец мой…
Рыжий конь, всадник сидит подбоченясь, пытаясь походить и на азарина, и на Лойко, да только не хватает ему лихости, ловкости… и дивно мне было видеть в том боярине старого знакомца, которому глистов давече спровадить помогла. С тое-то поры не переменился, худляв и бледен, но в седле сидит крепко, за шабельку свою держится.
А с Ареем — ни малейшего сходства, видать, в боярыню пошел Игнат.
— Неплохой парень, хоть и балованный. Матушка его берегла… боялась, что сглазу, что оговору… уже потом, когда я… ушел, то и отправила к царевичу в друзья… решила, верно, что мстить стану.
— А ты станешь?
— Брату? — Он дернул плечом. — Ему-то за что? Он в бедах моих невиновный. Да и… никто, наверное, не виновный. Сложилось так. Судьба, значит. Но вон там, гляди…
Сразу трое.
Кони идут широким шагом, всадники красуются.
Кони вороные, упряжь с серебром, с колокольчиками зачарованными, коль звон их и на Часовой башне слыхать. Шеломы сверкают, кольчуги на булгарскую манеру, чешуею рыбьей…
— А этих не знаю. — Арей по всадникам скользнул равнодушным взглядом. — И тех тоже… из ближнее свиты, значит. И Зимовит серед них…
Глядела я, сугубо из любопытства бабьего, поелику как же ж так, не поглазеть-то при таком случае? Да только… конники-то с лица будто бы братья…
Но у царевича братов нет.
— А чего они… ну…
— А их царица нарочно выбирала, за сходство. И не просто выбирала, а из простых, из холопов, которые знают, что волею своею царице обязаны. Не только волей…
Холопы?
Не было ничего-то холопского в молодцах, что ехали по мощеной дороге. Все-то как один красавцы писаные, и сидят ровно, глядят смело. Этакие не станут ни спину гнуть, угодничая, ни шапку ломать. А плетью замахнешься, так и сами этою плетью выпорют.
— Верно думаешь, — сказал Арей, а я поежилась: уж больно догадливый он, этак и поверить недолго, что взаправду мысли читает. — Да только на то и расчет. Ничего-то у них за душою нет, кроме милости царской. Это для царевича они — сердечные друзья, а боярам — кость в горле. Вот не станет царевича, они мигом на плахе окажутся. Оттого и стерегут, оттого и верны, что псы цепные… и тайну царевичеву ни за деньги, ни за славу не выдадут.
— Хитро.
— Жизнь во дворце такая, что иначе никак. У вашего царя врагов не меньше, нежели у кагана. А детей вот…
И то верно, не оделила Божиня государя наследниками. Но про то говорить было не принято.
— Не станет царевича, тогда и под царем трон зашатается, — продолжил Арей, а я слушала.
Нехорошая то беседа, смутою отдает.
Услышь кто… но на счастье Ареево тихо было в Часовой башне, безлюдно.
— Вспомнят бояре, что иные рода и подревней царского будут… небось, те же Миславичи… или вот Велимиры батюшка… но у него самого сыновей нет, зато спит и видит, как бы дочку свою да на царский трон усадить. Только и царица не глупа-то, понимает, что сегодня он друг, а завтра, как наследник у дочери народится, то и нет. При малолетнем-то правителе стоять куда как сподручней. Оттого и не допустит царица к сыну Велимиру, а случай выпадет, так и вовсе на дружке царском оженит, из тех, которые холопы. Умная она женщина. Таких беречься надобно.
Сказал и замолчал, вниз глядючи.
И я глядела, хоть бы и пропала радость всякая, и замуж аж перехотелось.

ГЛАВА 14
Об Академии, учебе и берендеях

Встала я вновь засветло.
А что поделать? Привычка… туточки, конечно, нет надобности ни корову доить, ни кур выпускать, разлупила глаза и лежи, гляди в потолку, думай думы всякия… а думалось о разном. О курах, само собою, потому как бабка собиралась какую на яйцы садить и к курячьим подкинуть пару гусиных, у Аксамитихи взятых. И вот любопытственно мне было, высидит кура гусяток аль нет?
О корове вот тож думалось, с печалью, она-то у нас балованная, абы кого к себе не пустит… зато молоко такое жирное, что сливок — едва ль не с половину ведра. Ни у кого в Барсуках боле такой коровы нет… и что бабка с тем молоком делать станет? Она-то старенькая ужо, а там и сцедить надобно, и отстоять, и разлить, что киснуть на сметанку, что в масло взбивать… творог опять же, сыры.
Нет, дома работы много, не присядешь спозаранку.
А летом и огородик еще, куда только по холодку и выходить, поелику к полудню такая спякота стоит, что сорняк сам ложится. Тут же… тоска… и женихи еще эти, всю ночь снилися, покою не давали. То один сунется с колечком, то другой. И Лойко глазами подмигивает, мол, пойдем-ка, Зося, до сеновалу жениться, азарин скалится да рогами трясет, аккурат что старостин козел, редкостно дурного норову скотина… эх, надо было спросить у Арея, правду ль бают, что у азар хвост есть, махонький, навроде свинячьего… а если есть… глянуть бы одним глазочком…
Но думать надо было не о коровах и хвостах, но о том, что ныне — первый день моей учебы, и оттого боязно мне было, так боязно, что хоть под одеялом сховайся да и не выглядывай.
И в животе бурчало нехорошо так.
И вставать ужо надо было б, собираться… вона, и побудку прогудели.
А руки занемевшие, пальцы в косе путаются, гребень то и дело падает, а когда не падает, то вязнет в волосах, и дерет, и того и гляди все выдерет.
Одевалась я медленно.
Сбежать бы… куда мне в науки боярские лезти? Небось, не войдут в голову… а коль полезут, то и вылезут, повыветреются… захотелось девке в воителки… вот будет-то смеху всем.
А и пускай.
Подвязав рукава рубахи, я натянула сарафан, из тех, которые попроще, чуяло мое сердце, ныне придется мне тяжко… и Арей не заглянет.
Сам вчера сказал.
Не стоит мне с ним видеться… а оттого на сердце тяжко, будто бы предала… не поймут… не примут меня, коль стану с рабыничем дружбу водить. И замуж не выйду, а я ведь за-ради мужа сюда и ехала… и все ведь правильно он сказал, толково, как умел, только оттого и горше.
Шла я на учебу, будто бы на казню.
Благо, дорогу знала, Арей еще когда показал, велел запомнить. Не одна я шла, гуськом потянулись боярыни, одна другой краше. Вновь наряженные, с лицами белеными, с бровями сурьмяными, в каменьях да атласах. Были тут девки и попроще, купеческого звания, а то и вовсе простого, крестьянского, но те держались в стороночке, тихонечко и выглядели серыми да блеклыми. Меня они сторонились, будто бы боясь, на боярынь же глядели кто с завистью, кто с опаской. И верно, лучше уж на гадюку наступить, чем боярской дочери на подол платья, даром что подолы эти на византийскую манеру хвостами вытянулись, метут дорожки…
Вновь загудел рожок, поторапливая.
Да только не в боярской-то натуре спешить, собственную честь роняя. И девки простые не смеют поперек боярских дочек соваться, только шеи тянут, что гусыни, на двери отверстые поглядывая со страхом. А меня-то такая злость взяла… тоже мне, ученицы-знахарки этакие, ежели и видели кого болезного, то издали…
— Пропустите, — сказала я, раздвигая двух боярынь, которые от этакой наглости аж обомлели. — Не слышали? Рожок гудит. Еще дважды прогудит, а потом двери закроются.
Это я сама придумала.
Боярыни плечами пожали, небось, привыкли, что перед ними любая закрытая дверь по первому же стуку отворяется.
— Пустите… извольте поторопиться… в стороночку…
Ох, и тяжелы же дворянские девки, а вроде глянешь на такую, пущай и дебелая, но все одно — девка, но попробуй-ка тую девку подвинуть… и злятся, главное, шипят.
Словами нехорошими грозятся.
Карами многими.
А что кары? Я, может, к знаниям тороплюсь.
— Извините, — я говорила, как Арей учил, вот только без толку.
— Куда прешься, девка?! — Перед самым носом моим возникла рука с плетью.
Рука была боярская, Велимиры-красавицы, которая нынешним днем обрядилась в парчу златотканую, а на плечи еще, для пущей красоты, шубку соболью накинула.
На шее жемчуга.
И в ушах.
И лента ими же шита, а поверх ленты — шапочка крохотная, ко всему перышком заморской птицы украшенная. И хороша собою Велимира. Личико точеное, кожа сама бела, без белил, румянец ярок. Губа-малина, глаз синий, яркий, что небо… вот только злой премного.
— На занятия спешу, — ответила я, в глаза эти, пресиние, глядючи.
— Поперед меня?
Спросила так, что поневоле захотелось поклониться и до самое земли, а еще испросить прощения у боярыни-матушки за дерзость свою холопскую, что едино от дурного норова происходит.
Захотелось.
И расхотелось.
— Здесь все равны. — Я сама онемела от собственной этакой смелости. — По уставу.
— Равны? — Велимира плеточку в другую руку переложила.
Приподнялись брови ее, темные, вразлет, этаким ни сурьма не нужна, ни соболиный волос, которые иные хитроумные девки рыбьим клеем крепят, чтоб попышней бровь гляделась.
И отступить бы мне, покаяться, глядишь, и прощена была б, да только натура берендеева, упрямая.
— Студиозусы Акадэмии — есть лица, меж собой равные, невзирая на тое, каким званием и имуществом владеют они же или ближние им лица по-за стенами Акадэмии, — прочитала я наизусть.
А боярыня лишь рассмеялась.
— Бойкая холопка… равные… — И рученьку нежную убрала, с плеточкой. — Но иди, беги… глядишь, и вправду чему научат.
Как я отступила, то и добавила тихонечко, верно, думая, что не слышу:
— Ишь ты, чему здесь учат… небось, тятеньке любопытственно узнать будет, где смута в головах холопьих рождается…
Не стала я боярыне ничего говорить, но лишь шагу прибавила. Успела я к двери.
И за дверь.
И до классу своего, который туточки именовался на латинскую манеру аудиторией. Вошла и обомлела: огроменная комната. Пол малахитом узорчатым выложен, да так хитро, что в прозелени его видятся картины всякие, будто бы трава растет, и деревья, и птахи вьются, порхают с ветки на ветку. И золотые прожилочки змеями.
Стены — беломрамурные.
На стенах — картины, да не те, наспех малеванные, каковые ноне по кабакам вешают для благолепности облику, но с физиями мужей лобастых, сразу видно — учености немалой. И хмурятся оные мужи, взирают на меня неодобрительно, и чудится, подойди поближе, высунут руку из рамы, за косу цапнут и станут тягать, приговаривая:
— Чего творишь, девка шальная?
— Куда прешь, девка шальная! — сказали вдруг над самым ухом, и я шарахнулася под обидный гогот студиозусов. А набралося их приличне.
Тут тебе и молодцы вчерашние, что ноне выглядят попроще, доспеху сняли, коней на конюшню спровадили… ото и верно, к чему коням в Акадэмиях учиться? Сами в рубахах простеньких с виду, да только рубахи те, хоть и скроены обыкновенно, да не суконные — шелковые. И расшиты по вороту красной да зеленою нитью.
— Ты, девка, — вышел вперед Лойко, руки на грудях скрестил да одарил меня взглядом насмешливым, — заблудилась, верно. Тебе в пятую классу, к целительницам…
И хохотнул этак баском.
— Если хочешь, провожу, — сказал и за ручку взять попытался. А у самого-то глаза, что у Матрениного кота, когда он слоик со сметаною видит… э нет, не позволю я всяким тут меня за руки мацать. С этакими-то женихами ухо востро держать надобно. Сегодня он до классы проводит, а завтра — и до сеновалу, там же счезнет, что тень в полдень, будто бы и вовсе его не было.
— Лойко, отстань от девки, видишь, онемела, тебя узревши, — это уже дядька Ареев произнес.
По-нашенски он говорил чисто, оно и понятно, что царевичевы няньки навряд ли по-азарски балакали. А сам-то глянул и бровку приподнял этак, любопытствуя. Сення в белой же рубахе, как и прочие. Волосы темные свои в косу заплел, которая вышла толстенною, и девка позавидует.
— Холопка, — хмыкнул Лойко. — Они все боязливые. Не бойся, болезная, Кирейка девок не трогает… по принуждению не трогает. Но коль охота, то еще как потрогает…
И вновь засмеялся.
Весело ему, стало быть.
— Лойко, — окрикнул его Илья. — Прекрати. А вам, девушка, и вправду поспешить стоит, если не желаете опоздать.
И рученькой этак махнул на дверь, чтоб, если уж совсем я, болезная, растерялася, то поняла, куда мне итить надобно.
— Спасибо. — Я Илью поблагодарила, однако же с места не сдвинулась. — Я правильно пришла…
Лойко вновь засмеялся, громко так, обидно… ажно затрясся весь. А я от него отвернулася. Не хочу такого в мужья… кто над слабым смеется, тот перед сильным сам шею гнет. А на что мне супруг гнутый?
Огляделась.
И улыбнулася, Ареева братца завидевши. Стоит, бледненький, в стороночке, мнется.
— Добрего вам дня, господине, — сказала превежливо и присела, как Арей учил, может, не сильно справно вышло, но так я ж только учуся.
Он кивнул и побледнел пуще прежнего.
И за живот схватился.
А это нехороший признак, стало быть, не помогло мое зелье. Всегда ж помогало, а тут… может, в городах какие-то особо ядреные глисты водятся, которым и зелье-то особое готовить надобно? Вот я и поинтересовалась:
— Как ваши глисты поживают?
— С-спасибо, х-хорошо, — процедил тот сквозь зубы, и на щеках красные пятна полыхнули. — То есть плохо… то есть никак! Нет у меня глистов!
Игнат это выкрикнул и рученькой за пояс себя мацнул, да только шабли-то при нем не было. В Акадэмиях с оружием ходить неможно.
— И вообще, отстань от меня! — Он вовсе невежливо спиною ко мне повернулся, сказавши царевичевым дружкам: — Прицепилась, что репей! Глисты ей, видишь ли, повсюду мерещатся… блажная, небось.
Обидно стало.
Вот оно как… я ему от души чистое помочь желала, а он блажною меня… и главное, прочие-то посмеиваются, весело им, стало быть…
— Блажных тут нет, — сказал другой царевичев дружок, который серед прочих выделялся статью. — Блажные за воротами остались…
Договорить ему не позволили.
Вновь загудело, а после дверца и отворилась, не та, в которую я вошла, но другая, каковой до сего моменту будто бы и не было. И вошел в нее мужчина преогроменный, небось, и на ярмарках таких не водют, а там-то всякого люду довольно, я давече сама глазеть ходила на бородатую бабу и теля двухголовое. И тут вылупилась…
Страшен, матушка ты моя родная!
Высоченный. Широченный. И с бородою косматой, которая, правда, в косицы заплетена, и этак хитро-прехитро. С каждое косицы лента спускается, а на ней — звоночек золоченый.
Голова же лысая, обритая и маслом духмяным натертая, видать, для пущего блеску. Я-то сразу запах учуяла, остальные же… остальные тоже глазели, позабывши про чины и смелость. Небось, сам Лойко, до чего высок, а все одно и до плеча оного мужчины не дотянется.
И выряжен тот престранно, в ремни какие-то, будто бы некто, видать, с остатку ума решил взнуздать оного великана, и взнуздал, а запрячь забыл.
Ремни широкие.
На одних — ножи крепятся, на других — штукенции непонятные, блискучие. На плечах его — обручья железные. И на запястьях. А от обручья к обручью идет рисунок, змеи красные да зеленые, и так славно рисованы, что будто бы живые.
— Доброго дня, господа студиозусы, — гулким басом произнес человек и поклонился. Стало видно, что голова его не полностью обрита, но на самом затылке имеется крохотный хвостик, ленточкою перехваченный.

ГЛАВА 15
О наставниках и последствиях мужского шовинизма

— Доброго дня и вам, сударь… — выступил старшой из царевых людей.
— Наставник Архип Полуэктович. Судари остались за воротами. Я же буду вашим учителем… и куратором. А это значится, что коли у вас вопросы появятся или еще какая блажь в головы дурные взбредет, то я буду и отвечать… ну или разбор учинять, взыскивать наказание с невиновных, награждать непричастных.
А ступал-то он легонько, будто бы и не было в нем весу вовсе.
И ноги босые.
— Наставник Архип Полуэктович, — повторил он, глядя в светлые глаза царевичева человека, и тот взгляд выдержал, ответил:
— Елисей.
— Евстигней, — представился другой, на рубашке которого виднелись черные бусины.
— Егор.
— Ерема.
Этот был рыжеват и чубат, а на носу веснушки проступали.
— Емельян…
Хмурый, серьезный, и не по вкусу ему наставник Архип Полуэктович…
— Еська, — широко улыбнулся последний, самый худой изо всех. — Но можно и Холера Ясная, откликнуся…
Называли себя и остальные, на ком наставник Архип Полуэктович задерживал свой взгляд. И до меня черед дошел.
— Зослава, — сказала я, холодея.
А ну как погонит?
— Зослава, значит. — Он не спешил гнать, но вдруг оказался рядом, руку протяни и коснешься, что ремней, что змей застывших. Вона, как уставились на меня рисованными круглыми глазьями. — Что ж, Зослава… нелегко тебе придется.
— Так она, — подал голос Лойко, — что, с нами учиться будет?
— Будет, — согласился Архип Полуэктович.
— Она ж баба!
— Женщина.
— Да кто ей вообще позволил…
— А это не твоего ума дело, студиозус… — Рука наставника Архипа Полуэктовича оказалась тяжелою, и от затрещины Лойко пополам согнулся. — Твоего ума дело — учить, чего скажут. Молчать, пока иное не дозволено. И надеяться, что, когда дурь из тебя повыбьют, хоть что-то да останется.
Лойко засопел, голову потирая. Хотел ответить зло, но смолчал, видать, доходчиво объяснял Архип Полуэктович.
— Что ж, вот и славно, ежели больше вопросов и возражений нет…
— Простите, наставник, — вперед выступил Евстигней, поклонился со всею обходительностью. — Никто из нас не ставит под сомнение мудрость тех, кто создал Акадэмию, однако же понятно удивление моих… собратьев.
Запнулся.
И стало быть, не почитал Лойко за собрата, то ли дело Ерема с Еською, которому не терпелось прям так, что он аж на месте приплясывал.
— Непривычно нам видеть женщину там, где издревле обучались мужчины… и мы беспокоимся единственно о здоровье сударыни Зославы, которое эта учеба способна подорвать…
Он говорил бы еще много, но был остановлен рукою Архипа Полуэктовича, каковой, я смотрю, оную руку для вразумления студиозусов использовал, не чинясь.
— Умный, стало быть?
— Не мне судить о том, — с притворною покорностью ответил Евстигней.
— Умник… а раз ты таков умник, то скажи мне, кого видишь. — И подтолкнул ко мне.
Как подтолкнул… от этакого тычка в плечи Евстигней на ногах не устоял, полетел, да прямехонько в меня, головою ткнулся в груди…
Еська засмеялся, но под взглядом Архипа Полуэктовича смолк.
Евстигней же, покрасневши, сделавшись с лица один в один, что свекла вареная, все ж нашел в себе силы поклониться.
— Прошу простить мою неловкость, сударыня Зослава…
А мне чего?
Простила.
Мне грудей для хорошего человека не жалко.
— Ты не расшаркивайся там, — прогудел Архип Полуэктович, — чай не во дворце, а говори, чего видишь…
Евстигней покраснел пуще прежнего и в бусину черную вцепился.
Вот странный человек, кто ж черные-то носит? Синие от шьют, из фирусы-камня выточенные, чтоб здоров был тот, кто рубаху носит, чтоб не тронул его ни взгляд дурной, ни лихоманка, ни тоска дорожная. Желтые, бурштыновые, на светлое сердце. Крас ные, из гернат-камня, на силу телесную и крепость душевную. Малахитовые — для спокойных снов да пути легкого, а вот черные… черными бусами мораньи пути усыпаны, а ходят по ним — души заблукавшие, которым нет дороги в вырай.
— Девку… простите, девушку вижу. Лет двадцати…
— Семнадцати! — поправила я. Ишь, вздумал девке годы набавлять! Сами набегут, оглянуться не успеешь.
— Семнадцати… по платью судя, не дворянского роду и не купеческого… из простых, хотя и не холопка, те иначе держатся.
— Умник, — хмыкнул Архип Полуэктович. — А все одно дурак. Я тебя не про платье и не про звание спрашивал… вот, подумай, коль встретил бы ты этакую вот… девушку… да ночью на пустой улице, испугался бы?
— Я?
— Ты, ты, кто ж еще… ладно, со страхом это я слегка перегнул, но вот, скажем, стал бы ты опасаться…
— Девки?
Евстигней аж головою затряс, верно, не желая и представлять себе этакого, чтоб он да девки испужался…
— Значит, нет… и когда б решила она напасть, ты б всерьез не принял?
— Ну… нет… то есть, конечно, не принял бы…
— И дурак… Зося, ходь суда.
Я и подошла, еще не понимая, чего хочет от меня наставник. Ну да мне-то с наставниками прежде дела иметь не доводилося, наш жрец, который грамоте учил, не в счет, был он стар, туговат на одно ухо, а потому имел нехорошую привычку все переспрашивать.
И орал еще…
— Вот, Зося, возьми. — Он скрутил кукиш, но как-то так хитро, и перед самым моим носом возник дрын. Ну, не совсем чтоб дрын, палка гладенькая, длинная. — А ты, Евстигнеюшка, попробуй-ка ныне оружию у Зоси да отнять. Ты, Зослава, не чинись. Он у нас парень крепкий, так что, коль разойдется, то садани разок-другой…
Евстигней покосился на дрын с неодобрением.
Похоже, оружных девок ему встречать не приходилось, небось, на царское усадьбе девки были иного толку. Слыхала я, что для молодых бояр выбирают холопок, чтоб и с лица хороша, и норовом ласкова… по мне уж, лучше в поле пахать, чем на этакой службе.
— Вы не могли бы отдать мне палку? — поинтересовался Евстигней.
Дружки его захохотали, засвистели.
— Будем считать это первым пробным боем, — сказал Архип Полуэктович, руки на грудях скрестивши. Он на студиозусов взирал ласково, да только от той ласки у меня по хребту мурашки побежали.
— Нет, — ответила я Евстигнею и дрын к себе прижала.
Не отдам.
Он же, понявши, что выглядит преглупо — у девки и дрына не забрать! — в два шага подошел ко мне и в палку вцепился. Рванул на себя… крепко так рванул, будь у меня силы поменьше, выпустила б, да только недаром я в деда пошла.
Удержала дрына.
И Евстигнея в грудки пихнула, легонечко, как показалось, да только он на ногах не удержался, отлетел, как-то по-хитрому перекувыркнувшися, аккурат, что кошак лядащий, который с крыши сверзся.
И вновь на ноги вскочил.
Кинулся, уже не просто так, с прискоком, будто бы танцуя. Дружки свистели, хохотали… подбадривали, значится. А он то подходил, то отступал, к дрыну примеряясь, пока мне все это не надоело. Оружия? Глядишь, милостью Божини, и не покалечу царевичева дружка… он сам взвизгнул тоненько и кинулся вдруг в ноги, да только я дрыну поставить успела.
Ох и бухнулся он в него головою! Аж в руках у меня гудение случилось…
— Готов, — Архип Полуэктович подошел и ногою Евстигнея попинал, тот не шелохнулся даже. — Ну, кто у нас там еще герой?
— А ежели я? — выступил вперед азарин, осклабился широко. — Не забоится девица-красавица? Ах и хороша…
Этот не плясал, стлался змеем да по каменьям, говорил, нашептывал… моргнуть не успела, как он уже рядышком, едва ли не в шею дышит.
Приобнял по свойски.
Дрын из рук выкручивает. Экий быстрый… а еще приговаривает, что будто бы волосы мои шелковые… тьфу, срамота!
Я крутанулась, хорошо так крутанулась, как тем разом, когда Михейка, подпивши, стал меня на сеновалу звать, и отпихнула боярина. А чтоб не баловал, то и дрыном по плечам переехала.
— Готов! — Архип Полуэктович улыбался во весь рот. А зубы у него острые были, подпиленные, и глядеть-то на этакие страшно. — Лойко?
Этот попер прямо, что медведь-шатун, за что и получил по лбу…
— Хватит. — Представление надоело Архипу Полуэктовичу, а я только-только во вкус вошла. Когда еще доведется по боярским спинам да палкою постучать?
Арей вот оценил бы… и оценит, как расскажу.
Однако наставнику перечить я не посмела и дрын вернула. Еська помог подняться Евстигнею, который голову щупал, а на меня поглядывал недоверчиво, но без злости, что хорошо. Лойко был мрачен, а по азарину не понять, стоит, улыбается, подмигивает то левым глазом, то правым. Может, это у него нервическое? Бабка сказывала, что у людей благородного рождения случаются болезни, которые от великого ума идуть аль от души, зело нежное. Оттого и боятся глядеть боярыни на всякое уродство… а тут я и дрыном.
— А теперь что скажете? — поинтересовался Архип Полуэктович и на пол сел, на азарский манер, ноги скрестив.
Кирей примеру воспоследовал, приглашения не дожидаясь. И Елисей сел. Еська устроился рядом, но руки Евстигнеевой не выпустил, и его сесть заставил.
— Девка с дрыном, — весело ответил Еська, — это сила!
— Сила. И без дрына… мораль сего урока такова, что не след недооценивать противника. Любой, кто выйдет против вас, будь то девка аль старик, дитя горькое, заслуживает уважения.
Сидеть на полу было твердо.
Неудобно.
Да и чувствовала я себя дура дурой, даром что при сарафане. Однако же и стоять, когда все посели, было неприличественно.
— Это первое… а второе — к любому противнику следует отнестись не только с уважением, но и с вниманием. Вот ты, Евстигней, на платье глядел, а не на Зосю. Платье-то что? Сегодня — одно, завтра — другое… была холопкою, стала барыней.
Лойко хохотнул, до того нелепо прозвучали слова Архипа Полуэктовича, правда, тотчас примолк и затылок почухал, вспомнивши тяжкую наставникову ладонь.
— Верно, сменить повадку сложней, нежели платье, однако же можно при умении… но мы сегодня об ином. К слову, Евстигней, ты ошибся, Зослава у нас княжеского роду…
— Чего?
Евстигней аж на ноги вскочил, но тут же устыдился, сел, но на меня все одно поглядывал этак с недоверием.
— Другое дело, что князья, Евстигней, разными бывают… род ее батюшки, ежели мне память не изменяет, древний зело, хоть и не особо богатый… но не о том речь. Видишь, дважды ты уже ошибся…
Архип Полуэктович замолчал, а Евстигней понурился. Обидно ему, должно быть, стало, что в первый же день он себя этак показал, умником, да без особого ума.
— Все ошибаются. — Наставник был спокоен. — Но умный человек ошибку свою запомнит, научится на ней и более постарается не допускать. Дурак же упорствовать станет…

ГЛАВА 16
О берендеях

Хлопцы заворчали: кому охота дураком прослыть?
Переглядываются.
На меня косятся.
— Так, может, кто скажет мне, отчего княжну Зославу приняли на боевой факультет?
— Ну… — Лойко сунул руку в растрепавшиеся патлы и затылок поскреб. — С дрыном ловко управляется?
Архип Полуэктович усмехнулся.
— Она и без дрына с тобой… управится.
— Сударыня Зослава, — осторожно, с опаскою даже, начал Евстигней, — весьма сильна… даже для девушки ее… телосложения.
— Верно. Еще что?
— Здоровая она, — влез Еська.
— И это верно… а еще… — На ладони Архипа Полуэктовича вдруг распустился зеленый огонек, а после полетел прямо мне в лицо.
Еле руку выставить успела.
— Быстрая… — Кто это сказал, я не услышала. От огонька рука зудела, и так крепко, будто я ее в крапиву сунула.
— И устойчива к магическому воздействию, — завершил Архип Полуэктович. — Если вы обратили внимание, то мертвый огонь с нее попросту соскользнул.
Это попросту? Да у меня рука волдырями пошла! Белыми, крупными, а они чешутся, что просто силов нет терпеть!
— Спокойней, сударыня Зослава. — Холодный голос наставника остудил мой гнев. — Уж простите, но мне требовалась наглядная демонстрация. Дайте вашу руку.
И говорит аккурат как бабка моя, которой поди-ка ты, не подчинися. Руку я протянула с опаскою, но наставник огнями кидаться не стал, провел ладонью, прошептал словечко, и зуд унялся, а пузыри вовсе поблекли.
— Обратите внимание, господа студиозусы, всего-навсего легкий ожог… — Руку холодило, но наставник не спешил отпускать. — Тогда как обыкновенный человек… или азарин, который от человека не так уж сильно отличается, руку потерял бы… в лучшем случае, только руку.
Это он об чем?
Эта огонюшка меня без руки могла оставить?
— И еще одно… чувство юмора у берендеев отсутствует напрочь… но сей факт скорее является предостережением вам, судари. Надеюсь, вспомните о нем, когда вздумается вам пошутить над Зославой.
— У кого? — спросил Кирей, аж вперед подался, вперился в меня глазищами своими. А у самого-то, что бурштнын медовый сделались, желты да ясны.
И видится мне в них…
Да мало ли чего девке сущеглупой в боярских глазищах примерещиться может? От такого видения у меня и обережец есть, подкова махонькая, железная, дедом еще даренная. Он мне так и сказал: на, мол, Зося, носи. И как примерещится неладно, аль будет какой, особо мерещливый, зазывать куды, сулить цветочки-платочки и иные женские малые радости, то схвати подковку в кулачок, да и бей аккурат промеж глаз.
Иного слова наглый мужик не разумеет.
— Берендеи, — со вкусом повторил Архип Полуэктович. — Ну-ка, умник, скажи, кто таковы берендеи?
Евстигней плечи и расправил.
— Берендей — суть медведь, способный принимать по хотению своему человеческое обличье и в оном обличье жить. Берендеи сильны невмочно, а еще в жены берут человеческих женщин…
Лойко скривило.
Небось, представил моего деда медведем… а и зазря. Нет, тот медведем был, я сама видела, но берендея с обыкновенным лесным хозяином равнять не след. Того хозяина деду на один зуб…
— Коротко… слишком уж коротко и неправда. Верней, не вся правда. Берендей — не только медведь, способный человеком стать, скорее уж обе сущности его, в отличие от перевертыша, что лишь на полнолуние волком становится, равноценны. Он и медведь, и человек. И не по очереди, но сразу. Слышишь, Лойко?
— Слышу… слышу…
— Берендеев мало осталось. Говорят, что их Божиня поперед людей сотворила. Они — ее дети любимые, милостью обласканные. И коли течет в ком кровь берендеева, то будет за ним и удача, и богатство немалое. Обойдут его семью беды и напасти…
— Тогда почему их мало осталось? — не утерпел Илья.
— Хороший вопрос… а потому, что не уживется берендей с берендеихой. Норов у обоих крут. И обиду всякую, самую малую, долго помнят, порою годами. Оттого и жить предпочитают наособицу. И пару себе ищут меж обыкновенных людей. Ну или серед медведей.
— Ч-чего?
— Того, Илья, что слышал ты. — Архип Полуэктович усмехнулся. — Берендеихи-то ищут женихов себе под стать, чтоб сильны, могутны, а где такого среди людей взять? Вот и примеряют второе свое обличье. От того и родятся… ежели в первом колене, то еще берендеи, а вот второе и третье — медведи.
Потер подбородок и взгляд отвел.
— Эти медведи, берендеевой крови, опасны весьма. У них розум есть, не человеческий уже, но еще и не животный. Такой вот… коль мирно медведь живет, то нет от того беды. С людями порой ладит и неплохо. В иных-то краях их чтут, оставляют подношения. А медведь за то поля стережет и охотникам помогает, а они добычу делят. Но коль уродится зверь злой или, паче того, попробует человеческого мяса, то тогда и беда… ему иного уже и не надобно.
Тихо стало вдруг.
Так тихо, что услышала я, как в животе моем урчит… они про мясо заговорили, а у меня с рання самого ни росиночки маковой во рту не было. И от мяса я б не отказалась. Ладно, человеческое — байки это все, глупство, потому как знаю, что дед порою и говядиною брезговал, коль не выжарена она до хруста, а я бы съела котлеточку… аль просто тушеного, да с капусточкой, да с морквой…
— Эт-то… выходит… — от волнения, не иначе, Илья заикаться стал, — что б-берендеи… п-плодят людоедов?
— Люди тоже плодят немало такого, за что потом стыд берет. Но да… порой, коль есть подозрение, что завелася в округе берендеиха, что ищет она женихов, то и собирают охотничков, магов зовут, знахарей, всех, кого можно. Ищут логово, чтоб, значит… наверняка.
Горько вдруг стало.
И жалко тех женщин, которые, хоть в обличье медвежьем, а все бабы… и деток малых…
— Недобрый то обычай, — добавил Архип Полуэктович. — И царский указ нарушает, ибо все берендеи — под государевою личною рукой ходят…
Эк оно… а я и не знала.
Да только что людям, которые наособицу живут, указ царский? Они про него тож ведать не ведают, а коль и ведают, то одно дело — царь в столицах со своими, царскими заботами, и другое — людожор, который, быть может, через годок-другой объявится…
— Верно мыслишь, Зослава… указ этот не блюдут и блюсти не больно-то собираются. Это ж еще доказать надобно, что забитый медведь берендеевого роду был. Вот и почти не осталось ваших.
— Значит, и она… медведица? — Братец Ареев вытянул палец в мою сторону, а сам осторожненько так отполз. Неужто решил, что прямо туточки перекинусь да жрать начну?
Зря… я до еды дюже брезгливая.
— Берендеева внучка, — поправил Архип Полуэктович. — И к обороту способности не унаследовала. Значится, матушка ее не медведя в мужья взяла, но нашла человека, по силе ей равного.
Не был батюшка столь уж силен.
Мамка-то поболе могла… как мельницу ставили, то с дедом наравне валуны с дальнего поля таскала, да такие, что не каждая подвода утянет.
Архип же Полуэктович усмехнулся, видел он мои мысли, прям как Арей…
— Я не о той силе, которая телесная, речь веду, но об истинной, которая сила духа. А еще о том, что, несмотря на кровь берендееву, Зослава человек и человеком останется. Вот если встретит она другого кого, в ком такая же кровь, тогда, глядишь, и появится на свет берендей-перевертыш. Однако же на то шанс невелик.
— А если с человеком? — Илья склонил голову набок, сделавшись похожим на нашего петуха. Тот, гонорливый, будто бы и впрямь дворянское крови, любил от так на лавку забраться, усесться да глядеть на людей честных. Выбирал кого послабше и кидался под ноги с кукареканьем. И еще клювой своею, желтою, норовил ударить. Скверного норову тварюка, а бабка в нем души не чаяла.
Голосистый, мол.
— Если такой любопытный, то попробуй…
Илья разом покраснел.
— От человека человек и народится. Но будет он сильней обычных людей. И милостью Божини овеян. Кровь берендеева густая, долго держится, колена до двадцатого, а может, и того болей, не ослабевает. Оттого в прежние времена за честь было взять жену берендеевого роду в дом… правда, чтобы с такою женою управиться, сила надобна… души, — сказал Архип Полуэктович и усмехнулся. А после добавил: — Это я вам гишторию рассказал, а к завтрему вы мне подготовьте. Ты, Кирей, про то, откудова азары пошли и что в вас такого, что от обыкновенных людей отличает. Ты, Илья, про перевертышей… Евстигней…
Кажному досталось.
И мне в том числе.
— А тебе, Зослава, про малую домовую нежить, откуда берется, чем опасная и как вывести.
— А… где?
— В библиотеке, — не позволил договорить Архип Полуэктович. — Небось, там вас уже заждались.
Скривился Еська, проворчал:
— Опять библиотека…
— А ты что, студиозус, думал без библиотеки обойтись?
Ему бы смутиться, взгляд отвесть, но Еська, похоже, не из таких, недаром его Холерою прозвали. И туточки не растерялся, грудь выпятил и сказал так:
— Так мы ж боевой факультет, а не книжный!
И Лойко Жучень кивнул, хлопнул себя по бедрам, стало быть, тако же думал. Оно и ясно, куда витязю да славному в книгочеи?
— Боевой, значится, — хмыкнул Архип Полуэктович, на ноги подымаясь. И так у него ладно вышло, плавненько, что я только диву далась. Вот сидел, а вот уже и стоймя стоит, покачивается. — Ничего… навоюетесь еще. Успеется… от завтра и начнем.
Сказал и этак, с усмешечкой, на меня поглядел.
А что я? Я в воительницы не хочу… мне бы замуж.

ГЛАВА 17,
где повествуется о тяжких студенческих буднях

— Зося, живей, живей! — Архип Полуэктович вновь возник из ниоткуда, чтоб на самое на ухо рявкнуть. — Что ты волочешься, как брюхатая корова… догоняй женихов…
И хохотнул этак весело…
А что, ему-то хорошо… стоит на дороженьке, камнем мощенной. Над собою парасолю раскрыл, норманскую придумку из палочек тонюсеньких, поверх которых шкура натянута. Дождь по этой шкуре тарабанит, скатывается, а сам наставник сухеньким остается.
Не то что я… нет, дождь — это полбеды, дождя я не боялася, небось, не сахарная, но вот…
— Живей, Зося! — И по заднице перетянул розгою, не больно, но обидно. — Задницу не оттопыривай!
Да как ее не оттопыришь, когда она сама?
…Шел к концу первый месяц моего учения.
Пролетел так, что и глазом моргнуть не успела… что оставил?
Тихую ненависть ко всему вокруг, от Архипа Полуэктовича с его прибауточками, розгою да умением появляться, когда кажется, что никого-то вокруг и нету, что самое оно, времечко, прилечь, присесть, дух перевесть, пока оный дух в теле еще держится.
Ненавидела я и женихов.
Оные не посмеивались, поелику и самим доставалось, но… ежели б не они, ноги моей в этой Акадэмии не было б… бабку ненавидела с задумкою ее… себя, девку сущеглупую, которая на уговоры поддалася… ректора нашего с речами льстивыми… эх, ежели б не он, была б я серед целительниц, ходила б по саду заветному утицей, травки перебирала б да с наставницею своею вела б беседы премудрые.
А тут…
Грязюка под ногами, грязюка под животом — пятый день кряду дождь идет, и дорогу нашую, по которой мы кажное утро бегаем, развезло так, что кобыла потонет, не то что человек.
Бревна вымокли, осклизлыми сделались, попробуй-ка зацепись… сення и Еська скатился в лужу, а он, даром что мелкий, зато верткий и цепкий, что пацук. Про иных и речи нет. Изгваздалися все, Кирей и тот растерял свою обычную веселость.
Сидит под навесом, нахохлившись, рожек коготком скребет.
А хвостов у них нету… про то он еще во второй день сказал. Нет, я не спрашивала, но задание у него такое было, про азар поведать.
Поведал.
Хорошо поведал… Архип Полуэктович его похвалил даже… тогда-то нам мнилось, что весь день, да что день — все дни учебы и пройдут в нашем энтом классе. А хотелось иного.
Дохотелись.
Эх…
Я пошла по узенькому бревнышку, перекинутому через ручей… вода в нем студеная, а бревнышко ныне скользкое невмочно, но ничего, справлюся. Евстигней ноне с него сверзся и ругался при том так, что ажно Лойко заслушался, а его поди удиви руганью… я-то не все поняла…
— Живей, Зося, живей…
Архип Полуэктович сзаду идет, розгою помахивает, поторапливает, значит. А у меня желание зреет взять оное бревнышко да опустить на лысую макушку наставника. Вона как она поблескивает, будто бы маслом намасленная.
Но ручей я перешла. И овражец, грязью до краев заполненный, по камням перескочила. Стенка осталась, на которую подняться надобно, да тропа с кольями, ныне грязью прикрытыми.
…изучила я сию дорожку.
И не только я.
В первый-то раз еще на середине остановилась, решивши про себя, что пущай гонют, да только шагу больше не сделаю. Архип Полуэктович, глянувши на меня, грязью извазюканную, страшную, небось, только хохотнул:
— Что, Зося, тяжко тебе?
И мне бы согласиться, ан нет, натура моя, упертая, не позволила.
— Может, к прочим девкам пойдешь? — вкрадчивым голосом поинтересовался наставник. Я же головой мотнула, подол подняла и дальше побежала, кляня себя, что не послушалась Ареева совета… говорил же, что несподручно мне будет да в платье бегать, шальвары надобны… к домовому ежель обратиться, то принесет.
Положена студиозусам форма.
Вона, остальным выдали… а я… не добегла я до конца дорожки — доползла… гордость едино не позволила на нее рухнуть. И прямо глядеть заставила, и, видать, было в моем взгляде что-то этакое, отчего Лойко Жучень смехом своим подавился.
— Веселишься, боярин? — ласково спросил Архип Полуэктович, из-за спины моей выступая. — Сам-то, небось, с юных-то лет при мече?
— Ага, — не стал отрицать Лойко.
— И боец, думаешь, знатный…
— Есть такое. — Он подбоченился.
— Вот… и потому полосу эту ты не пробежать — пролететь должен, что пташка на крылах… а после не дыхать заморено, но еще песню мне спеть.
— К-какую?
— О любви. А вы, судари, подпевайте…
Подпевать никто не спешил. Еська вздохнул только, тоненько, жалостливо и, присевши на пяточки, сказал:
— Заморите вы нас, Архип Полуэктович…
— Тю, — подивился наставник. — А что, тебя так заморить легко? Вона, погляди на Зосю…
Мне вот вовсе не хотелось, чтоб на меня глядели, пущай даже в целях воспитательных. Не чувствовала я в себе готовности примером стать.
— Она, небось, в жизни этак не бегала… а ничего, отдышалась… ну, почти отдышалась.
Его правда, в жизни не бегала… нет, бегать-то случалось, как тем разом, когда в соседней Переселке шорникова невестка до сроку разродиться пыталася, а нас с бабкою только на другой день и кликнули, все думали, сама управится девка — в теле была, сильная. Ребеночек же поперек встал, тогда мало-мало обоих не схоронили. Ох, бабка и злая была… едва не прокляла и шорника, и шорничиху с ея советами… тоже, придумала дите медом выманивать, чтоб на сладенькое полз.
Дура.
Так не о том я, а про другое. Тогда-то бабка меня бегмя пустила, сама-то она в годах, не могла ужо споро, а мне что, подол поднять, косу прибрать и через поле напрямки, всего-то версты две и было. Я-то тогда споро долетела, запыхалась только маленечко. Но на тех верстах ни стенок не было, ни ручеев, ни бревен осклизлых, по которым бежать с мешком на плечах надобно.
Ишь, удумали, полосу препятствий… то на животе ползи, то на спине.
Срам какой!
— Зося злится, — заметил Лойко Жучень и на всяк случай в стороночку отступил.
— Конечно, Зося злится. Но как позлится, так подумает, что все это, — Архип Полуэктович на дорожку махнул. А в ней-то верст пять будет… и как это я сумела-то? — исключительно для ее собственного блага. И для вашего в том числе…
Это как?
Значит, что в грязи-то я для своей пользы валялася?
Нет, я слыхала, будто бы есть грязи особенные, от которых здоровья прибывает, а есть такие, что и красоты добавить способные. Вона, девки в Дальний карьер за глиною ходят, мешают ее с травами да медом, лица мажут, говорят, что кожа белеет, мягчеет. Не знаю, не пробовала.
Потрогала свое лицо, убеждаясь, что не дюже оно помягчело.
— Боевой маг — это не только и не столько чародей, который способен одним взмахом руки войско вражие повергнуть, — продолжил Архип Полуэктович. Он говорил и расхаживал на пятачке вытоптанной земли, а мы стояли.
Слушали.
Еська и тот не вздыхал, не желая наставника перебить.
— Это прежде всего человек, способный сражаться не только обычною силой, но и магией… или, скорее, не только магией. Боевым магам часто случается попадать в ситуацию, когда собственно магия становится им недоступна. Скажем, исчерпает резерв… или попадет под блокирующее поле. Или опоят его, сил лишат… или просто надобно добраться до места, внимания не привлекая. А магия — она что камень, в воду кинутый, от которого круги идут. После научитесь круги эти слышать. Главное, что не всегда использовать ее уместно, да и возможно. И потому каждый маг должен быть способен постоять за себя сам.
— Так… я уже способен… — сказал Лойко.
— Да неужели? Ходь сюда… — Архип Полуэктович поманил пальчиком, а когда Лойко приблизился, то и оплеуху отвесил, да такую, что Жучень кувырком по траве покатился. — И на что ты, бестолочь, способен? На ногах не держишься.
— Так я…
— Так ты, — передразнил наставник. — Не можешь на удар ударом ответить? Ладно, тогда увернись. Отскочи. Или сделай, чтобы сила твоего соперника слабостью оказалась… много способов есть. Только вас одному учат, с мечом на мечника… кольчугой на кольчугу…
— И что не так?
— Шуму много. — Архип Полуэктович позволил Лойко подняться, а когда тот бросился на наставника, в стороночку скользнул да пинком подсобил… от того пинка Лойко вновь на травку-то да и возвернулся. — Благородно, конечно… зрелищно, да только подобное умение хорошо на ристалище выказывать. Война же иного требует.
— Чего? — поинтересовался Евстигней и руку боярину протянул.
— Выносливости. Удачи. И желания в живых остаться… и еще умения думать головой, куда и когда надобно лезть, а когда — оно и лишнее.
Сказано это было для Лойко, который пробурчал в ответ, что знать-то он знает, да вот знанием оным не всегда пользуется.
— А потому, судари студиозусы, будем в вас воспитывать… и силу, и выносливость, и умение… а с удачей, тут уж к Божине, каждому она своей дала…
Произнес так и ко мне повернулся.
— А ты, Зосенька, к заврему-то дню подыщи себе одежонку иную, а то оно, конечно, презабавно глядеть, как баба в сарафане по бревну бежит, да только тебе-то самой, небось, неудобственно…
И стыдно стало.
Так стыдно, что полыхнула я алой краской, от носа до самых до пят, благо, пят оных под подолом не сыскалось. Хихикнул Еська, вывернувшись из-под Евстигнеевой руки, рожу скорчил.
…от холера шалена!
С того дня и повелось, что вставали мы на зорьке, а ныне и до зорьки, поелику сказал Архип Полуэктович, что, дескать, день короче становится, а это еще не причина безделье бездельничать, и бегли на треклятую полосу, которая с каждым разом будто бы длиньше становилася.
И хитрей.
Вот точно помню, что вчерась на обходное тропке никаких ямин не было. Не за ночь же их намыло-то? Или все ж таки… в общем, бегали мы, бегали… прыгали… ползали по грязюке, а наползавшись вдосталь, мылися, благо работали мыльни и денно и нощно.
После завтрак был.
И учеба… учеба и снова учеба, которое, в отличие от дорожки, ни конца-то, ни краю… и в библиотке нас уже встречали как родных. А вечером вновь дорожка, на добрый сон, как Архип Полуэктович выражался.
Только со сном не выходило: после ужина, когда страсть до чего хотелося лечь и не шевелиться, заявлялся Арей со своими этикетами. Мол, негоже боярыне, княжне цельной, да вести себя, будто бы чернавке… и что с того, что у оной боярыни кажную косточку ломит-крутит? А в голове ужо столько науки, что больше и не лезет…
— Ты, Зослава, — сказал как-то Арей, когда совсем уж мне невмочно стало, — конечно, можешь меня прогнать, и я уйду и не буду более тебя беспокоить, но разве ж тебе самой не хотелось бы боярыням этим показать, чего ты на самом деле стоишь?
Ох, и правду сказал.
Хотелось.
Еще как хотелось… каждый день — все больше… не то чтоб говорили мне обидное, нет, но… глядели… и ладно бы свысока, на то оне и боярские дочки, но с презрением, с отвращением даже, от которого самой мне становилось неудобственно, и поневоле начинала я за собою вину искать.
Не находила.
И, стиснувши зубы, учила еще и Ареевы премудрости, правда, сколь ни билася, а все одно не получалось ладно. И ходила я вразвалочку, и сидела, на поллавы развалясь, и руки растопыривала. В жизни не подумала б, что боярыням этак тяжко живется, и не дыхнешь-то лишний разок, каб чего не удумали. А уж до еды-то… Арей обмолвился, будто бы дочка боярская ест, аки пташка, там зернышко клюнет, сям медку пригубит и сыта, болезная… то-то, я и гляжу, что некоторые от этакой етьбы и бледны без белил. Где ж это видано, чтоб нормальный человек зернышком и медком сытый был?
Тут я с Ареем вошла в категорическую, как он выразился, оппозицию.
Нехай кони овес жруть, что пророщенный, по новое саксонское моде, которая велит девам есть лишь то, что росло, что обыкновенный, молотый. Я вот точно знаю, что у этаких диетических боярышень норов препаскудный… нет, ватрушка — лучшее девичье утешение.
А с леденцами и жизнь краше становится.
Арей, слушая мои этакие разговоры, лишь головою качал да усмехался, говорил, что я одна такая, мол, и те девки, которые из простых, уж мнят себя магичками, оттого и берут примеру с боярских дочерей… дуры, что ж тут скажешь?
В общем, так и училась.
С одежею моею и вовсе престранно вышло. В тот самый первый день, когда я еле-еле восперлась в комнатушку свою, чувствуя, как все тело прям-таки немеет и вот-вот растечется по кровати перебродившею опарой, в дверь постучали.
Вежливо так.
Как Арей делает, только чуть иначе.
Пришлось отворять.
На свою-то голову… за дверью стоял Кирей и, меня увидавши, поклонился, на нашу манеру, до самое земли, да еще рукою мазнул. Пришлось присесть, хотя ж ноги мои ноне этаких экзерцициев вытворять не желали.
— Доброго вечера вам, сударыня Зослава, — произнес Кирей и этак, с хитрецою, на меня воззрился, мол, чего скажу.
А чего сказать-то?
Была б бабка, взяла бы дрына да погнала охальника прочь, знал бы, как девок приличных в неурочный час беспокоить. Однако же занятия Ареевы не прошли даром.
Губы сами улыбку склеили.
И ласковенько так сказали:
— И вам доброго вечера, сударь Кирей.
— Кирей-ильбек, если вас не затруднит, сударыня Зослава…
Не затруднит, вот язык ныне у меня еще ворочается, ему что так произнесть, что этак…
— И чего надобно? — Верно, спрашивать следовало иначе, мне всегда вопросы тяжко давались, поелику от них Арей лишь вздыхал, а порой и лицо прикрывал руками, сидел так, опечаленный, задумчивый, а опосля объяснял, что да как говорить следовало.
— Не далее как вчера был я премного впечатлен вашею статью и красотой. — Кирей вновь поклонился, но уже иначе, видать, этак азары друг друга привечают. — И потому, сударыня Зослава, желал бы я выказать мое к вам безмерное уважение.
И сверток протянул.
— Что это?
— Подарок.
Экий шустрый… вчерась увидел, а сегодня ужо и с подарком. И вот как мне быть? Взять аль нет? Ежели не возьму, обидится… сам ноне рассказывал, какие азары горделивые да спесивые, и чуть чего — драться лезут. Устроит мне тут дуэлю, а я только-только в комнате порядки свои навела.
Взять… а не решит ли, что с того подарку я ему обязанною буду?
Нет, в Барсуках-то у нас всякие девки встречалися, были и такие, которые охотне подарки принимали, что от наших хлопцев, что от чужих, да только Зося Берендеева — не вертихвостка какая, которая всем улыбается, а никому в руки не дается…
— Нет, — я покачала головой. — Уж прости меня, Кирей-ильбек, однако же…
— Не спеши, сударыня Зослава. — Он рукой махнул, речь мою обрывая, будто нить. — Это от чистого сердца дар. И коль тяжко тебе будет просто принять его, то после отдаришься.
— Чем?
— А чем захочешь, — оскалился он, клыки показывая, и глаза этак ярко-ярко блеснули. — Я парень небалованный…
Ага, я так и поверила…
— …с меня и поцелуя доволи будет…
— А в лоб?
— Целовать в лоб? — Он нахмурился, а после рассмеялся. — Верно, ты, сударыня Зослава, не знаешь нашего обычая. В лоб мужчину лишь жена законная целовать может. Но ежели я тебе по нраву пришелся…
— Не целовать. — Я покачала головой: ишь чего удумали. Все-то у них не как у людей. — Дать в лоб. Могу. Дрыном.
Подумалось, что дрын мой остался у наставника.
— Или так… кулаком…
Кулак я ему показала. А что, знатный он у меня, мало меньше, чем у кузнеца нашего… мы с ним еще в том годе на кулачках мерились, так я победила.
Азарин же не испугался.
Расхохотался только.
— Веселая ты женщина, сударыня Зослава. Мало таких в вашей стороне…
— А в вашей?
Он пожал плечами:
— Не знаю, давно там не был. — И вновь поклонился. — Подарок возьми. Пригодится. А то не дело это, когда над товарищем смеются…
И только когда ушел, поняла я, о чем Кирей баил.
В свертке — не утерпела я, взяла, не оставлять же было подарок за порогом, да и любопытство меня мучило нещадно, хотелось узнать, что же там такого, — нашлись шальвары из ткани тонкое да прочное. Только у азар такая и есть. Видела, как на рынке подобною купец торговал, баил, будто бы сносу ей нету, в жару холодит, в холод греет… и сама-то красоты неописуемой, будто бы и красная, что маки, и тут же — рыжая, огненная, а вот иначе чуть повернешь — золотом солнечным отливает…
Стоит денег безумных.
А Кирей ее на шальвары.
И на рубаху с рукавами широкими, на завязках. А поверх рубахи да шальвар — безрукавка из оленьей мяконькой кожи… и сапожки еще… все-то новое, необмятое.
Дорогое — страсть.
Возвернуть бы надобно, но… как, не примеривши-то? Я и решила, что скоренько на себя прикину, авось еще не сядет, тогда и верну…
Не вернула.
Хотела… вот от сердца отрывая, хотела, ибо разумела, что за этакий подарок не скоро отдариться сумею, если сумею вовсе. А обязанною себя чувствовать — не люблю. И пусть хороши шальвары, свободны да лежат так, что сперва и не понять, шальвары то аль юбка хитрая. И пусть рубаха мягка, а жилетка — крепка, сапожек же и вовсе на ноге не чую, но…
Негоже девке да от случайного знакомца этакие подарки принимать.
Арей отговорил.
Ему и взгляда хватило, чтоб понять все. Я-то дареное не прятала, да и чего таиться-то? Он же глянул, дернул так плечом, будто свело его, и сказал:
— Кирей постарался?
— Отдам. — Мне вдруг стало стыдно: что обо мне подумают-то? Нет, что замуж мне охота, так я не скрываю, но вот чтоб прям так охота, чтобы за первого встречного, то нет…
— Не стоит.
— Почему?
Он руку протянул, будто бы желал шелк азарский пощупать, но не коснулся.
— Если женщина возвращает подарок, значит, мужчина не сумел ей угодить. Второй получишь. А потом третий… и так пока не примешь.
— Надо было сразу отказаться?
Арей плечами пожал, мол, может, и надо было, да только не его то дело.
— И как быть?
— Отдарись.
— Чем?
Нет у меня ни золота, ни даже серебра, ничего иного, годного в дар, чтоб равный был.
— А чем хочешь… вон, ленту для волос сплети.
И верно, волосы-то у Кирей-ильбека густые, черные, и ленты нынешние их не держат. А я знаю одну заговорку простенькую, которую девки барсуковские пользуют. Небось, больше не растреплется.
— Только… красного не вплетай.
— Почему?
— Красный — это невестин цвет… Синее дарят друзьям. Зеленое и желтое — близким друзьям или родне. Или побратимам еще… а вот красное — это или девице, которая по нраву пришлась, или жениху.
Нет… жениха мне такого не надобно.
Синяя, значит… а что, если лазоревым да по темно-синему узор вышить, оно и красиво выйдет, и со смыслом…
…две ленты, только вторую желтым да по синему. Может, Арей и не близкий друг мне, да только единственный, кого и вправду за друга почитаю.
— Арей…
— Да?
— А ильбек — это по-азарски «господин»?
— Наследник… он старший из сыновей. Только все одно не позволят ему на белую кошму сесть.
А он не отступится от своего… и жаль стало Кирея.

ГЛАВА 18
О хитростях медитации и некоторых последствиях

На меня плыл пирог… расстегай с рыбою… и небось, сальца подкопченного в рыбу кинули для жирности и аромату. Пирог не спешил, плыл медленно, поважно, будто бы ладья крутобокая. А река из квасу-то белого знай плескала волной на кисельный бережок. И от этакого зрелища невиданного в животе моем заурчало, напоминая, что завтрак был давно, а обеду стараниями наставника нашего мы пропустили.
От урчания я и проснулась.
Глаза разлепила, дабы аккурат перед собой узреть Архипа Полуэктовича, который присел на пол, подпер подбородок ручищей да и глядел на меня.
— Что, Зосенька, — поинтересовался этак ласково-ласково. — Не дается тебе медитация?
Я лишь вздохнула.
Ото ж… не дается… и кто этую мучению придумал? С дорожкою, вон, и то легше. Там все понятненько, бежишь себе, ногами грязюку месишь, скачешь по камушкам не то оленухой молодой, не то коровою, что белены объелась, — я подозревала, что второе мне ближе. А тут… сидишь, ноги скрутивши — у меня по первости от этакого скруту ныли страшно — и глаза закрывши, пытаешься отыскать в себе внутренний источник силы, а отыскавши, раскрыть его и достичь некоего внутреннего равновесия с собою.
Так Архип Полуэктович говорил. Прочие то ли понимали, то ли делали вид, что понимают, главное, не спорили. Оно и правильно, наставнику перечить — себе дороже. Вот и маялися.
В первые-то денечки еще по-божески было, сидели недолго, а ныне вот с самого утра… заместо лекций, аки сели, так и… я честно пыталась.
И глаза закрывала старательно.
И мысли всякие гнала, от которых в голове свербеж и беспокойство.
Правда, с мыслями не совсем чтобы получалось, верней, совсем не получалось… то одно в голову лезло, то другое… то беспокойствие за бабку, как она там? Получила ли письмецо мое? Я уже и другое писать начала… а ведь задождило, но то в столице, в Барсуках-то этакою порой обыкновенно сушь стоит… а вдруг и там развезло? Успели ли мужики сено убрать? А в нашем старом сарайчике крышу подправить надобно было, иначе сено это зимку не перележит. Чем тогда корову кормить?
Эти мысли прогонишь, так другие тут как тут.
Уговорил ли Ивашка родных посвататься к Марьянке? И ежели так, то что с приданым решили, с козою разнесчастною? И как оно у Бобыльчихи, которая вновь непраздною ходила. Разродилася ли? А ежели да, то мальчик аль вновь девка? За третью девку кряду, небось, свекровь ее со свету сживет… зловредная баба, а вот поди ж ты, пироги у нее самыми пышными на селе выходят.
— А знаешь почему? — продолжал допытываться Архип Полуэктович. — А потому, Зосенька, что не желаешь ты понять, что в медитации есть толк… Думаешь, что наставник тебе попался с придурью, перечить не перечишь, но и не стараешься.
И по лбу меня постучал, легонько, однако ж звук вышел гулким, будто бы и не голова у меня на плечах, но жбан глиняный.
— Стараюсь. — Я лоб потерла.
Уж до мозолей на заднице исстаралась вся, куда уж дальше-то!
— Плохо стараешься. Не так, Зося.
— А как?
— А это ты сама понять должна. — И усмехнулся этак хитро, аккурат как тот цыган, который в позапрошлым годе пытался бабке моей коровенку всучить, дескать, молочная зело, и не молоком — чистыми сливками доится, по три ведра на дню дает.
Сладкоголосый был… едва не окрутил.
— Иди, Зося, — вздохнул наставник, верно, по глазам моим понявши, что вновь одолели меня не те мысли. — Иди… и как найдешь в себе равновесие, так и возвращайся.
Сказал и глаза прикрыл.
Я некоторое время посидела еще, до сего-то дня меня с уроков не выгоняли, но после встала, небось, не курица, цыплянят не высижу.
Огляделась.
А хлопцы-то, хлопцы… все сидят со скучными мордами. Лойко, кажись, посапывает даже… а Игнат-боярин тайком бок себе чухает… и тоже не о высоком думает.
У Кирея же физия застывшая, будто каменная, по ней пойди пойми, спит он аль медитирует… Евстигней вот лик имеет возвышенный, хоть икону пиши в Божинин храм… а у Евсейки — напротив, задумчивый, аккурат как у нашего деда Звятко, когда он посеред поля присядет по великой нужде.
Еська ерзает да сквозь ресницы поглядывает, где да чего.
Емельян у дверей замер истуканом… а за месяцы-то эти похудел, с лица сбледнул, глядишь на такого, и сердце от жалости разрывается, так и тянет его, бедолажного, подкормить…
При мысли о еде в животе забурчало, и наставник нахмурился.
А что я? Я ничего… ухожу уже.
И дверцу за собою прикрою.
В столовой по неурочному часу было пустоватенько, что меня лишь порадовало. Не было ныне ни сил, ни желания видеть хоть кого-то. Вот на пироги, на те я поглядела с превеликою охотой, пусть бы и были они остывшими, а один — с почерствелою коркой.
Сразу вдруг вспомнилась и хата своя, родная, и бабка… мы-то пироги затевали частенько, и опару она самолично ставила в тихий теплый угол, прикрывала заговоренным полотенчиком, чтоб выходило после тесто мягким да крохким. А я уж с начинкою возилась… сейчас бы сюда тех пирогов, которые с брусникою, кисленькие… или вот с почками заячьими… или вовсе с дичиною, в которую я можжевеловую ягоду кладу для терпкости…
— Зослава, — от мыслей о высоком — пироги, чай, не какая-нибудь медитация, они сосредоточенности требуют, а туточки всякие да над ухом орут, полохают.
— Чего?
Я подняла взгляд на девицу в зеленом суконном платье, которое целительницам всем выдали, но носят их исключительно девицы простого сословия, кому родители не способны были сарафану нужного цвету справить. Девка была не то чтобы нехороша… хороша. Статна, кругла в меру, пока без бабьей рыхлости, к каковой ея фигура имела склонность. Но вот кожа темна, а руки, как у меня, грубы, хотя я своих не стесняюсь, а эта — за спиною прячет. И шею тянет, что гусыня, и голову дерет, глядит на меня сверху вниз, с презрением… так и захотелось за косу ее дернуть да поинтересоваться, чем же я душеньке ея не угодила-то?
— Тебя боярыня Велимира видеть желает, — произнесла девица сквозь зубы. И для пущей важности добавила: — Немедля.
— Немедленно.
— Что?
— Правильно говорить «немедленно». Или «сей же час», — вспомнилась вдруг ко времени Ареева наука. — Передай боярыне Велимире, что как трапезничать закончу, так и явлюся.
— Что?
Смуглявое лицо девки вытянулось, а на щеках румянец полыхнул.
— Боярыня Велимира…
— Обождет. — На меня вдруг снизошло такое спокойствие небывалое, какому надлежало бы явиться в зале для медитациев. Тогда, глядишь, и не погнал бы наставник. — А коль ей сильно невтерпеж, то пущай сама сюда придет…
— Да ты хоть понимаешь, холопка…
— Не холопка. — Тело мое сделалось легким, как и обещал наставник, невесомым почти, а где-то в груди, чуть пониже сердца, уголек засел, да такой горячий… но жар его не опалял, напротив, мне страсть до чего захотелось, чтоб уголек этот стал еще жарче.
Больше.
Он и стал.
Он вдруг разросся, расправил огненные крыла… и кровь моя перестала быть кровью, варом сделавшись, или даже не им, но подземным шалым огнем, который по лесным болотам гуляет, раскрываясь черными яминами…
Я сама была яминой.
И желала еды… не той, не человеческой… но и ее тоже. Коснулась пирогов — истлели, пополнивши силу моего жара. А затем истлела и миска… и стол занялся. Дымом запахло… кто-то заверещал тоненько, страшно, и мое пламя потянулось к голосу…
— Стой! — Меня перехватили, не позволив добраться. — Стой, Зослава…
Руки держали крепко.
И сами были горячи, сплетены из огня, но чужого. Я же знала откуда-то, что, ежель выпью это чужое пламя, то собственное мое взметнется до самых небес, а может, и выше, до чертогов Божининых.
Мне хотелось этого…
И я пила, тянула… задыхалась уже от жара.
— Зослава, послушай меня… это я, Арей… узнаешь?
Нет.
Лицо, из огня вылепленное, иное, не человеческое… как я вовсе могла его с человеком-то спутать? Люди слабые, никчемные, а в нем горит частица того, истинного пламени, которое пришло с изнанки мира. Оно мне нужно… нужней, чем ему…
— Сопротивляйся…
Зачем?
— Сопротивляйся, или сила тебя уничтожит.
Ложь!
Я и есть сила. Я и есть пламя, то самое, что, вырвавшись из печи, способно пройтись горячею волной что по лавкам, что по столам. Взметнуться, пусть и не до самых небес, но до крыши точно. И крышу поднять…
— Зослава!
Голос доносится издалека. Глупый-глупый человек, все же и человек тоже, потому как, будь он рожден подземным огнем, понял бы, поделился бы…
…скаредный.
И его огонь не желает становиться моим.
Больно!
И обидно… и снова больно, потому как я вот-вот сгорю… и тянусь, льну к нему, обнимаю уже не руками, но сонмами искр, что жалят пчелиным роем. А он терпит.
Принимает.
Боль сладка.
— Зослава, постарайся вернуться, слышишь?
Не хочу возвращаться.
Я танцую… иначе, чем девки, которые на летний перелом хороводы водят… пламени хороводы не нужны, а нужно…
— Зослава!
Я почти добралась, дотянулась, обвила змеем-полозом, приникла жадным ртом к нему, тому, который не желал делиться силой, жалел, как жалеют люди… ну и пусть… я бы забрала… сама бы забрала все, что мне надобно…
И глаза его видела, пережженные.
И страх в них. Он меня-нынешнюю лишь развеселил. Пускай… страх сладок, как еловая, просмоленная ветвь, что вспыхивает, лишь коснувшись короны костра.
— Зослава, не надо…
Он мог бежать, а не побежал.
И я остановилась.
Глядя в эти пережженные глаза, остановилась.
Сама.
Что я творю?
Покачнулась… почти вернулась, ставши человеком, пусть пламя во мне ревело немым голосом, буде бы человек — слабая подлая тварь… и я смешна, если хочу такою остаться.
А в следующий миг между мной и Ареем выросла стена слепящего огня.
— Прекрати! — Я слышала голос, но не смела отвести взгляд от этого, нового пламени, которое было сильным, сильнее моего. И уже меня саму тянуло склониться.
Поддаться.
Стать частью чего-то, несоизмеримо большего.
Искра к искре… как то заповедано было от сотворения мира.
— Кирей, ты ее…
— Замолчи.
Голос-удар. И наваждение уходит, оставляя меня совершенно без сил. Наверное, я бы упала, да не позволили.
Подхватили.
Усадили.
— Куда ты полез, мальчишка!
Я смотрела.
Видела.
Понимала ли, что происходит? Навряд ли. В голове моей еще мешались что огонь колдовской, что голоса. И солнечный свет, невероятно яркий, от которого глаза слезились да появлялось желание вовсе спрятаться под лавку, прятал сожженную столовую.
Сожженную ли?
Все было как прежде… вот стена, расписанная березками… стол… и скатерть цела… пироги обуглились, но и только.
— Пей. — К губам поднесли стакан, я попыталась вывернуться, потому как огонь не любит воду, а я помнила, что еще недавно была огнем, но увернуться не позволили. — Пей. Так надо.
Евсей?
Евстигней?
Еська… всех назвали, спрятали одного меж многих… хитро, да как бы самих себя перехитрить не вышло… путается все, что нитки старые, которые клубками в бабкиной корзинке. Она мне шалю обещалась связать, чтобы кружевом, чтобы с цветами. Бабка-то моя — мастерица, каких поискать.
А в чашке — отвар травяной, горький. На вкус я различила мелиссу, чернокорень и еще бадьянов лист, который, судя по отвратному запаху, брали верно, на третью ночь после новолуния.
Мерзость.
Зато в голове прояснение наступает. И стыдно становится… до того стыдно, что…
— Как вы ее вообще выпустили? — Арей тут же, стоит, руку к носу прижавши, да только помогает слабо. Кровь идет, да какая-то… розовая, будто бы… и не только из носу, вон, из уха поползла.
— К целителям! — рявкнул Архип Полуэктович, и взгляд его был тяжел, до того тяжел, что желание спрятаться под лавкой сделалось почти неодолимым. — И после поговорим, гер-рой… проводите…
Никто не шелохнулся.
— Я сам, — Арей руку от лица отнял, но кровь полилась, что водица. — Я…
— Евстигней. Лойко…
На лице боярина появилась такая тоска смертная, что прямо жаль его, бедолажного, стало.
— Сам он… сам ты этакою манерою на погост отправишься, — проворчал Архип Полуэктович, но уже не зло, скорее устало. — Теперь ты…
Я вдруг поняла, что сижу не сама, держат меня.
Кирей держит.
И видать, что дается ему это немалым трудом, вон, побелел весь, а глаза и вовсе черными сделались, как то самое пламя…
— Отпусти.
— Но…
— Зося, ты слышишь меня?
— Да.
— И понимаешь, кто я?
— Понимаю. Как не понять. Чай, не блажная…
Еська засмеялся, тоненько так, нервически.
— А это, Зосенька, еще как поглядеть… блажные, оне побезопасней будут. Отпусти, Кирей. Видишь, вернулась она.
И азарин руки разжал, сам же покачнулся и, верно, когда б не плечо Евсеево, не устоял бы.
— Спасибо.
— Не за что, — хмыкнул Евсей. — Садись. И пей.
Плеснул в мою чашку из фляги да в руки Киреевы сунул.
— Что со мною было? — Стыдно глядеть наставнику в глаза, да только дед меня учил, что, коль натворила беды, то будь добра ответить.
— Сила в тебе, Зосенька, проснулась… — Архип Полуэктович потер глаза. — Не вини себя. Мой недогляд… пошли, Зосенька.
— Куда?
— Отдохнуть тебе надобно. Отлежаться денек-другой, пока сила не успокоится…
Хотела я ответить, что и без отдыха ладно будет, да… смолчала.
Не винить себя?
А кого тогда… это ж во мне огонь вдруг появился, и не ушел, тлеют угли, подернулись пеплом, но живые. Чую их. И тронь, дунь на такие, проснутся, брызнут живыми искрами, а то и вовсе полетят…
— Зослава! — Жесткий голос наставника заставил очнуться. — Нельзя спать, Зослава… сила сожрет.

ГЛАВА 19
О силе

Это уж потом узнала я, что сила в человеке, она что родник, камнем придавленный. У иных камень тяжел, а родник мал, и люди этакие полагают себя обыкновенными. Живут, как живется, о магии и не помышляют. У других и камень меньше, и родник живей, у таких-то сила нет-нет да просочится наружу… бывает, что к добру, бывает, что и ко злу.
Видать, из таких Жихариха наша, старуха пресклочная, которая и мужа свела в могилу, и сынов, не говоря уж о невестках, всех пережила, а ныне одна дни свои мучит. Да что там мучит, бродит по селу, ищет, с кем бы полаяться, потому как мирная жизнь ей крепко не по нраву. Жихарихи сторонятся. Глаз у нее недобрый, глянет искосу, с прищуром, сплюнет под ноги, а после что у молодухи волос полез, что на лице чирье повыскакивало, а младенчики кричать начинают, да так, что прям криком заходятся.
Сглазливая она.
Завидущая.
И молоко от нее-то киснет… то есть не от нее самой, но от силы ее, которая выход находит да, смешавшись с душою грязною, застоявшейся, что вода в старом озерце, на людей выплескивается. Оттого, приправленные силой этой, и сбываются Жихарихины пожелания.
Желала б добра, глядишь, и ей бы прибыло.
Так наставник говорил.
Со мною сидел, и день, и ночь, и снова день. Спать не давал, все говорил… или вот у меня выспрашивал… и снова говорил, а я слушала да старалась отрешиться от огня, который не спешил уходить.
— Черпанула ты у Арейки крепко. — Архип Полуэктович лишь головой покачал. — А он дурень, что полез… сила-то, когда на прорыв открывается, она дикая, бесконтрольная…
…у третьих людей камень не камень, так, малая преграда. А силы, так напротив, не родник — река цельная, подземная. У таких-то сила с младенческих лет на волю стремится, да только разум человеческий ее не пущает. Архип Полуэктович объяснял, что сие есть — исключительно для пользы собственной, человеческой. Что дитя малое с силой своею не управится, что, пусти ее разум, то и само дитя сгинет, и многих прихватит.
…хорошо говорил.
А я вот слушала.
И пыталась управиться со своею рекой… и что, что оная река огненная? У всех-то по-разному… у большинства-то открывается помалу, и сила сочится, ширит свое русло, прибывает день ото дня. Самое оно легкое тогда, что для наставника, что для человека. А бывает так, как у меня, когда подопрет под край, переполнит сосуд телесный, а следом и плотину разума перехлестнет, разметает по ниточке, по мыслям. И тогда уж от человека зависит, сумеет ли он силу свою обуздать.
— А если б… не сумела?
— Тогда б сгорела ты, Зослава. — Архип Полуэктович не стал добавлять, что не сумела я еще, что сидим мы в комнате с белыми ледяными стенами, которые будто бы оковы, не потому, что наказана я. Не наказание сие, но лишь попытка спасти девку неразумную, магичить вздумавшую.
— Арей…
— Вовремя вошел.
— С ним все…
— Оклемается. Арейка — парень крепкий…
— Я его могла убить?
Жутко от того, но… второй день сидим, и иные разговоры закончились. А спать мне нельзя, никак нельзя, потому как не проснусь.
— Могла. — Архип Полуэктович врать не врет. И спасибо ему за то. — Но не убила. Остановилась.
— Остановили. Огонь…
— Кирей.
— Наверное, я огонь видела.
— Это его собственная сила. Он у нас рано открылся. Хаотичный прорыв, как у тебя… для азар такое вовсе не характерно, но у него в крови крепко всего намешано. Видать, мать была из наших…
— Тогда почему он на азарина похож?
— А у них по отцу наследуется. — Архип Полуэктович сидел, прислонившись к белой стене. И как ему не холодно было? Я вот мерзла, хоть от стен держалась, но все одно чуяла, как тянет от них… морозные… этак, чуть расслабься, и насмерть заморозят. — У азар женщины редко родятся, оттого и ценность имеют большую. За невесту азарскую отцу золотом заплатят, каменьями самоцветными, а порой и тем, что золота дороже.
Это чем же?
Но слушала я Архипа Полуэктовича. Складно баял. А я сказки люблю, даром что выросла.
— И в новом доме ее примут ласково, окружат заботой, именовать станут «гюль-иши», сиречь «драгоценная дева». Азары верят, что в женщинах сберегается истинное пламя. И сыновья, рожденные от «драгоценной», будут сильней, здоровей, удачливей всех прочих… не спи, Зослава.
— Не сплю.
Холодно.
И огонь внутри меня почти погас. Правда, наставник уверил, что огонь этот больше никогда не погаснет, разве что случится мне совершить какое злодеяние, за которое буду наказана Ковеном, но на то лучше и в мыслях не загадывать. А так-то силу, что вырвалась, уже не загонишь обратно.
И в том свое счастие.
Вот пообвыкнусь я с нею и сама не захочу расставаться, потому как станет она мне и руками, и ногами, и сутью моею второю. Он-то знатно объяснял, а у меня-то этаких словей и нет.
Поверила.
— Как уже говорил, женщин своих у азар мало, вот и приходят за нашими. Мы-то им по крови чужие, но не столь чужие, чтоб детки вовсе не рождались. Правда, нашим женщинам особого почету нет. Их порой и за людей не считают.
Пожевал Архип Полуэктович губу и добавил:
— И не только азары. Азарин, небось, на мать своих детей руку не поднимет. Какого бы роду ни была, но уважать станут… и уж точно своих детей рабами не держат они.
— Заложниками только.
Не удержалась я, потому как по рассказу его выходило, что мы хуже азар. Где ж приятно такое слушать?
— Заложники — дело иное, дело чести… Ковен клятву давал, что не будут заложников этих мучить или позору предавать, что в дома иных бояр войдут они если не сыновьями, то всяко родичами. И учить их станут. И беречь…
— Их?
Мне-то представлялось, что Кирей один такой.
— Десятеро было поначалу.
— Было?
— Пять лет тому царь разрешил им домой воротиться… всем, кроме Кирея.
И вновь замолчал Архип Полуэктович, а мне вот подумалось, что сказка нонешняя уж больно печальною выходит.
Получается, рос Кирей ни своим, ни чужим.
Вырос и вновь… наследник, которому наследовать не дадут, остановят. Коль не по закону, не знаю уж, каковы законы у азар, то иным путем. А путь оный — в сырую землю ведет, по путям костяным, по дорожкам туманным.
И от мыслей таких зябко стало.
Надобно греться собственным огнем, да только жутко мне, потянусь, да не дотянусь… трону и отступлю, а ну как вновь вырвется дикое, шалое пламя.
— Но мы ж не о том, Зосенька. — Архип Полуэктович будто бы и не замечает, сказал, что сама я с собою управиться повинна, а как — тут каждому свое. Он лишь глядеть будет, чтоб не причинила я вреда ни себе, ни людям. — Мы про то, что от азарина и у простой девки азарин родится. А вот коль отцом человек, то и выходит кровь мешаная…
Вновь замолк.
Задумался.
— Странно, что ты да огнем открылась…
— А чем должна бы?
Околею. Божиня видит, что еще немного, и околею… помнится, одного года, я тогда еще мала была, неразумна, нашли за ближним леском покойника. Зимою-то шел, да, видать, заблудился в метель. Сказывали, что синим он был, а на лице — улыбка пресчастливая. К бабке тогда ходили, кланялися, чтоб глянула по-свойму, нет ли за тем покойником беды какой.
…на меня и глянуть некому будет.
Схоронят туточки, у оградки. Добре, ежели куста ракиты на могилку мою не пожалеют, а то и вовсе не станут маяться, затянут травушкой зеленою аль какими иными, пользительными, растениями-с.
И жалко себя стало, ажно до слез.
Где мои годы младые? Не пожила, на мир не поглядела… и ладно бы надобен мне этот мир, но ведь и вправду, не пожила… кто обо мне вспомнит? Кто всплакнет? Кто на ночь духов поделится сметанкою и хлеба куском?
— Зослава, — грозно произнес Архип Полуэктович, — прекращай дурить.
А разве ж то дурь?
— Вы только моей бабке отпишитеся, что померла Зослава…
— Сама и отпишись, — отмахнулся наставник.
— Что померла?
— Что живая… эх, Зослава, Зослава… значит, батька твой не из местных, говоришь, был… интересно. Огненная стихия редко выбирает женщин.
— Почему?
— Огонь — разрушитель. А женской сути разрушение противно. От Божини вы созидательницы…
Выходит, что я…
— Не набирай в голову. — Наставник не позволил додумать. — Огонь хорош для боевого мага, я просто удивлен… думал, на твой зов земля отзовется, берендеев род к ней близок. Аль вода… тут же огонь…
— И что мне с этим огнем делать-то? — проворчала я.
Не от недовольства, не осталось во мне недовольства, только усталость одна.
— Управляться.
— Как?
— Думай, Зослава. Слушай себя.
Вот же ж упертый человек! И человек ли… слушай себя… слушаю я… в животе вон вновь бурчит, и громко, только голода не чую ни капельки. Сердце бухает ровно. Дышу вот… и пятка свербит. Как свербящая пятка с огнем управиться поможет?
Никак.
Слушаю дальше… угли, которые под сердцем.
И само оно, горячее, живое…
Себя слушать… а кто я есть? Зослава… это имя… дед придумал, так мне сказали. И матери моей оно по нраву пришлось, а отец вот именовал меня Зеей… говорил, что на его языке сие означает — жизнь.
Жизни лишили.
Его и матушку… и деда тоже. И бабку мою, которая в мире этом задержалась единственно потому, что неможно было дитё горькое кинуть. А больше я не дитё, и скоро отойдет она…
И моя жизнь сложилась иначе, чем могла бы.
Нет, никто-то не обижал сироту, да и не той я натуры, чтоб обидеть легко, но вот представилось вдруг, каково бы жить мне было, останься рядом и матушка, и отец… и дед. Он-то, мнилось, меня лучше других уразумел бы, медвежий человек.
Ушли.
Огонь вот оставили.
Прежде-то и вправду на зов мой земля откликалась. И вода меня слышала, а ветер — слабо… у Стефки из Завязья с ветром говорить сподручней выходило.
А огонь — тот никогда… откуда во мне?
Вода — от матери, я теперь вот вижу ее, гибкую, сплетенную будто бы из синей пряжи. И в бабке она есть, пусть голос ее и слаб, как и голос ветра. Земля — дедова стихия, и не стихия даже, но он, берендей, дитя ее, плоть от плоти. А вот огонь — отцов.
Наследие.
И даром такого наследия не надобно… а он уже еле-еле теплится, руку протяни, надави, и погаснет… и к лучшему, может. На кой мне огонь, с которым я сладить не умею? Земля ведь останется. И вода… ветер и тот, пусть с неохотой, но отзовется, коль сильно уж прогоню.
Держу я огонь в ладони.
Греет.
Ластится к пальцам, смирнехонький…
…а отца я помню слабо.
Матушку, ту хорошо. Запах ее сладкий. И голос. И смех, от которого окна в доме дребезжали… и деда вот помню тоже, как на плечи сажал и была я выше всех! Разве что конек с крыши поглядывал снисходительно, но и то… помню, как в лес водил, учил слушать землю и травы…
А отца вот нет.
Ведь было же… что было?
Красный платок с ярмарки привезенный. И бусы крупные, круглые, из бусин расписных. Два дня носила, не сымая, а после нитка порвалась, и так неудачно, во дворе… там аккурат трава росла, а в ней не только слепота куриная, но и крапива пряталась, да такая жгучая, чуть тронь — и пойдут по коже волдыри.
От обиды я разревелась.
Хороши были бусы! Ни у кого из девок не было, а отец сказал, что горе это — не горе вовсе… и сам по траве ползал, бусины собирая. И крапивы не боялся…
А потом сидел и нанизывал на нить другую, крепкую, вощеную.
Улыбку его помню, чутка кривоватую. Нос острый, с горбинкой…
…еще помню, как меня Андрейка, старший старостин сынок, за косы оттаскал, на спор… а отец ему розгою да по заднице переехал, и не забоялся со старостою спорить.
Как с дедом старую березу пилили… и сенокос тоже. Руки на рукояти косы, и ее тоже, блестящую, выглаженную этими руками до гладкости неимоверное. До сих пор в сарае висит, ждет руки умелой. К бабке не единожды мужики подходили, чтоб продала, уж больно справная она, да только бабка наотрез отказывалась.
Она и косы пожалела… а я от этакого дара сама едва не отказалась.
Подняла ладонь.
Коснулась огонька в ней губами, подула легонько.
Не надо.
Не уходи… не бросай меня вновь… я буду бережно с тобою обращаться.
Кто я?
Зослава.
Искра от искры.
Лист от древа. Капля от ручья студеного. Ветра толика… силы, даренной предками, едва не потерянное по глупости девичьей. И ныне не пугает больше сила.
Совладать с нею?
Разве ж можно? Она не конь норовистый, который без узды понесет. Она — это я… а с собою совладать просто.
И сложно.
Я открыла глаза.
— Здраве будь, Зослава. — Архип Полуэктович больше не улыбался. — Вижу, справилась с собой?
— Не знаю. — Во рту было сухо… и губы, небось, потрескались.
— Справилась. — Он встал и руку поднял. — А теперь иди, отдохни.
— А… можно?
— Нужно, — усмехнулся он.
Руку я приняла. Сила-то внутрях сидит, тело же мое вовсе ослабело. И спину вон свело, и в ногу пострельвает от сидения долгого.
— Поспи…
Мудрый был совет.

ГЛАВА 20
Про гиштории жизненные поучительного свойства

Отчего-то мне казалось, что с того дня, как очнулась во мне сила, все-то вокруг переменится разительным образом.
Не переменилось.
Сутки я спала, крепко, без снов.
После ела, и домовой лишь охал, ахал да головою качал, сочувствовал, значит.
После снова спала… а там и отдыху конец пришел.
И все стало как прежде. Побудка до света. Полоса клятая, по которой уже впотьмах бегать пришлося… и дожди, что зарядили, — осень же ж на дворе — тому не помеха.
Мыльня.
Завтрак.
Учеба… и внове учеба… о том, что случилось со мною, не заговаривали. Напротив, порой я сама начинала думать, что ничего-то не произошло. Мало ли, привиделось мне с устатку… бывает.
На семый день, когда я уж сама-то почти решилася искать идти, объявился Арей.
— Здравствуй, — сказал мне, кланяясь привычно.
И я присела, взгляд потупивши. Стыдно было, хоть ты под землю провалися, да только до земли далече, а пол дощатый, половичком прикрытый, для проваливания был мало годный.
— Что ж, вижу, у тебя много лучше получается. Я принес тебе учебник. — Он положил на стол книгу. — Почитаешь…
И отступил к двери.
— Погоди. — Я вдруг поняла, что сейчас Арей уйдет.
А я остануся одна, с учебником… и нужна мне самой, без него, этая наука?
— Извини, пожалуйста, за то, что я… — Вязкие слова, и не такие вежливые, какими должны быть. Со словами мне управляться куда тяжелей, нежели с деревянною палкою, которую наставник повадился совать, требуя представить, будто бы это не палка вовсе, а меч. — За то, что едва тебя не убила.
— Я сам виноват.
Ответил.
И взгляд отвел.
— Ты меня спас.
Кивнул.
Потом мотнул головой:
— Не я. Кирей. Моих силенок не хватило бы… а он…
Смолк.
— Ты поэтому уйти хочешь?
На лице Ареевом красные пятна полыхнули.
— Мне не место рядом с тобой.
— Тебе так дядька твой сказал?
— Он прав. Я… могу уничтожить твою репутацию.
— Чего?
— Зослава. — Арей вздохнул тяжко и потер переносицу. — К тебе уже приглядываются… примеряются… и ты хотела выйти замуж? Ты выйдешь. Боярынею станешь, коль будет твое на то желание… а я… я не та компания, которая подходит для молодой незамужней девушки. Думаешь, никто не видит, что я сюда хожу? И что после скажут?
Вестимо, что… соврут аль придумают, на придумки, небось, сплетники горазды. Только мне ль бояться злого слова?
— Присядь, — попросила я Арея. — Будь гостем в доме моем…
И пускай комната сия вовсе не дом, однако же не посмеет он отказать в этакой просьбе. Негоже гостям хозяев обижать.
Присел.
Спина прямая, глядит перед собой.
Руки в кулаки стиснул.
Злится? Или переживает… хороший он, хоть и азарин наполовину, да привыкла я к азарам, видать, ежели факта оная не вызывает в душеньке моей ни гнева, ни иной какой эмоции.
Я же на стол застлала скатерочку белую, которую самолично вышивала васильками да маками. Ладне получилось. На скатерочку и чайник поставила, высокий, заговоренный. Чай в нем долгехонько оставался горячим.
Чашки звонкие.
Варенье малиновое, сладкое. Меду…
— Не побрезгуй, гость дорогой, угощением…
— Прекрати, — сквозь стиснутые зубы произнес Арей.
Сушки.
И пряники, Хозяином принесенные, жалел он меня, страсть, вот и баловал. А я ему отдаривалась, когда рубашечкою, из лоскута скроенною, когда сапожками вязаными. Домовые, они что дети малые, всякое обновке рады, лишь бы с душою была. Мой-то некогда объяснял, что оттого и не важен им ни фасон, ни размера, что не самую вещь они примеряют, но намерение, с которым ее делали.
— Возьми. — Я самолично наполнила чашку духмяным травяным отваром. — И скажи мне, Арей, чем обидела я тебя.
— Ничем, Зослава.
— Тогда отчего ты думаешь обо мне так… дурно?
Он вздохнул.
— Ты не понимаешь…
— Не понимаю, — охотно согласилась я. — Объясни мне, дурище, отчего это все вдруг разом переменилось?
Чашку он принял. Аккуратно на ладонь поставил, а я приметила, что крепко Арей переживал, вон кулаки стиснул так, что и ныне на ладони отметины от когтей осталися.
— Зослава, если ты хочешь стать боярыней, тебе надо вести себя, как подобает боярыне. И значит, не якшаться со всякими… неподходящими личностями.
— С тобой, значит.
— Со мной.
— А если не хочу?
— Что? — Этакая мысль в Арееву светлую голову, видать, не заглядывала.
— А если, — говорю, в глаза его глядючи, — не хочу я становиться боярыней?
— Но…
Нахмурился.
Но пряника взял. Вцепился в него зубами. Жует, глядит в чашку, видать, ответ достойный думает.
— У нас вот в Барсуках жила одна девка… я-то сама ее не знала, не помню даже, поелику эта гиштория приключилась, еще когда меня и на свете не было… бабка сказывала, — я-то пряника в чай макаю, так оно и чай слаще, и пряник мягче. — Хорошая была девка… ладная… с лица и вовсе красавица такая, что глаз не отвесть. И вот увидел этакую красоту боярин один. И приключилась у них любовь превеликая. Такая превеликая, что боярин этот больше ни о ком, окромя своей зазнобы, и помыслить не мог. Увез ее из села родного, да не просто увез, а в храме поклявшись пред ликом Божини, что женою сделает.
— Соврал? — поинтересовался Арей.
— Не соврал. Сделал. И в город забрал. И хотя ж родители крепко против этакой невестки были, наперекор ихнему слову…
— Их.
— Их слову, — послушно поправилась я. — Он свою Матрену не обидел… научил… вот как ты меня учишь. Говорить научил. Ходить. За столом сидеть красиво. Прочим каким премудростям боярским. Она ему дитятко народила… и вот жить бы им да бед не знать.
— Не вышло? — Арейку отпускало.
Чуяла я, что и дышать стал ровней, и огонь его, сокрытый от глаз моих, приспокоился.
— Не вышло… много нашлось таких, которые стали говорить, что негоже чернавку в боярынях ходить, а там и выдумывать всякого, что, мол, приворожила, окрутила… а сама-то не чиста… сначала одно слово, потом другое… и третье подоспело. Боярин тот прям извелся весь, не зная, кому верить, жене аль дружкам-приятелям. А тут еще беда случилась, померла их дочь…
Малиновое варенье Арей принял с легким поклоном.
Попробовал.
Зажмурился… а и сама знаю, что хорошо оно, сладко и духмяно. Я в малину мятного листа кладу, для пущего аромату. И каплю меду.
— Горе людей или роднит, или разъединяет вовсе. Так моя бабка сказывала. Этих-то не разъединило, разрезало… угасла любовь. А тут еще боярыня старая шептать стала, что надобно иную жену искать, по роду, по достатку. Эта-то, мало того, что холопка, так еще и пустоцветна, коль только одно дитя слабосильное народила.
— Послушал?
— Развели их жрецы по разным сторонам, разрезали брачные узы. И отправилась Матрена домой, в Барсуки наши, только и там немного прожила. В пути-то еще от горя слегла с лихоманкою. Уж на что моя бабка лечить умеет, а не вытянула. Говорила, дескать, не было у Матрены желания такого, дальше жить. Душа ее от мира давно сбегла…
Арей молчал.
И я молчала: чего тут добавить.
Нет, не скрою, что были у меня мысли… всякие мысли были. Но и какая девка не мечтает, чтоб к ней во двор царевич молодой въехал, чтоб поразился ея красе девичьей да в седло поднял, увез за море-окиян, в чудо-страну, где реки молочные о кисельных берегах, а зерно в семь колосьев растет.
Но я ж разумею, что мечтать можно о всяком, а в жизни такому не случиться.
— Потому, коль боишься ты, что обо мне говорить станут, то не бойся. Сама знаю, что станут. На чужой роток не накинешь платок…
— Значит, не хочешь в боярыни.
— В посадские — нет.
— Тогда… уж прям не знаю, кого тебе в женихи сватать, — усмехнулся, но за теми словами послышалось мне облегчение превеликое.
— А просто хорошего человека…
Арей рассмеялся:
— Да уж, Зослава… задала ты мне задачу… боярина ныне отыскать куда легче, чем просто хорошего человека.

А вскорости состоялась у меня беседа иного свойства, после которой я лишь укрепилась в мыслях, что не желаю становиться столбовою дворянкой.
Девица, на сей раз боярского роду, но из мелких, захудалых, оттого и заносчивых невмерно, особливо перед такими, как я, простыми с виду, поднялась в мою комнатушку.
Постучала.
И, не дождавшись позволения, что было не по этикету — сие я уже успела зазубрить, — вошла.
— Боярыня Велимира видеть тебя желают, — сказала она, подбородок задирая.
А платье-то новехонькое, но перешитое, небось, из тех, что самой Велимире то ли малы стали, то ли нехороши по иной причине какой, вот и пожаловала. И девка-то знает, что платье дареное, и что иные за верную службу подарены будут, да и не одни платья, там боярыня от щедрости своей колечко пожалует, там — серьги аль браслетку какую… этак, глядишь, худо-бедно, а приданого соберется. Коль же выпадет угодить Велимире, услужить так, чтоб сия служба крепко боярыне по сердцу пришлась, то и иными милостями осыплют.
Сие девка разумела.
И старалась.
Вот только старания ее не хватало, чтоб собственную гордыню смирить. По глазам ее злющим видела я, что не раз и не два представляла она себя самое на месте Велимиры. Примеряла что платья ее, новые, парчовые, что шубки соболиные… драгоценности перебирала, задыхаясь от счастья. А после, очнувшись от этаких своих мыслей, и стыдилась их, и горела от несправедливости: чем хуже она княжеское дочери?
— Ты… — девка от меня отшатнулась вдруг, заслонилась рукой растопыренною, а я лишь моргнула.
Вот же… мне-то и прежде случалось в людей заглядывать. Не по своей воле, но… находило вот, случалось вдруг… неприятно, будто в чужую шкуру влезаешь, неудобную, жесткую, с колючим ворохом несбывшихся желаний, обид и всего иного, чего только в людях бывает.
— Да как ты… посмела… девка! — Боярыня разом вспомнила, что она-то — роду древнего, некогда славного, но…
…захирел он.
…ее прадед пил крепко… а дед все шику столичного желал, оттого и драл с холопов по семь шкур, чтоб платили за посуду серебряную, за ковры азарские, за иное какое баловство, и мерли холопы, безлюдели земли. Он их, обезлюдевших, продавал.
…отец же и вовсе только умел, что вздыхать по прошлым славным денькам да пить втихую. А матушка нарядов ждала… последнее спустили… и семеро дочек, да кому они нужны, без приданого-то? У нее-то, средней, махонький дар выявился, все надежда какая, шанс на жизнь. И шанс этот она не упустит. И служить будет, и выслуживаться…
— Боярыня, говоришь, ждет? Нехорошо… — Я отвела взгляд.
Стыдно было.
Неправильно это, за людьми подглядывать. Еще так, когда в самую суть, самую душу. И злость мне понятна, и обида.
И недоверие ее.
Но справилась с собой боярыня Изима, голову подняла, плечи расправила. Не шла — плыла лебедушкой. Руки в локоточках присогнуты, рукава шелковые с них струятся, юбки расшитые шуршат… и сама-то хороша, тонка, стройна, что березка молодая.
— Вздумаешь сказать кому, что увидела, со свету сживу. — Ко мне она не повернулась даже, знала, что иду следом.
И говорила тихо.
— А ничего-то я не видела… разве что… колечко свое ты в мыльне оставила. Спроси у хозяина, посули ему хлеба, он и вернет.
Фыркнула кошкою рассерженной. И плечиком дернула.
Промолчала.
— С боярыней подобные шутки шутить не вздумай только. — Голос ее меж тем потеплел. — Велимира, не я, подобной вольности не простит.

ГЛАВА 21
О тяжкой жизни боярской

Довела Изима до самых покоев боярских.
И в дверцу резную постучалась.
Ей и отворили.
— Проходи, девка… и помни, что тебе милость великую оказали. — Сама-то у дверей осталась.
Вошла я. Огляделась… вот оно как… все студиозусы меж собою равны, но гляжу я, что иные равнее прочих. Покои у боярыни Велимиры не чета моим…
— Проходи, Зослава, не чинись.
Комната огромная, пол шкурами медвежьими застлан, для теплоты, стало быть. Стены убраны коврами шелковыми, расшитыми. Да такими дивными, каких я от веку не видала. Тут тебе и гора вздымается, а на вершине самой ее — сосна кривобокая, клонится, тянет ветви в пропасть… а рядом змей-цмок вьется, раскрывает крыла узорчатые, щерится улыбкою да глядит на меня желтыми глазами.
Не глядит — приглядывается.
Тронь такого, выскочит-выпрыгнет, вопьется когтями своими кривыми да, заклекотав по-петушиному, в ковер и утянет.
А вот ветка вишневая дрожит на невидимом ветру…
— Нравится? — боярыня Велимира сама ко мне подошла. — Их батюшке из-за моря привезли, из земли, где живут люди с желтыми лицами.
Неужто такие бывают?
Но тут же устыдилась я своих сомнений. Небось, раз азары есть да берендеи, отчего б не быть желтолицым людям? Велик мир. И много у Божини детей в нем.
— А это из Саксонии…
Вдоль стен стояли сундуки резные, дубовые. Одни с покатыми крышками, с замками блискучими, другие — низенькие да подушками придавленные, стало быть, чтоб сиделось сподручней.
Были в покоях боярыни Велимиры и лапки.
И креслица.
И даже скамеечка махонькая, на которую надобно ноги ставить, чтоб отдых им был.
Имелся и стол со столешницею каменной, резною, с ящичками, где и бумага лежала, и перья железные, и чернильницы. И столик иной, девичий, с маслами да притираниями всякими, с зеркалом венецианским, которое мне Велимира протянула, сказав:
— Посмотри.
Я и взглянула, о чем пожалела сразу. Нет, мне случалось себя видеть, что в реке аль в ведре с водою поутряни, еще и бронзовое зеркальце имелось, гладенькое, да только…
В боярынином зеркале я была иной.
Некрасивой?
Нехорошей.
Лицо круглое, будто бы распухшее. Кожа темна, а еще и веснушки на носу проступили. И сам нос какой-то… вот у боярыни — востренький, хорошенький, мой же сидит шишка шишкой.
— Это батюшке купцы кланялись, заморские, желали торг вести. Присядь, Зослава. — Велимира указала мне на лавку. — Беседа у меня к тебе имеется.
Сама-то она в домашнем, простом платье, гляделась величаво.
И я лишь вздохнула, небось, мне-то этакой красавицею никогда не стать. Лицо у Велимиры и без белил белое, бровь без сурьмы темная да вразлет.
Глаз синий.
Яркий.
В ушах аккуратненьких серьги с фирузой покачиваются, а шею ожерелье-змея обвила, сама из фирузы, а глаза — бурштын, яркие, аккурат как у вышитого змея.
— Вот, Зослава, возьми. Выпей. — Велимира самолично подняла кувшин с тонким горлом, тоже, видать, заморский, у нас этаких не делают. Разливала она по стеклянным кубкам вино и мне подавала с поклоном, будто бы равной. — И скажи, вправду ли ты берендеевой крови, как о том бают?
Сама она вино пригубила чуть.
Я попробовала.
Кислое.
Мне больше по нраву взвар, да чтоб на меду… иль медовуха, а это…
— Дед мой… берендеем был, — сказала я. Отчего б и нет? Небось, не тайна сие страшная, да и стыдиться тут нечего.
— Дед… хорошо… понятно тогда… угощайся. — Велимира подвинула блюдо с орешками, в меду варенными. Вот до такого я великая охотница.
Бабка говорила, что это у меня от деда, тот, мол, тоже сластеною был.
— Скажи, Зослава, ты ведь сюда… не только за учебою явилась? Мужа ищешь?
— А кто не ищет?
— И то верно. — Велимира вдруг улыбнулась, не как боярыня, но искренне. — Но хоть кто-то в том признался открыто, а то все выдумывают, изобретают…
И ручкою своею белой махнула.
— Что ж, в таком случае тебе будет понятно и мое стремление отыскать себе супруга…
— Царевича?
Она бокал отставила, провела по краюшку пальчиком.
— А ты привыкла говорить, что думаешь… что ж, откровенность — это роскошь, но иногда можно себе и роскошь позволить. Нет, Зослава. Это мой батюшка желает, чтобы я за царевича замуж вышла.
Вот оно как…
— Знаешь, говорят, что берендеям в глаза смотреть не стоит. — Она села напротив, подперла щеку рукой и глядела прямо, с интересом. — Что видят они не только душу, какова она есть, но и помыслы человеческие, и захочешь укрыть, не укроешь. Правда это?
— Берендеем мой дед был. А у меня… бывает порой…
— Бывает…
Взгяда Велимира не отвела.
Напротив, мелькнуло в ее глазах что-то этакое, не то надежда, не то сомнение.
— И сейчас ты ничего не видишь?
— Ничего… необычного — ничего.
А даром она слаба, это-то я ныне вижу и без дедова наследия. Правда, еще не всегда, потому как взгляд иной тренировать надобно. Не выходит у меня, чтоб по первому желанию. Нет, прищуриться надобно, голову отвернуть, глянуть самым краешком глаза.
Вот тогда-то люди и меняются.
Кто красным полыхнет, кто зеленью… кто синевою. Аура сие, сиречь сила, которая людям от Божини перепала, и цвет ея, структура многое говорят, что про человека, что про таланты его.
Велимира отливала синевой.
Вода, значит.
Но едва-едва… и силы этой хватит, чтобы в Акадэмии учиться да век продлить свой, но и только. А большего ей и не надобно.
— Видишь, да? Божиня мне силы каплю плеснула, верно, решила, что от рождения и так всего вдосталь. Красотой наделила… разумом, смею думать. Богатством. Родом знатным. Живи и радуйся.
Только нерадостно как-то сие было сказано.
— Но я бы многое отдала за то, чтобы сила у меня была… настоящая сила, а не это… знаешь, почему?
— Почему?
— Потому что это был бы шанс свободу получить. Эти девки, которые в мои подружки набиваются, думая, будто не вижу я, чего их дружба на самом-то деле стоит, не разумеют, что получили от Божини. Им в мою клетку охота. А мне — их судьбы… свободы… выучиться да и жить своим умом, своим правом…
И тут я ее поняла.
Небось, что боярское дочери, что холопской — одна судьба: замуж по отцовскому-то слову. Правда, одной за соседа, другой — за царевича, а все одно доля, коль не с милым, то и неволя… да и после жить ей за мужем, слова своего не имея.
Другое дело, коль сила в бабе имеется колдовская. Небось, такую неволить никто не восхочет. И слушать ее будут. И слушаться.
— Ежели б не царевич, батюшка мой меня из горницы и не выпустил бы. — Велимира подняла стеклянный кубок. — Сказал, что я должна использовать свой шанс… и я использую… видит Божиня, использую… и ты мне поможешь.
Глянула так, что слова утешения, каковые я намеревалась произнести, в горле комом стали.
— Мне не надобен царевич, Зослава, — меж тем продолжила боярыня Велимира. — Доволи того, что сестрица моя, за него просватанная, померла… говорят, что слаба была здоровьем…
— А на деле?
— А на деле… не желает царица с нами родства. Потому, ежели вдруг случится мне за царевича выйти, то, чую, и у меня со здоровьем беда приключится.
— Тогда чего ж ты, боярыня, от меня желаешь?
Ах, до чего не по нраву был мне нынешний разговор, виделась в нем слабость боярыни, каковой мне случилось свидетельницею стать. Слабость пройдет, да только слово-то — не воробей, вылетит — не споймаешь, не возвернешь назад.
И как скоро пожалеет она о собственной откровенности?
— Помощи твоей желаю. — Бледная ручка Велимиры, тоненькая, легонькая, никогда-то тяжкой работы не знавшая, коснулась виска. — Потому и говорю все, как есть.
— А не боишься?
— Чего?
И сама себе ответила:
— Мой дед, когда жив был, многое мне сказывал… и про берендеев тоже… был у него дружок давний вашего роду. И говорил дед, что надежней того дружка никогда и никого не было, что верил он ему, как самому себе, а то и больше, потому как себе дед верил с оглядкою.
Все одно не понимала я. Берендеи, небось, как и люди, разные бывают. Но боярыне в прихотях ее видней.
— Да и сама я вижу… дар мой, хоть и слабый, а все одно полезный. Не станешь ты языком молоть, Зослава, попусту. Не в твоей это натуре. И не в вашей. Это первое. А второе… — она лукаво улыбнулась, растеряв на миг боярское свое величие, — ничего-то важного я тебе не сказала…
Эк у нее хитро получается, говорила, говорила, а теперь, мол, ничего важного… и как это понимать-то? Голова-то у меня, небось, не боярская, к этаким хитромудростям негодная, она и с наукою-то едва-едва управляется.
— А что до вопроса твоего, Зослава, то нужно мне знать, кто из них точно не царевич…
Сказала и замолчала.
Долго молчала, раздумывая, верно, не доволи ли с меня боярское ласки да бесед задушевных. Я же думала о своем.
Не желает боярыня за царевича идти?
Батюшка неволит?
А ей страшно… страх я чуяла, и еще отчаяние, темное, сокрытое на самом дне зеленых, стеклянных будто, глаз Велимиры. С такими глазами топиться идут. Или душу выносят на перекрестье дорог, отдавая в руки того, о ком и подумать-то страшно. С такими глазами творят вещи жуткие, о которых обыкновенный человек и помыслить не смеет…
— Не бойся, Зослава. — Боярыня отвела взгляд, и меня отпустило.
Эк оно… ежели и далее так пойдет, то вскорости буду людей чураться.
— Кто не царевич, я тебе сразу сказать могу. — Хоть и нету во мне хитрости, вот ни на грошик медный, но поняла, что не след об увиденном упоминать даже. Оно и верно бабка моя сказывала: молчи, Зося, глядишь, и за умную примут. — Илья Мирославович… а еще Лойко Жучень…
Чем не женихи для гордой боярыни? Небось, мне-то они не по чину, а ей — самое оно. Велимира лишь головой покачала.
— Думала я о том, да не согласится на этакую замену батюшка… и Кирея мне не сватай тоже.
— Нехорош азарин?
— Хорош. — Щеки Велимирины вдруг полыхнули маками, да только и схлынула краска эта, вновь сделалось лицо бледно, что сметаною намазано. И добавила Велимира много тише: — Куда как хорош, да… сама разумеешь, не могу я за азарина идти. Батюшка тогда не просто осерчает, от имени откажет своего, а то и вовсе проклянет.
Слыхала я про такое, да все диву давалась, как же так можно, чтобы родители да родную кровь проклинали-то? Небось, в Барсуках кажная мамка над дитятком своим трясется, и не важно, пять годочков дитю аль все полста… вон, Марушка Ляхова старшенькую свою, которая с боярским служкою любовь закрутила, а после осталася одна брюхатая, самолично за косы таскала. И била так, что ухват пополам переломился. После ж отошла, оттаяла, вдвоем сидели на лавке да выли над тяжкою бабьей долей.
И ничего, народилося дитятко.
Ростят.
Не знаю я, чего такого сотворить должно, чтобы родители прокляли. Разве что уродится человек душегубом, вывертнем с мертвою душой, да с таких проклены — вода с гуся.
…а ведь славная вышла бы пара.
— Больше ничего не скажешь мне, Зослава? — Велимира поднялась.
И я встала.
Что сказать? Не ведаю я, кто из шестерых царевич. И выспрашивать не стану, потому как сие — не моего ума дела.
— Что ж, — Велимира поклонилась первою, — коль вдруг пожелаешь со мною встретиться, передай перстенек…
И самолично с пальчика стянула.
Перстенек тоненький, из цельного камня выточенный. А камень тот красный, будто бы кровь спекшаяся. И диво дивное, уж на что у боярыни пальчики махонькие, тоненькие, а и на мой мизинчик налез. Сел, точно завсегда носила.
— А теперь иди, Зослава. — Боярыня самолично отворила дверь. — И пусть пребудет с тобою милость Божини.
— И тебе, боярыня, благ всяческих…

ГЛАВА 22,
в которой сказывается обо всем и сразу

Разлюбезная моя бабушка, Ефросинья Аникеевна.
Пишет тебе внучка твоя возлюбленная Зослава, которая по тебе вконец истомилася, не чает уж до встречи дожить. Получила я твое письмецо, и не только его.
Благодарствую тебе премного за гостинцы, а особливо — за подушку пуховую и за одеяло.

Я подула на руки.
Похолодало.
В столицу зима пришла в одночасье.
Две седмицы дождя, который шел что днем, что ночью, и серым был, промозглым. Дорожку нашу развезло так, что и наставник вынужден был признать, что в этакой грязюке да по холоду не каждая лягуха выжить способная. Студиозусы, оне, конечно, лягух покрепче будут, да все одно твари подотчетные.
И утрешние пробежки сменились утрешними же занятиями в спортивное зале.
После первого же о дорожке я вспоминала с тоскою… она ж обычная, привычная даже. Бежишь себе, ногами грязюку месишь, думаешь о своем…
Спортивная же зала была огромною.
Холодною.
И всякой разною утварью заставлена. Туточки и матрацы соломенные, чтоб, значится, падать мягше было… правда, Архип Полуэктович пригрозил, что через месяцок-другой их уберет. Окромя матрацев имелися и лавки высоченные, на тонких ножках поставленные, и другие, пониже, и бревна на цепях, и иные какие штукенции, которые я от души возненавидеть успела. Я ж не скоморох какой, чтоб по бревнам скакать-выплясывать, а наставник знай себе покрикивает:
— Зося, равновесие держи!
А где ж его держать, когда бревно оное склизкое-склизкое, так и норовит из-под ног вывернуться.
Кольца трещат, но держат, клятущие, только вишу я на них дохлою рыбиной… тоже удумали, бабе подтягиваться. Архип Полуэктович знай посмеивается, говорит, что к весне я не то что норму выдам, но и кувыркаться буду.
Ох, боюся, не шуткует.
А мужикам-то ничего, нравится, скачуть, что шаленые, еще и палками махаются. Мечники, чтоб их… особливо Еська выплясывает, верткий, холера этакая, и язык — помело помелом… не раз бы ему битым быть, когда б споймать сумели.
Но то Еська… Лойко вот силою берет. Илья, при том, что неторопливый, тоже как-то поспевает, по нем не скажешь, что книжник. Про азарина и речи нету, он-то живой, что масло на воде… и даже братец Ареев как-никак, но справляется.
А я…
И бабке не пожалишься, потому как зело недовольная она, что я такую факультету выбрала. Оно и понятно, одно дело — целительница при грамоте королевской, что бабе и пристало, и достойно. А другое — воительница. Оно-то и выходит, что навроде и почет великий, да только с кем мне в Барсуках воевать-то? Там крупней пацука зверя нетушки.
Небось, опосля моего письмеца разговоров было седмицы на две, а то и на три.
И тепериче нет-нет, да вспоминают.
Вздохнула я и вновь на пальцы подула, эк мысля-то хитро вывернулась, начинала с подушек на гусином пуху, а пришла к тому, что воительница из меня выходит, что из коровы конь боевой.
Но справлюся.
По-иному тепериче никак… не могу я ни Михайло Егорыча подвесть, ни бабку свою. Она-то, мыслится, при сельчанах носу дереть, мол, так оно и задумано было… а коль отчислят, то и сказать ей нечего будет. Вовек не отмоешься… будут за спиною перешептываться, что, мол, возгордилася внучка берендеева, а может, ума лишилася, что с бабами на раз бывает, ежели сунулася в мужское дело. Погнали ея? И правильно, и поделом… нет, нету мне обратного пути.
А значится, надобно мне с кольцами сладить.
И с козелами, через которые скакать надобно. А я не скачу, я застреваю… но писать след о хорошем.

…третьего дня приключился у нас мороз, да такой лютый, что окна все на раз и затянуло. Бають, что для столицы оно-то самое времечко на морозы, но все одно непривычно мне, чтоб без снегу да морозно. Снегу, слышала, подолгу ждать приходится, да и не залеживается он в столице. Оно-то и понятно, что народу много, все топят, давече вышла в город — Божиня милосердная, дымно все, черным-черно. И от дыма тово едва оченьки мои не повылазили. Слезою изошла.
А в общежитии нашем печи тоже имеются, но хитрые оне, по романскому прожекту в стенах трубы упрятаны, а по тем трубам — вода горячая идет. Отчего не стынет, то магики ведають. Я спрошала, но толком и Хозяин не ответил. Только все печалился, что трубы тыя уж больно давно кладены, замена им надобно. В том-то годе котлы водяные новехонькие поставили, а вот чтоб трубы сменить, так то стены рушить надобно, вот и латають их магией.

Я поскребла нос самописным перышком. Не поверят барсучане в этакое диво, а ежели и поверят, то скажуть, что совсем люд в столицах одурел, ежели силы магические на воду горячую тратить. Небось, в Барсуках-то дровами обходятся аль углем, когда вовсе морозно становится. А тут…
Тут и печки-то нету.
Без печки мне тяжко, не хватает живого огня. А от окна, которое прежде меня радовало, холодком тянет. И пусть заложила я оконце то тряпьем всяческим, но не спасало оно. И стены вроде и теплые, но все одно того тепла маловато.
Мерзла я.
И с того становилась злою… и бросить все хотелося, и поплакать, и вычудить чего-нибудь этакого, а чего, и сама не знаю.
И главное, что тоска меня мучила смертная по дому.

Но все одно жалею я, дорогая моя Ефросинья Аникеевна, по печи нашее. Вспоминаю, как белила ее тем годом, а после цветами расписывала. Ты же говорила, что цветы энти — баловство одно. Да только вижу я их во сне. И тебя вижу. И дом наш, и двор… и село родное, про которое ты мне велела не забывать. И как забудешь его?
Кланяйся от меня всем. И старосте нашему скажи, что гвозди в столице дешевые, да только и работы дрянной, один длиньше, другой короче. Клепають их ученики, которых только-только до кузни допустили, оттого и выходит товар грошовый. С подковами и вовсе вязаться не след. Уж сколько ни переглядела я, да хоть немногое мыслю в деле кузнечном, но и то поняла, что негодные. Одна легонькая, другая тяжелая, третья крива на один бок. А главное, мастеровые, в глаза глядючи, брешуть, дескать, подкова сия сама собою на копыто сядет и дюжину лет держаться станет. Торг туточки принято вести бесчестно, и ежель видят пред собой покупателя несведущего, такого, который любой байке радый, то и спешат ему рассказать всякого, одно чудо поперек другого выдумывая. А как скажешь напрямки, что, дескать, в том нет правды, то и не стыдятся вовсе, но гневаться начинают, обзываться словами непотребными. Одна торговка, что пыталась продавать пироги с тухлою зайчатиною, которую крепко чесноком переложила для аромату, на меня стражу вызвать грозилася.

Я вновь отложила перо.
Про пироги оно понятно вышло. Сама виноватая, мне бы смолчать, небось, в столицах люд молчать привычный, это не Барсуки, где кажный человек знакомый, оттого и здоровьица желаешь, и расспрашиваешь, что про житье, что про здоровьице, что про скотину. Туточки, даже если случится тебе встретить кого, то сделают вид, что с тобою не знакомые.
Ох и правду говорит Арей, что не способная я об одном думать, и пытаюся с мыслями совладать, да они что зайцы по полю зимнему скачуть, кидают петлю за петлей.
То вот о гвоздях.
О подковах.
О торговке той краснолицей с пирогами ейными, от которых гнилью за версту шибало, невзирая на весь чеснок. О том, как ярилась она, махала руками, звала люд окрестный свидетелями быть, мол, дескать, на Божинином образку заговоренном готовая она поклясться, что свежие пироги… и образок тот мне в лицо норовила пихнуть… и не только мне.
И шарахнулась от этого образка, а может, не от него, но от торговки боярыня.
Статная.
Красивая, хоть и немолодая. Боярыни старятся иначе, чем сельские бабы. У тех-то краса, что дожди весенние, скоротечна. Сегодня девка в соку, завтра — баба при муже и детях, а послезавтра уже и морщины изрезали лицо, пожелтела кожа да руки сделались жесткими, что кора дубовая.
Нет, эта боярыня, пускай и лет была не юных вовсе, но лицо сохранила гладкое, без белил белое. Губы ее были красны, брови — соболины, а глаз вот, что стекло зеленое, ярок да холоден. Мазнула по торговке взглядом раздраженным, ручку вскинула, и мигом гайдуки оттолкнули суматошную бабу.
Та и сама, поняв, чего натворила, рада была сгинуть в людском море.
Оно-то и понятно: могут и плеткой перетянуть, а могут и вовсе обвинить, что сглазить боярыню желала. Или потраву учинить со своими пирогами.
Меня-то боярыня и вовсе будто бы не заметила. А может, и вправду не заметила? Проплыла мимо лебедушкой, только хрустела под коваными каблучками сапожек ее красных скорлупа ореховая. Но не на нее я глядела, не на сапожки, не на платье богатое, и не на старуху-чернавку вида прескверного, что следом за боярынею семенила. На братца Ареева, который боярыню под ручку держал.
На лицо его, худлявое, белое.
Чертами схожее.
И на Евсея, что держался вроде и в сторонке, а все одно рядом. Он-то меня заметил, но не кивнул даже, отвернулся, будто бы знать не знает.
Обидно?
Поначалу аж горячо в грудях сделалось от этакой обиды, а после… подуспокоилась я. Оно-то понятно, что Игнат матушку сопровождает, до храму ли, до лавки, аль просто погулять вышла боярыня, развеяться. Не целыми ж днями ей в тереме сидеть. И роду она знатного, славного, и сам Игнат, стало быть, тоже, об чем я в Акадэмии забываю постоянно. А значится, не с руки ему раскланиваться со всякими там девками. Что до Евсея, то он и вовсе царевичем может оказаться. Если же и не царевичем, то права в том боярыня Велимира: дружков своих царь будущий милостью не оставит. Пусть и рожденный холопом, выкупленный царицею, но буде он боярином. Пожалуют и звание, и земель, и деревенек с душами невольными, а значится, вновь же, не ему со мною знаться.
Странно… я о том происшествии, и не происшествии даже, но встрече, позабыла будто бы. А вот взялася письмецо бабке писать, и вылезла из памяти обида, что пух из дырявое сыпки.
А письмо дописывать надобно.

Учат нас, дорогая моя бабушка, крепко. Розги, как о том грозился наш жрец, не пользуют, поелику серед студиозусов множество детей боярских, которым с того ущерб великий чести случиться может. В прошлом-то, кажуть, секли, простой люд на земле, а благородного чину ежели, то на лавке, ковром застланной. Но ныне пришло высочайшее повеление розги запретить. Оно и верно, ежели в Акадэмии царевич учится, то как можно его да розгами? Еще и прилюдно? Кто ж, опосля такого, царя уважать станет? Однако же никакого ущербу учебе от запрету того не случилось, потому как науку всяческую в нас пихають много. Учать гиштории земли Росской от самодревних времен, когда не было самого царства Росского, но лишь княжества всяческие…

Гишторию я любила, поелику вел ее Фрол Аксютович.
Вот уж кто умел рассказывать! Аж порою сердце заходилось от беспокойствия, чи то за славный город Солоним, осажденный войском азарского кагана да осаду державший сто двенадцать ден, чи то за княжну Белеславу, которая в мужском платье через семь княжеств добралася, отца свово из полону вызволяя, чи то еще про кого.
Фрол Аксютович говорил неторопливо, двигался мало, порой и вовсе застывал посеред классу глыбиною гранитной, но вот… каждое слово его в душе отзывалось.
Видела я и княжества те, давным-давно сгинувшие, и князей, одних славою обуянных, других — позором заклейменных на веки вечные, третьих просто бывших да сгинувших, не оставивших порой после себя памяти иной, окромя имени…

…сказывають нам и про всякие иные страны, а еще про людей и нелюдей, в оных обретающих. Вчерась вот о харпиях расповедовали, сиречь женщинах-птицах. Живуть оные на самом краю мира, поелику страховидлы необычайные. И норову дюже скверного. Летать умеют, а летаючи, крадуть детей, особливо младенчиков женского роду, из которых ростят себе служек.

Про харпий, а тако же псоглавцев и антиподиев сказывала Милослава. Не могу сказать, что сия наука давалась мне тяжко. Конечно, Милослава была лишена того таленту, которым Божиня Фрола Аксютовича наградила, но и она расповедовала неторопливо, толково.
В классе ейном на стенах карты висели миру, рисованные так хитро, что самую крохотную речушку да что речушку, ручей разглядеть можно. И город любой, и деревеньку, и даже Барсуки свои я нашла, подивившись тому, что от столицы до них — на три пальца езды. А я вона сколько добиралася.
Это уж потом Арей объяснил про масштабу, про то, что карты энти вовсе не рисованные, а самого что ни на есть магического свойства, и что Милослава — лучший картограф.
В том ее особый дар.
Дар-то, может, и велик, не мне о том судить, ежели с картами у Милославы все ладно выходит и даже с царских палат к ней поклоны шлют с просьбами то одну, то другую составить. Да вот дело свое она не то чтобы не любит вовсе, скорее уж иного желает.
И о странах иных, о тварях всяческих сказывает сухо, без души. Но уж лучше она, нежели Люциана Береславовна, которая нас начертательной магии учит.
Ох и холодна боярыня.
Горда.
Оно и понятно, древнего она роду, славного, небось, и с царями Гожурские роднилися, и подвиги великие совершали, и магиков из их числа вышло множество.
Великою Люциана Береславовна не была.
Верно, именно это, а еще разумение, что никогда не подняться ей выше, равно как и не вернуться в отчий дом, из которого уходила она тайно, беглянкою, злило ее.
Хозяин как-то обмолвился, что желала Люциана Береславовна славы. Не боярынею замужней, годной царице в услужение, войти в палаты, но магичкою вольной, сильной, которая на саму царицу будет глядеть как на ровную, а то и повыше.
Старание в ней было.
А вот силы с талантом не хватило. И жгли Люциану Береславовну несбывшиеся надежды, мучили душу, травили… тем паче, что жених ее, брошенный за-ради великого будущего, вовсе о беглой невесте уж не помнил, новую отыскал, посговорчивей. И стала она, ни много, ни мало, а царицыною правою ручкой. От и поглядывала Люциана Береславовна на студиозусов ревниво, каждого почитая едва ли не врагом своим. А уж тех, кого Божиня и вправду наделила даром, и вовсе ненавидела.
На меня она глядела свысока, будто бы на пустое место. А коль случалось обратиться, то голос ее был холоднее зимней стужи. Но науку свою Люциана Береславовна знала крепко.

…линии всякие рисуем, стало быть, тонкие и толстые, прямые да кривые, главное, чтоб верным укладом. В ином разе, когда станешь сии рисунки силою питать, заклятье выстраивая, то рухнеть энтое заклятье, с чего беда превеликая выйдет.

Я поскребла пером нос.
Писать или нет, что сперва у меня с этою чертежною наукой не больно-то ладилось? Оно и понятно, поди, попробуй, запомни, какая из двух дюжин кистей для чего надобна.
А еще краски.
Правилы эти, незнамо кем выдуманные. И не спросишь у Люцианы Береславовны, отчего посолонь круг рисуется колонковою кистью третьего нумеру да краскою белой, а ежели в другую сторону, то надобно беличью брать на двойку либо пятерку, и тогда уж краску синего цвету.
И главное, что кажный рисунок хитромудрым получается.
Так я и мучилася, пока не дошла, что меж черчением сиим и шитьем невеликая разница. Небось, девки нашие узоры тож хитро кладут. Попробуй перейми, когда у той ж Маришки зелень в четыре оттенку, а коль цветы какие по подолу, то и вся дюжина…
А с кистями мне Арей сподмогнул.
Еще обмолвился, что, дескать, сам он не одну ночь над «Практическим руководством по начертательной магометрии» просидел.
Страшная книга.
От нея в сон клонить.
Додумать я не успела: громыхнуло вдруг, да так, что и на весеннюю грозу этак не грохоче, ажно все общежитие от подвалов до петушка кованого на крыше содрогнулося.
И уши заложило.
А после вовсе запахло паленым…

ГЛАВА 23
О взрывах

Письмецо я убрала в ящичек. И перо отставила, здраво рассудивши, что в суете пустой толку нету: коль не развалилась общежития до этой поры, то еще немного простоит.
За дверью кричали.
Плакали.
Кто-то звал на помощь… пахло дымом, терпко, едко, но огня было не видать. Да и, прислушавшись к себе, к дару своему, поняла я, что нету огня.
Дивно.
Чтоб дым, да без огня… и еще такой вот гадостный, что прям спасу нет. Белый. Смердючий. И глаза от него щиплет крепко. А главное, что с каждым мгновеньицем дыма этого все больше и больше. Вползает в коридору сизыми лентами, за стены цепляется. Иду по нему, что по ковру, уже сама не вижу, куда ступаю. А крики все тише… только вот взвыло внизу нечто дурным голосом.
Дым уже до колен поднялся, а после и выше колен.
В нос полез.
Глаза слезятся, в грудях дерет, оттого и кашляю… ажно страшно стало, вдруг да потрава какая? Так и помру я от науки да незамужнею, и похоронят на заднем дворе, а то и вовсе некроментусам сдадут, на эксперименты.
Горестно стало.
И от горести, а может, просто срок вышел, но дым поредел, и я обнаружила, что стою аккурат перед дверью. А дверь энта еще и приоткрыта, манит будто заглянуть. Нет, у меня нема привычки по чужим-то покоям шастать, но… вдруг да кому помощь надобна? Вдруг заблудился кто, как и я, в дыму?
Аль еще какая беда приключилась?
— Эй, есть туточки кто? — спросила я громко, как сумела.
Тишина.
И темень… то сперва мне почудилась, будто бы темень, а после ничего, притерпелася. Комнатушка была невелика, мало больше моей.
Кровать у стены.
Стол.
Окно… ковер на полу и человек на ковре. Лежит, руки раскинул, ноги растопырил, аккурат что Василька наш, когда перепьеть, ось так же на дорогу повалится и лежит, пока супружница его домой не отволочеть. Поговаривали, что прежде-то Василька статен был, не хватало у Нюськи силов волочь, так она ему из жалостности душевное одеялко приносила, подушечку, чтоб, значит, сподручней лежалось.
Подумалось и… передумалось.
Не видала я в Акадэмиях, чтоб пили много иль упивались до этакой степени.
— Эй. — Я присела рядышком.
Шею нащупала.
Живой.
Только сердце бьется слабо, с перебоями…
Перевернула я его.
Тяжелый… и знакомым мнится, да впотьмах не разглядеть, а пахнет от него отчего-то медом, и этак сильно, сладко, что сам запах этот неприятен.
И как мне быть?
Ощупала.
Целый, навроде… а неживой. По щекам постучала, поднять попыталася… ох и тяжеленный. А все одно иначе никак, не бросать же его, бедолажного, в дыму? Вскинула на плечо, радуясь силе дедовой. Небось, родилась бы я обыкновенным человеком, то пришлось бы за ноги волочь, аль за руки там… несподручно сие. На плече-то лежит ровнехонько, тихонько, аккурат что коромысло. Только с коромыслом оно как-то удобственней…
А дыму поменьшило.
И добрела так я до самое лестницы.
На ней же дыму — не продохнуть. Стоит серою стеною, колышется. И стена этая столь мерзопакостною глядится, что сил нет. Вся моя натура супротив того, чтоб в дым оный соваться, да только окромя лестницы иного ходу нема.
Сколько так стояла, не знаю, но стена вдруг треснула пополам, будто бы ее изнутри ножичком полоснули. А из трещины этой огонь потек, знакомый такой, темно-рудый да с переливами.
— Зося? — Ареев голос показался до того громким, что хоть уши зажимай. Я и зажала. Левое. С правого-то плеча несподручно.
Арей же выступил из стены.
Его пламя окутывало, оплело огненною паутиной. И дым, ее касаясь, шкворчал зло, будто бы желал он до Арея добраться, а не мог, оттого и ярился бессильно. Вона, следом потянулся, да силенок не хватило. Арей же от дымное сизой плети лишь рукою отмахнулся.
— Ты почему не ушла со всеми?
А сам-то злой, что кузнец наш с опохмелу.
— Куда?
— Туда. — И пальцем вниз ткнул. — Эвакуация была…
— Чего?
— Зослава!
Вот не надобно на меня кричать. Может, и была эвакуация эта самая, да только без меня. И Арей, видать, понял. А может, разглядел, наконец, что не одна я стою в коридоре.
— Твою ж… за хвост… — И еще пару слов добавил из тех, которых девкам знать не надобно. — Идем. Держись меня… шаг в шаг. И его держи. Сумеешь?
Чего ж не суметь? Чай, невелика хитрость.
Ареево пламя потемнело, расплылось, тесня дым.
— Давай. И… Зослава, поспешить придется.
Поспешу. Я-то в магических делах смыслю немного, да только по Арею видать, что надолго пламени его не хватит.
Узенький коридорчик.
Зыбкие стены, из огня плетенные, бабке о таком писать не буду: сердце у нее слабое, разволнуется еще… а иные не поверят, что бывает так.
Дым серый, клубами сбивается.
Переваливается, перекатывается, и наползают клубы один на другой. Валунами громоздятся, иную стену строят, и того и гляди обвалится она, прорывая тяжестью своей пламя. А оно то вспыхивает ярко, то гаснет. И спешит Арей, бежит почти, со ступеньки на ступеньку перепрыгивая.
Я следом.
Не шаг в шаг, но как оно умеется, бегу и думаю, что не зря Архип Полуэктович по полю тому нас гонял, коль жива останусь, то и поклонюся в ножки, поблагодарю за науку… а пламя бледнеет… и запах его, кузницы, кожи да земли, летним солнышком истомленной, меняется, блекнет. Сквозь него сочится иной, не запах — смрад.
Гнилья.
И смерти, той, позорной, которая для татей ночных положена. Но я не тать… и Арей… и страсть до чего помирать неохота… впору Божине молиться, о чуде просить.
Бледнеет пламя.
Уже становится коридорчик. А лестница вьется и вьется, ни конца ей, ни края не видать, только серость сплошная, темень непроглядная, с которой Арееву пламени не управиться.
Когда б один был, а то ведь трое…
— Погоди. — Он остановился.
Бледный весь, не белый — серый, что стены пыльно-каменные, которые уже не рухнуть грозились, но сомкнуться, стирая нас, будто мошкару какую.
— Вы… пойдете, и быстро. До выхода недалеко, а там… кто-нибудь из магистров… — каждое слово он из себя вымучивал. А я… я поняла, что не пойду.
Не брошу.
Не по-людски это… хотя, конечно, и глупство неимоверное. Да только я девка, мне глупою отродясь быть покладено, ежели иным людям верить.
— Зослава! — Ни словечка не сказала, но поди ж ты, понял все верно.
— Погодь. — Я взяла его за руку. — А ежели ты моей силы возьмешь…
Я о таком только слыхивала, да и то в сказках.
— Могу. — Он облизал истрескавшиеся губы. — Только… будет больно.
И не обманул, подлюка этакий… больно было. В сказках-то о боли ни словечка, там-то все просто… поделились друзи силою, и одолел холопий сын Змея-Людожора… и волю добыл, и цареву дочку… дочка-то царева мне без надобности, Арею, коль мыслю, тоже…
Силу тянет.
И с нею само мое нутро выворачивает… и холодно становится, будто бы не рокочет по сторонам грозное пламя, но ветра дуют северные, лютые.
Слышу я голоса их волчьи.
Иду.
Уже и не вижу, куда ступаю… ослепла, оглохла почти. Только и осталось от мира всего, что Ареева рука раскаленная… и голос его:
— Уже недолго осталось… давай, Зослава… ты сумеешь.
Сумею, конечно… как иначе-то? Выживу. Мне помирать никак неможно. Бабку на кого оставить? И корову… корова-то у нас знатная… со ступенечки на ступенечку.
И быстрей бы надобно, да не получается.
Я стараюсь. Честно стараюсь. За-ради бабки, за-ради матушки своей, которая слегла где-то там, а где, и не ведомо… и отец с нею… и дед… домой только и прислали, что весточку, мол, пали смертию героическою за Росское царство. Грамотка царская, на хорошей бумаге да зачарованная, сто лет не поблекнет, в огне не сгорит, в воде не потонет… во многих хатах такие стоят, в красном углу, рядом с ликом Божининым, с деревянными личинами предков.
И свечи перед грамотками теми ставят поминальные.
И хлеба им первый ломоть кладут.
И детям сказывают… про смерть героическую… а я вот… от туману… на лестнице, в общежитии слягу… и никакого в том героизма нету.
Все закончилось сразу.
Вдруг пахнуло в лицо холодом, да еще и ветром, который вымел, вытер шершавою ледяной лапой морок колдовской. Вновь задышала.
Дымом.
И терпким запахом сосновое смолы.
И еще хлебным, ласковым…
— Держись. — Арей подставил плечо, а иначе упала бы, прям где стояла, посеред черной грязной лужи. От была бы всем потеха… а народу-то… на ярмарке в торговый день и то меньше бывает… и все на нас глядят. — Целителя! Целителей, чтоб…
Ареев голос сорвался, да все одно услышали.
Толпа отхлынула, а после вперед подалась, и подумалось мне, что сейчас растопчут.
— Назад! — Этот голос я узнала, и не только я.
Фрол Аксютович взмахом руки остановил толпу.
— Всем разойтись. Старостам — провести перекличку. Список отсутствующих… разместить в классах… временно… четвертый и пятый курсы… нейтрализация…
От же диво.
Стояла и слушала, а слышала через слово, разумела и того меньше. И когда меня тронули за руку, удивилась, откуда взялася та девица в темно-зеленом платье.
— Отпусти его, — это я по губам прочла, а не услышала, только тогда и вспомнила про парня, которого из комнаты той вынесла.
Живой ли?
Живой…
Хоть и скатился с плеча на землю кулем, девица только охнула да на меня зыркнула недобро. А что? Я б положила осторожней, да сама еле стою… и плеча правого вовсе не ощущаю, будто и нету его… и руки нету… и вовсе землица качается… черно-белая, снегом припорошенная… да только снега того и не осталось. Сбили его ногами, смешали с грязью.
Незадача…
В городе снега чистого не отыскать, а мне, быть может, и полегчало бы, когда б снегом лицо омыть. А парня я знаю…
Евстигней.
Надо же… а у меня и удивиться сил не осталось… вовсе сил не осталось, только и могу, что стоять да глядеть, как хлопочут над Евстигнеем девки-целительницы, а после теснит их сама Люциана Береславовна, и хмурится, и губами шевелит, пальцами заклятье хитрое прядет… и девки глядят на нее, дыхание затаив…
Еська рядом мнется, головою рыжей трясет.
Евсей тут же… и прочие… и как вышло, что бросили? Они ж завсегда, почитай, вшестером… и только тем разом, когда с боярынею на рынке… а другого такого случая и не упомню, чтобы кто-то один остался…
Лойко мрачен.
Илья еще мрачнее, насупился, сделавшись похожим на ворона кладбищенского. Игнат переминается, взгляд переводит с Евстигнея на меня, а с меня — на Арея. Тоже не ушел, стоит в стороночке будто бы, смотрит. Губу закусил до крови…
— Зослава. — Меня позвали издали.
Обернулась.
Не издали. Рядышком Кирей встал, кланяется… я бы тоже поклонилась, да боюся, что, если хоть мизинчиком двину, то и упаду.
— С вами… — Он осекся, наклонился, и лицо стало… таким от недобрым стало лицо.
Пальцы в щеки мои впились.
И когти не убрал, ирод этакий, чтоб ему роги узлом завернулись. Правда, пожелание мое, от сердца данное, исполняться не спешило. А Кирей наклонился к самому лицу…
Надо же, и от него медом пахло, тем самым, неправильным, который слишком уж сладок.
Глаза увидела я желтые, птичьи будто, со зрачочком узеньким.
И нос-клюв.
И губу, которая задралась, белые десны обнажив. И зубы белые, ровные… небось, за такие на рынке рублей пять дали бы.
— Егор! Емельян! — на голос его подскочили двое.
Близнецы.
Нет, они не говорили, что близнецы, но как-то сходства помеж ними было больше, нежели серед других.
— Проводите боярыню к целителям…
Куда мне идти-то?
К каким целителям… не дойду, нехай простит Божиня за слабость… как есть, не дойду… не способная я ныне на прогулку. Вона, целителей целая поляна, хотя ж все и Евстигнеем занятые, но ежели попросить кого, то и на меня в полглазика глянут.
Да только объяснить Кирею не вышло, он уже от меня отвернулся.
Над Ареем навис коршуном диким.
Жуть.
— Мальчишка! — Рык его грозный прокатился по полю, заполонил все пространство, породивши в моей голове тягостное гудение, будто не голова это вовсе, но колокол. — О чем ты только думал?!
И ответа не дожидаясь, ударил.
Как стоял. С размаху.
Кулаком в зубы.
Арей, дурень этакий, уклоняться не стал. Мог бы, я ж знаю, а тут… я крикнуть хотела, чтоб разняли, да земля вновь подо мною закачалась, заходила ходуном да и сбросила с широкое своей спины. И не миновать бы мне свидания с лужею, но упасть не позволили.
— К целителям, — строго сказал Егор.
А может, и Емельян… кто их разберет, бесов рыжих.
Под ручки белые подхватили, поволокли, и мне бы радоваться, что волокли с обхождением, не за ноги, да только не шел из головы Киреев лютый рык.
Бледное неживое лицо Евстигнея, которому ни целительницы, ни боярыня не помогли… и дым этот… огонь Ареев… мы бы без того огня точно не выбрались бы. Да вот только… откуда Арей взялся в том коридоре? Шел ведь… точно шел.
Наверх.
И не меня искал вовсе. Удивился, увидевши… додумать у меня не вышло. Разум вовсе поплыл, стало вдруг так хорошо, как никогда-то и не бывает. Увидала я себя словно со стороны, будто бы лужок, зеленою травкой поросший, в ней — одуванчиков цвет золотыми рублями рассыпан… и бегу я, чую босыми ногами, что травка мягкая-премягкая.
Воздух сладок.
Мед, а не воздух. И тепло так, но не спекотно, как оно на летней заре бывает… а я вот бегу, знаю, что надо бы успеть, что ждет меня и не чает дождаться тот, кто судьба моя есть.
И спешу к нему, а не успеваю. Уже и лечу по-над травой, вижу его… не человека — тень яркую, солнечным светом окутанную, будто пламенем. Кричу, чтоб дождался. А он… только головой качает печально.
Не время еще.
И лица-то не разглядела, дурища этакая.

ГЛАВА 24,
где речь идет о целителях и опасных вопросах

В себя-то я пришла уже у целителей. То есть поначалу-то и не поняла, где это лежу, только что лежу на лавке широкой, на перине мягонькой да у самого окошка, которое хитро, полукругом. И в окошке этом — стеклышки цветные узором. Солнце сквозь них проходит и ужо свои узоры рассыпает по подоконнику широкому. И такие красивые, глаз не отвесть.
Но я отвела.
Тогда-то и увидала, что комната, в которой пребываю, велика. Что лавок в ней с полдюжины стоит, да только иные застланы покрывальцами ткаными. Меж лавками половички лежат.
Тихо.
Чисто.
Благостно.
А у меня слабость страшенная, позвать бы кого, но не могу. Только рот разеваю рыбиною да языком своим же едва ль не давлюся. Но вовсе подавиться не позволили, скрипнула дверца, и в комнате показалась знакомая старушка, которая на экзаменациях сидела. А я уж, признаться, и увидеть ее не чаяла.
— Очнулась, деточка? — спросила она сладеньким голосочком. — Вот и умница, вот и разумница… а то ишь, переполошила всех…
Ныне, без соболей, без перстней, она гляделась почти обыкновенно, небось, у нашей-то боярыни ключница имеется, так чисто сестра родная. Та же кругленькая, сладенькая с виду, да только с глазом таким, что барсуковские девки на очи ей стараются не попадаться.
Старушка руки вымыла.
Полотенчиком белым вытерла.
Подошла ко мне, положила на лоб.
— Тяжко тебе? А что ты думала, Зославушка… небось, с волками-то жить… чтоб в игры боярские играть, боярином уродиться надобно, а иных — зашибут и не вспомнют.
А руки у нее славные.
Теплые.
И тепло это будто бы сквозь кожу сочится до самого моего нутра. И нутро отзывается, пьет его.
— А ты тем паче девка… в мои-то годы и помыслить о таком неможно было, чтобы девка да серед парней училася… чтобы вовсе девка училася…
Наклонилась она ниже.
А я вдруг заглянула в бесцветные ее очи.
Прозрачные.
Небо таким прозрачным на излете осени бывает, когда близки уже мороза первые, когда вот-вот грянет гроза сухая. И поплывут тогда по вышине этакой косматые тучи, снегом до краев набитые. Холодно станет. Сумрачно.
Но пока — гориг-догорает осеннее солнце, последним делится с озябшею землей. И ныне я была тою землей, а еще — холопкою малолетней, которая боярскому сыну приглянулась дюже. Хороша была на свою беду, до того хороша, что и невестиных лет ждать не стал, велел в дом вести.
Постелю стлать поставил.
Не был он злым, как пугали. Не пил, как тятька, не грозился ремнем, да еще и подарки дарил. Когда сластей кулек или колечко какое, с камушком, или ткани отрез… и за первую ночь, стыдную, страшную, о которой и помнить не хотелось, рублей отсыпал золотом.
А после еще давал.
Рубли я прятала. И пряталась, знала, что завидуют, что многим девкам боярин по нраву, что любая побежит, ежель только глянет в сторону ее ласково. И глядел, и бегали, да только после все одно меня постелю стлать звал.
…женился вот на излете лета. На молодой да круглолицей, роду не самого худого. Два села в приданое дали, а еще рабов с полсотни, иных — редкого умения. Боярыня была тиха да незлоблива, и пусть шептались, что изведет меня со свету, а она жалела.
Читать учила.
Писать.
И дар свой пользовать. Она ж и уговорила на учебу отправить, мол, будет при доме своя целительница. Чем плохо?
Многое видала… и года летели, что страницы книги, которую передо мной кто-то да листал, и не было гиштории интересней.
Ушел боярин.
И боярыня преставилась, и дочка их единственная, любая, уже на погосте давно… а моя жизнь иною сделалась, уже, небось, никто и не помнит, что была Маришка холопкой вольноотпущенною.
Боятся.
И не зря боятся…
Закрыла я глаза, а как открыла…
— Вот ты какова, внучка берендеева, — Маришка, точней, Марьяна Ивановна, присела на краешек моей постели, ручки сухонькие сцепила, глядела… с интересом глядела. — И многое видала?
Соврать бы, что ничего не видала, да только язык на вранье не повернется.
— Все почти.
— Все — это вряд ли, всего, сколько ни гляди, а не увидишь. Что ж, уповаю лишь, что хватит у тебя благоразумия помалкивать…
Она провела пальчиком по щеке, и не тепло ныне исходило от него, но холод лютый. Подумалось вдруг, что целители не только исцелять гораздые.
Сердце запустить.
И остановить.
Кровь заговорить, чтоб из раны не текла… или сделать густою, такою, что сама жилы запечатает.
— Не думай о плохом, девочка. — Марьяна Ивановна поднялась. — Но будь осторожна. Не все люди хотят, чтобы в прошлое их заглядывали. У каждого своя тайна есть…
Коснулась груди своей, цепочки витой, некогда боярином подаренной. И круглого медальона с портретом… чьим? Некогда сына носила, да он, дара не унаследовав, в могилу рано сошел… и внук, и правнук… и не хочу узнавать, поелику права она: у каждого есть своя тайна.
И не мне их бередить.
— Ты лучше скажи, Зославушка, полегчало ли? — И вновь улыбается ласковою улыбочкой, которой нету у меня веры. Знаю, не способная она ныне на ласку.
Почему?
Видела ведь, да… не разглядела. Может, и к лучшему оно? Секретов-то у Марьяны Ивановны, чую, за долгую ее жизнь набралося немало.
— Полегчало, — ответила я.
Голова еще кружилась, и слабость никуда не исчезла, но сделалась обыкновенною, человеческою, каковая случается после долгое тяжкое работы.
— А… что со мною было?
— Истощение. Сил ты много отдала, девонька. Гляди, осторожней будь, а то этак и до донышка вычерпают.
— И умру тогда?
— Умрешь. А если выживешь, то дара своего лишишься… бывает и так.
Отвернулась.
— Отдыхай.
Отдыхала я целый день. А после еще один… и еще… и от отдыха этакого на стену лезти уже готова была, на которой все трещинки наизусть выучила. Где ж это видано, чтоб девка цельными днями на лавке полеживала да в окошко глядела. Да только резоны мои для Марьяны Ивановны резонами не были.
Она заглядывала по нескольку раз на дню, щупала лоб мой, теплом своим делилась, отчего меня клонило на сон, и еще от голоса спокойного, который меня за излишнюю суетливость отчитывал. И главное, что сны она мне завсегда светлые дарила, ясные…
На четвертый день явился Кирей.
— Здравствуй, боярыня Зослава, — сказал он и поклонился до самое земли, рукой по половичку мазнул.
— И вам доброго дня, Кирей-ильбек.
Сразу подумалось, что лежу тут встрепанная, простоволосая, в одной сподней рубахе, и то не в своей, моя-то хоть и не тонкого полотна, а шитьем украшена. Эта же серая да скучная, а местами и застиранная вовсе.
Я одеяльце выше-то подняла.
Ох и срам-то, срам…
Кирей же моего маневру будто бы и не заметил.
— Рад видеть вас, боярыня Зослава, в добром здравии…
Это он, конечно, поспешил. И хоть сама-то я себя здоровою мыслила, да вот только подняться с постели силенок моих недоставало.
Пробовала.
Дважды. И ежели первого разу и сести не смогла, то вчерась села… посидела минуточку, может, и того меней, и на подушки упала — слабость меня обуяла страшенная. Ажно дух заняло. А Марьяна Ивановна опосля, посмеиваясь, так молвила:
— А чего ты хотела, Зосенька? Организму отдых надобен. Магическое состояние и на физическом сказывается. Потому лежи вон… книжку читай.
И сунула книженцию толстенную, где про всякую немочь магического свойствия сказывается. Интересная книженция. Страшная только. Куда там глистам супротив сухотки насланной аль мушиное гнили… бабка-то мне про этакие страхи и не сказывала.
— …отрадою для очей… с немалым восторгом…
Я моргнула.
Книженция, в отличие от Кирея, никуда не денется. А то неладно выходит. Он тут с беседою, а у меня на уме одна гниль… и та мушиная.
— Чего? — спросила я, приподнимаясь на подушках. От неудобственно было беседовать лежучи. Нет, я слыхала, что некоторые барыни этак и гостей принимают, на романскую манеру. Развалятся на коврах и подушках, кофий из парпоровых чашечек попивают да и беседы ведуть всяческие. Только я ж не на подушках, на лавке развалилася.
И парпоровой чашки у меня немашечки.
И кофию… кофий вовсе вредный для здоровья, ежели Марьяне Ивановне верить. Но не о том речь. Получается, я лежу, Кирей стоит, нависает… болбочет чего-то… не то благодарит, не то попрекает, не то хочет чего. Сразу видно — боярин урожденный, с младенческих годочков приученный к политесам. Простому человеку и не понять с ходу, чего ему надобно. А у меня от речей этаких и голова гудеть начала…
Отрада… для очей…
— Кирей-ильбек, — со вздохом сказала я, понимая, что больше слушать его не сдюжу. — Красиво ты говоришь. Да только я — девица простая, к этакой беседе не приученная. А потому скажи-ка мне просто, для чего явился-то?
Думала, обидится.
А только глазищами сверкнул да разогнулся, оно и вправду, несподручно, должно быть, стоять ему этак сгорбившися… ручку за спину заложил.
Другою подбородок свой острый подпер.
И пальчиком этак по щеке постучал.
На меня глядит, а чего думает — пойди-ка, докумекай. Одно слово, азарин… наши-то попроще будут. А этот… то болбочет, то молчит, пялится… и я на него. А вырядился-то, вырядился… штаны широкие, из красного шелку да золотом шитые. Сапоги из сафьяну белого, в таких, небось, только по коврам и выхаживать. Камзола долгополая с каменьями блискучими нараспашку, под нею рубаха видна, простая, правда, из шелку азарского, а потому дорогущая. И поясом перехвачена широким, на две ладони. Знаю я такие… на две стороны тканный драгоценными нитями, и узоры на нем живые, кажный день — новые.
И хорош азарин.
Глядишь на такого и понимаешь, отчего иные девки в полон азарский и сами бегчи радые.
Вздохнул.
И так промолвил:
— Ты, боярыня Зослава, не держи обиды на родственника моего.
Я и не сразу-то поняла, об каком таком родиче он речь ведет. А понявши, только и смогла, что кивнуть. Мне-то мнилось, будто бы не держит он Арея за родню… выходит, ошибалась я?
— Он не желал причинять тебе вред. А что вышло оно так, то исключительно по незнанию. Молод он. Горяч. И не сумел рассчитать сил, ни твоих, ни своих.
Обиды на Арея я вовсе не держала. Да и то, как обижаться на того, кто вывел? Ему я жизнею своею обязанная. Да и не только я.
— Так ведь ты, Кирей-ильбек, не сильно старше его будешь…
— Старше, — серьезно ответил он. — Но дело не в возрасте. По годам у нас разница невелика. А учили меня иначе.
Руку опустил.
Или не опустил. Сама упала бессильно, плетью мертвою.
— Мне было положено наследником стать над родом.
Взгляд отвел. Неужто опасается, что увижу я больше, чем он сказать желает?
— И ныне отец мой, пусть множатся годы его, не переменил решения…
…многим оное не по вкусу, небось, Кирея свои и за азарина не держат.
— …а потому лежит на мне ответственность за всех моих родичей и дела их.
Кулак стиснул, сильно, до белых пальцев. А глазищи так и полыхают, того и гляди, не удержится на краю, не управится с пламенем своим.
Но Кирей лишь вдохнул да выдохнул.
— А коль так, то и прошу я у тебя, боярыня Зослава, не держать обиды на Арея за поступок его. И во искупление вреда, тебе причиненного, а тако же во примирение наше принять скромные дары…
…слукавил, ирод азарский… не о дарах, о скромности.
Во примирение…
Да чтоб я еще этак с азарами замирялася!
Нет, тогда-то Кирей шкатулочку одну протянул, малехонькую, с кулачок младенческий. Я-то, грешным делом, и подумала, что не будет беды, ежель шкатулочку сию приму. Откажусь — оскорбится еще… или думать станет, что и вправду на Арея обиду держу… да и, чего уж тут душенькою кривить, понравилась мне эта шкатулочка прям так, что спасу нет.
Мала.
Кругла. Сама не из золота, а из камня зеленого резаная. Ноженьки гнутые, в серебряной оплетке. Крышечка с тонюсенькою петелькой, в какую только ноготок от мизинчика и войдет. И по крышечке этой змеи будто бы ползут, золотые и серебряные, стелются, свиваются причудливым узором.
В такой бисер сподручно хранить будет.
Аль иглы вот, чтоб не терялися.
— Благодарствую, Кирей-ильбек, — вспомнилось тут же, что рукоделие свое я и не то чтобы не закончила, не начала даже. Все недосуг было…
— Это тебе спасибо, боярыня Зослава, — ответил он и вновь поклонился. А после добавил так тихо-тихо, — остальное уж, прости, сюда не нес. Хозяину передал. Он озаботится…
И ушел.
Скоренько так, я и осталася со шкатулкою этою, ни слова сказать не успела. Марьяна ж Ивановна тут как тут.
— Что, — говорит, — Зослава, нашла себе кавалера?
— Да разве ж кавалер это? — отвечаю, а сама на шкатулочку гляжу, любуюся… нет, мне и прежде-то хлопцы подарки делали. Петушков вот сахарных, и еще ленту длинную, атласную. Но то из благодарности за помощь, а не от сердца.
И это тоже, выходит, благодарность… только понять не могу, за что?
— Твоя правда, Зослава. Не тот он мужчина, за которым жизнь будет тихою. Да и разные вы слишком. Ему тут будет душно. А ты в степях зачахнешь.
Шкатулочку она взяла.
В руках повертела.
Поцокала языком.
— Не жалеет, однако… стало быть, дорог ему племянничек… интересно.
— Не понимаю!
— Чего ж не понять-то? — Шкатулочку она возвернула, бережно так. — Там горюн-камень. Видишь змеи? Это не просто змеи, но осемары, дочери Великого Осема-полоза, который поставлен был стеречь пуп мира. Из пупа этого сочится сама кровь земли, именуемая горюн-камнем. И столь великую силу имеет, что малой щепотью ее мертвеца оживить можно. Спрячь этот дар, Зослава.
И сама она моею рукой шкатулочку накрыла.
— Найдутся те, которые решат, будто бы им горюн-камень нужнее.
Я только и смогла, что шкатулочку заветную под одеяло убрать.
Приняла подарок… и как теперь?
Возвертать?
Сказать, что чересчур уж велик этот дар… а не выйдет ли хуже?
— Не примет уже, — усмехнулась Марьяна Ивановна, вновь сделавшись похожею на лесную старушку, ликом круглую, языком сладкую, да только с недоброю повадкой людей в печь совать. — Оскорбишь ты его крепко, коль от дара откажешься. А то и назовешь его ворогом. Таких же, как Кирей, лучше в друзьях держать… целее будешь.
Она поднялась и ушла бы.
— Почему?
Леденцы… ленты… ладно, шкатулочка, теперь мне стыдно было за то, что поддалась искушению… бисер сыпать… иголки… полежат иголки в бабкином туесочке.
— Я ведь ничего не сделала!
— Сделала ты много. — Марьяна Ивановна повернулась ко мне спиною. И глядеть на эту спину было отчего-то страшно. — Царевича… или царевичева дружка вон вытащила, от погибели спасла. Силу свою едва не до последней капли отдала… или, вернее, Арей из тебя вытянул.
Но я ж себя спасала, не его… сама бы я точно…
А Марьяна Ивановна вздохнула.
— Глупая ты девка, Зослава… гляди, будешь каждому встречному верить, так глупой девкой и помрешь. Спи ужо. Завтра выпущу.
Спала я беспокойно. Может, разбередил душу Киреев подарок. Может, отвыкла я спать сама, без магической Марьяны Ивановны помощи, да только и во сне не отпускали вопросы.
Что с Евстигнеем случилось?
И куда Арей шел… он же удивился, меня встретив… и… и не только удивление было на лице его. Разочарование? Будто бы я помешала… чему?
И главное, хочу ли я знать это?

ГЛАВА 25,
в которой Зослава получает свободу от целителей, а тако же наставление

Не обманула Марьяна Ивановна, когда говорила, что отпустит меня. Спозаранку явилася. Щупала. Трогала. В глаза глядела, в рот пальцы совала. Трубочку хитро вырезанную к груди приставляла, сердце слушала. А после встать велела.
Я и встала.
Перед глазами мошки красные заплясали, закружили-завертели, да и унялись.
Сделала я шажочек, за стеночку придерживаясь… а потом и другой… и третий… оно, конечно, не шибко-то выходило, да только мне спешить некуда. Потихоньку как-нибудь и доберуся.
— Питаться тебе надо усиленно. Побольше сладкого, не бойся, что фигуру попортишь. Хотя ж ты не из этих… а то удумали тоже, диеты блюсть для пущей томности. — Марьяна Ивановна наблюдала за мною с немалым интересом. Аккурат что наша боярыня на мельничихиной свадьбе, которую почтить изволила, вспомнивши, что некогда на родины мельничихиного сынка, того самого, что женился, рубль жаловала.
Тоже восседала за красным столом.
Ела мало.
Пила и вовсе что утица, да только глядела по сторонам… любопытственно ей было. Чай, у бояр-то свадьбы иначе гуляют.
— Нагрузки увеличивать постепенно. Физические. Никакой магии как минимум неделю, а то и две, пока полностью не восстановишься. Придешь ко мне… денька через три придешь. А там и поглядим. Девка ты крепкая, коль очуняла, то и дальше жить будешь.
Сказала и вышла…
А я и осталась, как была, босая и в споднем. Благо, тотчас прибегла девица с целительского, которая вновь же и в глаза глядела, и в уши, и трубку прикладывала, после и одежу отдала мою.
— Там тебя ждут, — сказала сквозь зубы. Сразу видать, боярыня, и не по нраву ей, что со мною возиться надобно, да только не посмеет она Марьяне Ивановне и словечка поперек сказать.
Одевалась я сама, неспешно, поелику каждое малое движение давалось с превеликим трудом. Руки почти не гнулися, ноги — так наоборот, гнулися аж занадто, норовя в коленках переломиться. Шея деревянная. Голова пустая, только и годная, что косу держать. И та заплетена наспех.
Ждал меня, вот уж диво, Фрол Аксютович.
— Доброго дня, Зослава, — прогудел он, и от голоса его занавесочки на окошке затряслися. А может, не от голоса, но со сквозняку. — Идем. Провожу.
И ручку подал.
Мне только и осталось, что на ручку эту опереться.
Шли мы по коридору молча, а коридор этот был на диво безлюден. На занятиях все? Аль просто в крыле этом народу немного?
— Сказывай, — велел Фрол Аксютович и рученькою так над головой провел, будто паутину сымая. Я глянула.
Нема никакой паутины. Зато висит над головой кисея будто бы… висит, переливается так, что глядеть больно. Для чего повешено — тут и пытать не надобно, сама разумею.
— Об чем сказывать?
— Обо всем…
Обо всем если… коротко вышло, сухо. Зато по делу.
— Значит, на дверь случайно набрела?
— Да.
— И увидела человека, решила помочь…
— Да.
— На себе тянула…
— Да.
— Не тяжко тебе было? — И глядит этак, не то с насмешкою, не то с недоверием.
— Не тяжко, — отвечаю и в глаза гляжу. А что, мне скрывать нечего. Как оно вышло, так и говорю, ничегошеньки от себя не добавляю. — Дым этот… мерзотный больно.
— Но безвредный… поначалу, во всяком случае. — Фрол Аксютович взгляд отвел. — Вот что, Зослава. То, что ты мне тут рассказала, не тайна вовсе… и вышло все… уж больно удачно вышло.
На лествицу вывел, я как глянула на ступеньки числом превеликим, так прям и заколотило всю. Хоть ты обратно на лавку к Марьяне Ивановне просись.
— Если кто расспрашивать станет, сказывай смело. — Фрол Аксютович глянул на лествицу, на меня, вздохнул и на руки подхватил. Не лествицу, конечно, меня. Она-то каменная, не кажный волот подымет. Я и тоже не леконькая, да только Фролу Аксютовичу разок дунуть хорошенько, и полечу пушиночкой. — Только, дай себе труд, девонька, запомнить, кто и о чем спрашивать будет. И коль найдутся какие вопросы интересные, аль станет кто любопытствие проявлять чересчур уж, так скажи о том своему наставнику.
На руках меня давненько не носили, с детских полузабытых времен, когда то тятька, то дед… девок иных парни, конечно, таскают, чтоб силушку свою показать, надежу, да только выбирают которых похудей, а то мало ли, вдруг да силушке оной убыток случится, и заместо хвастовству чистый позор выйдет. Меня-то поди подыми… а Фрол Аксютович несет, не запыхивается.
— Дело это, Зославушка, темное… может, и случай к случаю пришелся… а может…
Не договорил.
Лествица закончилася. И меня поставили на землю.
Далее уж он ничего не сказывал, а я не спрашивала, хотя ж мучило меня любопытство со страшенною силой. Да только не тот Фрол Аксютович человек, чтоб с расспросами лезти.
Не по чину мне.
Ничего… вот Арея повстречаю, всю правду мне расскажет.
Надеюся, что правду.

А в комнате меня супрыза ждала, сиречь дары Киреевы, чтоб ему век на одном боку спать! Я попервости ажно решила, что свернула не туда ненароком, что не моя это комнатушка… куда что подевалося? А главное, откудова что взялося?
Закрыла глазоньки.
Открыла.
Нет, не переменилося ничего, а комнатушка-то моя, только чужая.
Ковры на полу лежат азарские, пышные. А на стенах — иные, тонкого плетения да шелковой нитью шитые. Я этакие только издали и видала. Кровать новая, резная, покрывальцем узорчатым прикрыта. Подушки белоснежною горою вздымаются. Манят прилечь…
Стол новехонький.
Заместо сундука — шкап узенький с дверцами резными…
— Зославушка! — Хозяин аккурат из шкапа и выбрался. — А схудала-то как! Побледнела… бедная моя…
Кружит, причитает, за ручки хватает да к столу ведет. А на нем — шкатулочек с дюжина, от махоньких да преогромное…
— Сейчас принесу да пирожочков… ныне хорошие пирожочки, со сладеньким творожком… да с малиночкою… с яблыками… и компота вареная, свежая…
— Погодь, — я огляделась. — Откудова…
Хозяин вздохнул да понурился.
— От Кирея-азарина…
От кого ж еще… а ведь чуяло сердце, что неспроста дары энтие.
— Пошто принял?
Хозяин еще больше понурился, обеими ручками в бороду вцепился да молчит. Но и мне сказать нечего… иные дары… чтоб ему… век же ж отдариваться стану!
А не возвернешь ныне.
— Зославушка, — жалобно произнес домовой. — Так ведь хорошие ж вещи… поглянь, теперь тебе и в ножки тепленько будет, и спиночку свою не застудишь. А то девке спину студить — страшное дело. Ты приляг, отдохни… перинка-то мяконькая, пуховая… а азарин… что азарин? Хоть и неклюд, а заботливый. Не то, что царевичевы люди… небось, все-то знают, что ты царевича спасла, едва живот свой доусмертку не надорвала. И что? И ничегошеньки! Хвоста собачьего не прислали, спасибочки не сказали. А вот азарин — со всем уваженьицем за сродственника своего благодарствие…
Спелись, значит.
Ох и хитер Кирей-ильбек, вон, и к Хозяину правильное слово сумел подобрать, а говорят, будто азары с малой нежитью не ладят…
— Ты не гляди, что с лица темен… — Хозяин, почувствовав, видать, мою слабину, усадил меня на перину. Подушечками со всех сторон обложил, аки дитя малое, и в руку пирожка сунул.
Того самого, со сладким творогом да малиною.
Малину я дюже люблю.
— С лица-то воду не пить… а и что рогатый, то не беда… буде за что ухватиться…
Пирожка я откусила.
И представилось вдруг, как веду я Кирея к алтарю Божининому, за роги ухвативши… или не к алтарю… небось, в Барсуках Мазуриха своему деду всю плешь выела-выдрала. Говорят, в молодые годы больно охочий он был до бабского полу. А она — женщина сильная, горячая, чуть чего, таки сразу в волосы и цеплялася, а как полысел, то и беда стала. Не уцепишься…
Роги — не волосы, не отпадут…
Сама аж от таких мыслей в удивление впала, а как выпала, то и обнаружила, что третий пирожок уж доедаю, да с компотиком.
Хозяин же суетится… шкатулочки расставил… ленты показывает, жемчуга перебирает… бурштыны и фирузу пересыпает, будто горох какой.
А я гляжу на это благолепие и как-то вот… не так на душе… неправильно.
Пускай обижается Кирей, хоть весь на обиду изойдет, да только верну я ему жемчуга с фирузой… и перстенечки, и ленты эти… может, конечно, ему оно и не в убыток, но и мне с этих даров сердцу не прибывает. Одна тоска…
Но о царевой благодарности Хозяин печалился зря.

ГЛАВА 26
О царевой благодарности

Случилось все так.
Третьего дня заявился ко мне самолично Еська. Сурьезный такой. Лицом темен. Глазами скушен. Волосы зачесаны гладенько. Веснушки и те поблекли.
— Матушка тебя видеть желает, — сказал. И добавил мрачно: — Поторопись…
Я-то грешным делом и не докумекала, что за матушка у него. Оттого и пошла как есть. А что, платье на мне чистое, сама умытая, и волосы прибраны, не стыдно перед кем показаться.
— А как твою матушку сюда пустили-то?
Вспомнилось, что в Акадэмию первые полгода сродственников не пущають, да и после дозволено бывать тут не всякому. Выходит, не холопских вовсе кровей Еськина матушка.
— Ее не пустишь. — Он глядел исключительно под ноги. И шел быстро, едва ли не бегом. Я вот не поспевала. Конечно, ходить-то ныне сама ходила, но так, чтобы вовсе споро, — то нет.
Спустились мы на первую поверху… от тогда-то и поняла я, про какую матушку Еська сказывал. Да и как не понять, коль дорогу рынды перегородили.
— К царице мы. — Еська вытащил из кармана бляху золоченую да под самый нос сунул. Рынды и расступились, словечка не сказавши. — Идем, Зослава. Матушка не любит ждать…
Матушка, значит…
Оговорился или же…
А царицыных людей туточки немерено. И рынды с палками своими, и боярыни, и старухи из праведных, и карлы с карлицами, и черный, будто обгоревший, человек, в перья ряженный… всех разглядеть не успела.
Еська двери передо мною распахнул.
— Иди, Зослава… кланяйся.
И сам поклонился низенько, до самой земли.
— Исполнил я твое пожелание, матушка.
— Спасибо, Есилий, — отвечал ему голосок мягонький. — Иди, мальчик мой, погуляй пока… а ты, сударыня Зослава, разогни спину.
Ага, когда б она так легко разгибалася. Ныне-то мне с собственным телом сладу нет, а еще оробела безмерно. Неужто взаправду царицу увижу?
Не поверит бабка!
Как есть не поверит!
Про царицу-то у нас всякого сказывали, и не ведаю я, что из того правда. Говаривали, будто бы царь наш, да продлит Божиня годы его, женился три раза. Первая его супружница, из Голштынии родом, прожила всего-то год, да и померла родами. Все целители бились-спасали, но, видать, сама Морена над нею стояла. Горе-то великое приключилось, и на всех землях велено было печалиться, молиться за душу царицы несчастное и младенчика ее, который всего-то день прожил. Шептались, что уродился он слаб и мал, а иные говаривали, что и о двух головах. Верно, когда б живым остался, дюже разумно правил бы. Царю-то две головы сподручней, нежели одну… хотя ж, на какую тогда венец царский вздевать?
Или два сделали б?
Но не суть дело. Как час печали вышел, то и женился царь наш другим разом. Оно и верно, никак неможно, чтобы царю да без наследников быть. Пусть и поставлен он Божиней над иными людьми, но и он смертный. Выйдет несчастие, тогда и смуты не миновать. Взял на сей раз супружницу из своих, из боярских дочек. Семеро целителей ее глядели, а потом еще царева матушка, которая жива была, с иными сведущими бабами щупала, чтоб здорова была невестушка, задом велика и в грудях крепка. Глядели, но, видать, недоглядели. Десять годков прожил царь с супругою, да ходила она праздна, то ли проклял кто, то ли с рожденья пустоцветом была, но на одиннадцатый год боярское собрание в один голос постановило, что сие есть знак женское болезни, управиться с которою целители не способные. А стало быть, неможно и далее Светлолике царицею быть. Надлежно брак сей расторгнуть, пред ликом Божининым царя развенчати. О том постановлении и боярском указе, бабка помнила, в каждом городе кричали. И грамоты вешали для тех, кто читать способный.
Она же добавляла, что сие — не по-людску, что, коль взял жену пустую, то с нею и живи… да только у царей иные резоны. И развенчали, и выслали царицу в дальнее имение, а она возьми и не доедь. Не то грибами потравилася в придорожном трактире, не то на себя руки с позору наложила, не то и вовсе бояре отравили, чтоб царь свободен стал. Кто теперь разберет? В народе о том по сей день шепчутся, хотя ж знают, что за разговоры этакие и плетей получить недолго, а то и в остроге оказаться.
Я-то мыслю, что ежели б хотела она сама травиться с позору, то еще до указу сподобилась бы. А так… к чему? Убивать ее? Так ведь лишена была Светлолика и звания царского, и многих привилегий, каковые царице положены. С грибами же дело такое, я их в трактирах не ем никогда: кто знает, как и где собирали их?
Однако не о грибах речь ныне.
Третьею царицею и стала Межена, а откудова она взялася, о том никто не ведает. Одного дня просто полетели по царству Росскому гонцы, разнесли весть прерадостную: женится царь! И загудели колокола при всех храмах. А в каждом селении, великом или малом, поставлено было угощение: мужчинам от тринадцати годочков стопка царская, а женщинам и детям — пряник… я того не помню, а вот бабка царский пряник вспоминает частенько, вздыхает, что сберечь не сумела. Две седмицы хранила, пока вовсе не зачерствел, а после и мыши добралися… пришлось ести.
Говорит, вкусный был — страсть.
Про новую-то царицу тоже всякого говаривали. И что роду она хотя ж и боярского, но захудалого, а то и вовсе простого, но сие, как по мне, перебор. И что хороша собою невмочно. С красы той царь и позабыл про все. И что не с красоты, а чародейства, которым она володает. И что прежнюю царицу-то она и прокляла, на ее место пожелавши сесть… и самолично ее потчевала травяным отваром, чтоб не понесла та дитя… и травила…
Как по мне, пустое то. Небось, Светлолика десять годочков рядом с царем провела, а вокруг нее и магики были, и целители. Неужто не заметили б этакого лиходейства? Да и Межена, когда за царя выходила, юна была зело. Не с младенческих же год она ворожила?
Нет, дурное то дело — сплетням верить… бабка говаривала, что вся крамола сия пошла единственно от нелюбови боярской. Многие-то мыслили своих дочек на трон усадить, а тут появилась этакая раскрасавица, безродная, почитай…
И сына родила.
А через год — Зимовита… там и третьего, молодшенького. Жить бы им и радоваться, но, видать, и вправду кто царя проклял.
Восьмой годочек старшему царевичу пошел, когда недоглядели няньки, утоп он в корыте утином. Большое разбирательство учиняли. Виновных всех казнили, да что с того толку… а спустя полгодика и молодшенького сына Межены змея ужалила. Как пробралася в терем? Никто не ведает. Только не спасли его целители… тогда-то царь и слег.
Бабка моя сказывает, что смутное время то было… тяжкое… и азары с той болезни головы подняли, а после и вовсе войной пошли, думали, переломят хребет Росскому царству, раз уж царь хворый. Да только не вышло. Ожил. Вспомнил, что под рукою его многие люди. И войско собрал превеликое… но то — другой сказ.
Царица-то, пока царь воевал, быстро в тереме свои порядки завела. А царевича-Зимовита спровадила с доверенным дядькой в имение дальнее, к сродственнику своему али еще куда, никто не знает, куда… тогда-то и приятелей ему подыскала, с лица схожих.
Стало быть, не верила она боярам.
И никому-то… и царь, возвернувшись, ни слова супротив не сказал, хотя ж вся боярская дума требовала царевича возвернуть. Слухи самые разные ходили. И будто бы подменили Зимовита, и будто помер он вовсе, и заворожили, заморочили… да только царь, постаревший, но грозный, слухи те каленым железом пресек. А когда братец евоный смуту затеял, решивши самому на трон сести, то и казнил смутьянов такою казнею лютой, что по сей день об ней говорят шепоточком.
Царица же… в народе ее медведицею прозвали. Мыслю так, что не за мягкий норов вовсе.
Говаривали, что на Советах она по правую руку царя сидит. И слушает беседы боярские, которые не для женского розуму вовсе, но она понимает кажное словечко. А как не согласная с чем, то и говорит, чего думает… и не только говорит.
Делает она многое.
Держит стольный город в рученьках своих, даром что белы они да холены. И коль понравится кто, то поднимет, возвысит над иными, невзирая на чины и звания. А коль невзлюбит, то и, почитай, в пыль сотрет, а пыль ту по-над рекою развеет, и не станет ни человека, ни памяти о нем.
И давно уже шептали-перешептывались, что, дескать, не царь правит, ослабел он, сердцем сдал да раны боевые сказываются, но она, Межена-медведица, и многие тому не рады. Как помрет царь, то поднимут бояре смуту великую, будут царевича требовать. А ежель не будет им царевича, то и ее на колья подымут с превеликою радостью.
Ах, мысли сии крамольные пролетели, сгинули, будто бы их и не было.
Я же глядела на ручку царскую, для поцелуя протянутую.
Узенькая ладошка. Пальчики и вовсе тонюсенькие, что хворостиночки. Перстнями густо унизаны, и каждый — с камнем. И чую, что не простые то каменья…
— Не бойся, девица Зослава, — вновь обратилась ко мне царица. — Посмотри на меня.
Не посмела я ослушаться этакого приказу.
Глянула.
И обомлела.
Слышала я, конечно, что и годы мимо царицы прошли, не тронув красы ее необыкновенное, да только слышать — одно, а видеть — другое. Стоит она передо мною, усмехается.
Сама-то невысокая, но ладная.
Хрупкая, что первый лед осенний. И кожа белая, парпоровая, светится изнутри будто. Румянец на щеках девичий. Губы красны. Глаза темны, что звезды…
Волосы, в косу плетенные, золотом отливают.
— Вот, значит, ты какова, внучка берендеева, — сказала мне царица и обошла, разглядываючи. — Случалось мне видеть берендеев, но все больше мужчин… и все же кровь не спрячешь…
Она мне и с шапочкою своею до плеча не доставала… и неудобственно было глядеть на царицу сверху вниз. Обидится еще, аль оскорбится.
Обошла.
Остановилась передо мной. Смотрит… и перстеньки свои поглаживает.
— Что ж, девица Зослава, прими мою сердечную благодарность за то, что сына моего спасла…
— Я не спасала… не только я…
Усмехается.
А у меня прям язык онемел, не приученный он с царицами беседы весть. Тут же ж словечко не так скажешь и осрамишься на всю жизнь.
— Что ж, скромность украшает девиц…
И сама в креслице села.
Мне еще подумалось, что креслице этое, на гнутых ножках, головами золочеными клювастыми украшенное, специательно для нее поставили. Быть может, из университету самого принесли, потому как не помню я, чтоб в общежитии у нас мебель подобная имелася.
Я же так и осталась стоять.
Но вот диво, перед женщиною этою я себя чувствовала крохотной, низенькой да нескладной.
— А благодарность — царей… и цариц. Пожаловала бы я тебе, как водится, шубу со своего плеча, но вижу, что пользы от сего дара будет немного. Потому скажи сама, чего желаешь…
Сказала так и замолчала.
А я… я вот просто… не знаю, ежели б седмицу тому спросил кто, чего желаю, верно, многое сказала б… а теперь вот все былые желания показались мелкими. Не о курах же мохноногих царицу просить, хотя ж и говорят, что куры те несутся преогроменными яйцами, кажное — на два желтка. И не о шелковых отрезах, что на рынку приглядела.
Ленты… рубли… мелко это, да и… жениха я себе и без царицы выберу. Поняла я вдруг, что все-то у меня есть. А чего нету, того и не надобно.
Мне не надобно.
— Спасибо, матушка-царица, за ласку, но мне и слова твоего доброго хватит. А вот другому человеку, который и меня, и сына твоего вывел, свобода надобна. Может, статься, что и сам он ее добудет. Но может, и иначе все выйти. И потому прошу я не за себя, а за Арея…
Царица слушала.
И выслушав, кивнула.
— Попробую я помочь этой беде, Зослава. Но… был бы из моих рабов, отпустила бы. А над чужими лишь хозяин властен. Коль не захочет боярыня расстаться, то и царский указ ей не указом будет…
Ох, как не по нраву пришелся мне сей ответ.
А с другое стороны: не царь над Правдою стоит, но она над царем. На Правде, небось, все Росское царство и держится.
— Пока же возьми, Зослава, — протянула мне царица перстенек, — примерь. Не бойся, впору придется… берендеи, конечно, сильны, но порой и сила не спасет от удара в спину. Так оно надежней будет…
Перстенек и вправду по руке пришелся.
Одно слово — зачарованный…

ГЛАВА 27,
где ведутся беседы и шутятся шутки

Следующая седмица пролетела, что дым над рекой. И провела я ее, стараниями Архипа Полуэктовича, в библиотеке. А что, раз уж мне на круг, ледком прихваченный, неможно, поелику тело мое еще к физическим нагрузкам непригодное, то в библиотеках мне самое место.
Так и сказал:
— Иди-ка ты, Зослава, погрызи гранит науки. А коль погрызть не выйдет, то хоть помусоль слегка…
Шутит, значится.
И список выдал вопросов, по которым мне реферату сочинять надобно. А по мне, так лучше уж на круг, или на козла злопакостного, чтоб ему все четыре ноги разом переломило. Нет, я-то девка грамотная, ученая, однако же… терялася вот в университетской-то библиотеке. Да и как не потеряться, когда она преогроменная? В три этажа. Комнат — не счесть, и кажная — с избу нашую будет. И главное, все от пола до потолка книгами заставлены. Я как в первый-то самый раз попала, то и обомлела. А в голове одна мысля вертелась: это же сколько жить надобно, чтоб прочесть все? Арей тогда еще посмеялся, мол, никто не читает всего. Только по специализации. И показал полочку, где для таких ось, как я, студиозусов книги стояли…
…об Арее думать не хотелось.
Сгинул он.
То есть я точно знала, что не сгинул. Видела издали. Да вот явственно избегал он меня. Стыдился? Или не желал беседы, наперед зная, что вопросы я стану задавать неудобственные? Оттого лезли в голову мысли вовсе непрошеные.
Небиблиотечного свойства.
— Зося, а Зося… — Еська плюхнулся на лавку.
Пахло от него ядреным потом и еще пирожком, который он, презревши все правилы — есть в библиотеке строжайше запрещалось, — вытащил из кармана. Небось, вновь в столовой украл.
Не кормят его, что ли?
— Чего надобно?
Не скажу, чтобы после недавнего происшествия царевичи ко мне вовсе переменились. Переменились, то верно, только не с благодарностями поспешили, а сделали вид, будто бы меня вовсе не существует.
Сторониться начали.
— Хочешь пирожка? — Еська разломил его пополам.
С капустой.
Квашеной.
Квасили тут иначе, чем в Барсуках, и выходила капуста не самою ладной, без хруста, кисловатою чрезмерно. А утушенная и вовсе смак теряла.
— Нет, спасибо.
— Ну как знаешь, — он откусил половину. — Я от страсть до чего оголодавши…
Оно и верно, судя по виду, Еська аккурат с утренней пробежки в библиотеку заглянуть сподобился. Вон, и штаны в грязюке, и с сапогов на ковры библиотечные нападало…
— Жалко мне тебя, Зося. — Он поставил локти на стол, я едва-едва поспела книжку убрать. И главное, нарочно ведь! Вот же… недопороли в детстве, видать. Небось, моя-то бабка, вздумайся мне в грязных сапогах да по дому-то прогуляться, мигом за лозину схватилась бы.
А уж жирными руками книги мацать — вовсе того вообразить неможно.
— С чего бы?
— Да сидишь тут, чахнешь над книгами… того и гляди, вовсе зачахнешь.
Он сунул остатки пирожка за щеку, которая оттопырилась, будто бы у Еськи зуб разболелся.
Зачахнуть за книгами… об этаком я не думала.
— Вон, — с трудом пирожок прожевавши, Еська подвинулся ближе, — поглянь на деда Нестора… видишь, до чего схуд? Высох весь прямо. А отчего?
— Отчего?
Дед Нестор служил при библиотеке старшим библиотекарем. Был он немолод, благообразно сед и неизменно строг. На студиозусов взирал с немалым подозрением, выделяя тех, кого особенно недолюбливал.
— Или вот Ильюшку нашего взять… книжная душа. — Еська подвинулся еще ближе. Теперь он говорил тихо, доверительно. — Хороший парень. За него вот сердце болит.
И руку прижал.
К правой стороне груди. Хотя ж, может, у него, охальника, аккурат там и сердце. Не удивлюся.
— Вот как и ты над книгами чахнеть… и весь заморенный, дальше некуда…
Как по мне, заморенным Илья не выглядел. Хотя стоило признать, что был он куда бледней прочих, не считая Игната.
— Ему ж двадцати нема еще, а уже, смотри, глаза ослабли. Спина кривая…
…про спину Ильюшину наставник и вправду говорил недоброе, грозился, что того и гляди горбом она застынет.
— С животом тоже неладно. И того он не ест, и этого…
— Ему ивовой коры попить надобно. И льняного семени. Хорошо от живота помогает, — поделилась я с Еськой, потому как жалко было боярина. — Еще рыльцев кукурузных.
— Про рыльца — всенепременно передам. — Еська облизал жирные пальцы. — Но я не о том! Ты вообще, Зослава, хотя ж одного книжника здорового видела?
Я пожала плечами. Здорового аль нет, но знакомых книжников у меня было немного.
— То-то же! — незнамо чему обрадовался Еська. — А я тебе скажу! Это все из-за пыли. Чуешь?
И за мою книжку, где повествовалось о правилах сочетания младших рун, хвать. Грязными руками! Я и возмутиться не успела, как Еська эту самую книжку под нос сунул.
Только и чихнула.
И вправду, пыльная, а главное, местная пыль едкая, прям спасу нет.
— Вот! Видишь?
Книжку он на место возвернул.
— От нее все болезни идут! И спину ломить начинает. И глаза слабнут. И кашель привязывается, да такой ядреный, что не каждый целитель справится. А самое страшное знаешь что?
Еська шептал, а я поневоле наклонилась.
Вот оно как выходит.
— Что? — шепотом поинтересовалась я, не ведая, надобно ли мне этакое знание.
— Что она в уши и нос лезет. — Еська нос свой курносый мацает. — А оттуда уже и в мозги.
И пальцем по лбу постучал.
Мне.
— Вот когда человек тренированный, читавший много, то оно и ничего, поболит голова денек-другой, да и успокоится.
Он пальчиком книжечку отодвинул.
— А если…
Я ж книг столько доселе никогда не читала. И страшно подумать даже, что этая пыль со мною сотворить способная.
— А если не тренированный, — с тяжким вздохом произнес Еська, — тогда от нее мозги пухнуть начинают. У некоторых так пухнут, что потом прямо через уши и лезут.
Тут-то я не поверила.
Да, головою маяться случалось, хотя прежде за мною этакого недугу не водилося. Я-то списывала на тое, что с непривычки оно: когда столько всего в голову впихнуть пытаешься, знамо дело, болеть будет. Небось, когда наешься от пуза, пузо оное тоже мается, пока не пообвыкнет.
— Не веришь? — Еська обиделся. — Я ж как лучше хотел. Об этом все знают… Или думаешь, отчего боярские дочки в библиотеку сами не ходют? Шлют кого попроще…
А ведь верно… ежели оглядеться, никого тут нету, чтобы исконного боярского роду.
— Мое дело предупредить, — царевич поднялся, — а ты уж сама, Зося, думай… да только долго не задумывайся. Как мозги через уши полезут, тогда поздно станет.
Ночью спала я плохо.
Спросить?
У кого? У наставника? Неохота к нему с этаким глупством соваться… а если не глупство вовсе?
Но неужто не упредили бы… Или привыкшие, что студиозусы — люд книжный, к пыли устойчивый… еще словечко такое имеется, иноземное… напрочь из головы вылетело.
И главное, что чем дольше думаю, тем больше голова болит. В ушах же свербение некое появилось. Я и пальца сунула, глянула и приспокоилась: чистый. Уши-то я мыть привыкшая, а все ж таки нельзя Еське верить, вот чую нутром своим, что нельзя.
Из тех он людей, несурьезных, которым байку присочинить, что до ветру сбегать.
Однако голова…
Три дня я маялась, и в библиотеке стала чувствовать себя на редкость неудобственно. Все принюхивалась, приглядывалась. Четвертого же дня ко мне Еська сам подошел. В библиотеку, правда, соваться не стал, на улице, где мне велено было гулять, выцепил.
И верткий такой, зараза! Раз — и под локоток ухватил, пристроился рядом… а вынарядился-то… шальвары шелковые червоного яркого цвету в сапожки заправлены. А те — с носами гнутыми да на каблучку. Кафтан золотой мехом оторочен. Шапка высокая заломлена… красавец. Только вот физия шельмовская к этакому-то наряду не больно идеть.
— Как ты, Зославушка? — поинтересовался любезно. Идеть шаг в шаг, головою крутить, а девки, которые гуляли не по медицинское надобности, но сами по себе, прям обомлели.
И лица у них сделались такими… недобрыми.
Царевич он или так, но не по чину ему со мною под ручку гулять. Я это разумею, и Еська разумеет, оттого и скалится во все зубы, а девкам знай подмигивает.
Дразнит.
— Спасибо, хорошо, — вежливо отвечаю, а сама только и думаю, куда бы этого кавалера нежданного спровадить.
— А мне так не кажется. Побледнела ты… щеки запали…
Оно-то, конечно, и щеки запали, и в иных местах убыль случилась, но то, ежели целителям верить, от перерасходу сил.
Ничего. Наем еще, было бы чем есть.
— Глаза-то, глаза краснющие… — И рукой перед глазами помахал. — Слезятся…
Сразу как-то и слезы навернулись.
— Говорю же, стерегися книг… небось, и голова болит?
Я кивнула. Заболела… вот прямо тут и заболела.
— Надо ее померить. — Из-под полы Еська вытащил ленту с узелочками, такую в лавках пользуют портновских, когда мерку снимать надобно. — Шапку сымай, Зослава…
Я и стянула.
А Еська ловко веревку накинул, на лбу сцепил.
— Ох, беда…
— Где?
Я глаза-то на лоб скосила, но ничегошеньки не увидела.
— Большая у тебя голова стала, Зославушка… вот смотри. — Веревку стащил и показал. — Видишь синий узелочек?
Вижу, меченый синею ленточкой.
— Такая голова у девок быть должна. Ну или еще до зеленого может, коль сильно разумная, — он держал веревку двумя пальчиками. И видела я, что и синяя, и зеленая ленточка были очень далеки от моего узелка.
— А может, я просто…
Голову щупала.
Обыкновенная.
Нет, как есть обыкновенная… и шапка-то еще когда куплена. Небось, если б стала голова пухнуть, то и шапка на нее не налезла б.
— Не человек…
— Может, — охотно согласился Еська и веревку в рукаве спрятал. — Но попомни мои слова. Скоро мозги полезут… беги к целителям.
И сгинул, ирод этакий… я же осталась с шапкою в руках.
Хотела надеть, да поползло вдруг по щеке что-то мокрое. Тронула — мамочки мои! Серое оно! И такое… аккурат как тесто недопеченное, а пахнет… книжною пылью пахнет! Я палец в ухо сунула… оттуда идет… и из левого тоже! И чего делать-то?
На помощь кликать?
Кого?
Боярыни стоят, глядят. Никто и не пошевелится, чтобы помочь, небось, невелика убыль, если у Зославы все мозги вытекут… а и вправду, вдруг все вытекут?
И с этою мыслью я заткнула уши да бегом кинулась… бегала я, спасибо превеликое Архипу Полуэктовичу, быстро. Даже юбки не стали помехою. Долетела до целительского корпусу, не запыхавшися. А навстречу мне, будто сама Божиня спасти решила, Марьяна Ивановна собственною персоналией выплывает. И ныне-то обряжена по-боярски, в три шубы разом…
— Что с тобой, Зослава? — спросила и стеклышки на палочке, которые перед носом несла, отставила.
— Спасите! — Перед нею ноги сами подкосились, и бухнулась я на колени. — Умоляю… вот…
Я пальцы из ушей вытащила.
— Мозги через уши лезут…
Тут-то Марьяна Ивановна и побелела… покраснела.
Рассмеялась в голос.
И смеялась долго, отчего сердце мое, которое заняло со страху, поскакало конем шалым.
— Ох, и насмешила ты меня, девонька… — Марьяна Ивановна палочку со стеклышками убрала на пояс. — Вставай… подшутили над тобой.
— Как?
— Обыкновенно… позволь. — Она пальчиком сняла с моей щеки бурую жижу. Растерла. К носу поднесла. — Бельверов камень… желчь… полуцветник… простенький состав, но любопытный… эфирное масло… кажется, болиголов пятнистый. У тебя перед тем, как твои… гм, мозги через уши полезли, голова, случайно, не болела?
— Болела, — призналась я.
И стыдно стало. Так стыдно, что хоть ты прямо тут под землю провалися! Да только землица была мерзлою, для проваливания совершенно не годилося. Пришлось стоять, голову опустивши.
— Два состава… — продолжала Марьяна Ивановна, — полагаю, по себе нейтральные, но в соединении дающие бурную реакцию…
Подшутили, значит…
Стыд сменился обидой. Я ведь… я ведь никого-то из них не трогала… сама по себе была, чем помешала? Весело… и не одному Еське, вона сколько боярынь нынче гуляли… и страшная догадка опалила душу. Не просто так они погулять выбрались.
Знали?
Все знали…
— Не хмурься, Зослава. — Марьяна Ивановна протянула мне платочек. — Неужто ты и вправду думала, что тебя так просто примут?
— Не думала.
Я вытирала подсохшую жижу с лица. И самой было… дико, что поверила в этакое. Мозги… через уши… знать, такие у меня мозги, которые каждый задурить способен.
— Ты сильная девочка. — Мне почудилось, что сказала это Марьяна Ивановна с немалым сожалением. — Справишься.
А то… куда я денуся?
Впредь умней буду.
Эх, мне бы дрына… с дрыном я шуток не боюсь.

ГЛАВА 28
О беседах и чужих тайнах

Надобно ли говорить, что Еськина шутка, про которую вмиг вся Акадэмия прознала, многим пришлася по нраву. Теперь боярыни, завидя меня, хихикали.
Иные доставали платочки.
Нашлись и такие, которые прислали коробку льняных шариков, уши, значится, затыкать. И пожелания скорейшего выздоровления.
Злилась ли я?
А то… прям-таки из себя выходила, когда думала, какою дурою теперь меня все почитают. Было б во мне дедовой крови хоть на каплю больше, чем ныне, то и вовсе обернулась бы. Правда, вскорости случилось событие, которое меня примирило если не с Еською — придет час, и посчитаемся с ним за этакие шуточки, — то с жизнею нонешней в целом.
Да и то сказать, разве ж плохая жизнь?
Вона, комната моя такова, что не у каждое боярыни имеется. Хозяин, чуя за собой вину, балует невмочно… и учеба на лад идет, что бы там за спиною не шептали. И Архип Полуэктович похвалил намедни…
А тут еще и Арей объявился.
Сам.
Постучал вежливо так, как он умеет.
— Здравствуй, Зослава, — сказал, как дверь открыла. — Пустишь ли?
И ветку сирени протянул.
Где только взял зимою-то? Грешным делом подумалось, что не настоящая эта сирень, намороченная, или, как это боярыня выражается, овеществленная. Ан нет, тяжела ветка, духмяные грозди свешиваются, ластятся к ладоням. И кажный цветочек будто бы светится изнутри.
Нет, не намороченная, этакая детализация не каждому магику под силу.
— И тебе добрего вечера, Арей, — ответила, дар принимая с благодарностью. — Тебе я всегда рада.
И не покривила душою ни на волос.
И вправду рада.
Он же вошел бочком. Огляделся.
Ничего не сказал.
— Драгоценности я вернула, — почему-то вдруг стыдно стало за комнату эту, за ковры и перины, и за прочие вещи… выходит, что задаривает меня Кирей, а я и радая.
— Знаю, — Арей усмехнулся. — Это его разозлило.
Уж надеюся.
— И ты…
— Я виноват перед тобой, Зослава, — голову опустил. А я вновь же не разумею, о какой вине идет речь. — Напоишь чаем?
— Будь моим гостем, Арей…
Ветку сирени я в стакан пристроила. Пусть и не драгоценная она, но дороже всего ларца, о котором нет-нет, а вспоминалось.
Арея усадила. И сама же чаю налила духмяного, заправила его малиновым, бабкою присланным, вареньем. И пожалела, что который день ленуюся до кухни спуститься. Уж не стал бы Хозяин возражать, позволил бы покухарить. Пироги-то у меня, чай, не хуже местных выходили…
— Благодарю.
Чашку принял. И на ладонь поставил. Чай он пил преудивительно, не нашим обычаем, в блюдце переливая, как то моя бабка любила, но и не азарским, заправляя поверху топленым жиром. Мерзь сие великая, но Кирей клялся, что так чай вкус необычайный приобретает.
Верила.
Куда уж необычайней, ежели жиром.
Арей же жиром чай не портил, но и сахаром не прикусывал. Горячим пил, мне ажно глядеть на то больно поначалу было, я ж разочек прихлебнула такого от, с дымком, так после весь язык облез. А ему — ничего.
Вот и ныне на парок дунул, пригубил и зажмурился от удовольствия.
— Хороший у тебя чай, Зослава…
А то… чайный лист-то я простой покупаю, зато после мешаю его что с чабрецом, что с васильковым цветом, что с иными травками духмяными, вот и выходит чай крепкий да ароматный. От такого на сердце сразу легко становится.
Но не Арею.
— Мне не следовало соглашаться, — сказал он, взгляд отводя.
От же ж… сказал и смолк, гадай сама, Зося, на что он там согласился и вообще об чем беседу завел.
— Я силу твою взял.
Я кивнула. Как есть взял. Так я ж сама ее предложила…
— Дело даже не в том, что я взял чересчур много… не сумел остановиться вовремя. Слишком самонадеянным оказался. В теории все просто, но теория и практика — суть две большие разницы.
Я вновь кивнула.
А то и верно… умными словами ежели, а по-простому когда, то это аккурат как с нашею Щеглихою, которой в том годе вздумалось посадить дыни азарские, мол, ежели у нелюдей в степях сухих растут, то у ней прям-таки забуять повинны. Наши-то отговаривали, да Щеглиха — баба упертая, на редкость склочного норову. Вперлася со своими дынями, и все тут. И главное, и семеня нашла, и купца, который дынями торговал, расспросила, как оно надобно. И выходило, что просто: посади да поливай.
В теории.
К осени дыни забуяли. Стебли были толстенные, с косу мою, листья лопухами поднялися, а вот сами дыньки — так и крохотные, с кулачок детский.
Вот тебе и практика.
Ох и матюкалась же она, урожай собирая. А главное, что и на вкус-то оне вышли не сладкими, но кислыми, свиньи и те ести не захотели.
— Я даже не попытался справиться сам. — Арей глядел в чашку.
И я в свою глянула.
Чай темный, поверху былинки плавають… говорят, что есть такие бабки, которые по оным былинкам всю будущую жизню рассказать могуть.
Может, и я тут научуся?
— У меня хватило бы сил довести вас… возможно, хватило бы.
— А когда б нет?
Арей не сразу ответил.
— На вас — точно хватило бы… а я… мне бы минуту всего продержаться… и тогда…
— Если бы да кабы, да во рту росли грибы. Был бы он тогда не рот, был бы цельный огород, — проворчала я, потому как разговор энтот крепко не по нраву пришелся: гадать, чего там оно могло быть, а чего не могло, долго можно. Только я одно знаю. Без Ареевой подмоги я б не выбралась.
И не только я.
— На от, пряничка пожуй. — Прянички принес Хозяин.
Хорошие. Печатные да узорчатые, с белою сахарною корочкой.
Этакие я прежде только на ярмарках и видывала.
— Добрая ты, Зослава…
Но пряник взял.
— Какая уж есть…
— Мне оттого только хуже. Видишь ли… — Он тяжко вздохнул. — Я бы выбрался… теперь понимаю, что выбрался. Возможно, все бы силы потратить пришлось… перегореть…
— Это как?
— Обыкновенно. — На его ладони распустился огненный цветок. — Это как… надорваться, понимаешь? Как есть выгореть изнутри… тогда и огня не осталось бы, только сажа.
Цветок поднимался на тонюсенькой ножке, раскрывал узорчатые лепестки красы необыкновенной. И залюбовалась этаким-то дивом.
— А если нет во мне магии, то и… — Арей сжал кулак.
И цветка не стало.
Договаривать не будет, не дура я совсем, так пойму. Ежели магии в нем не останется, то и в Акадэмии ему делать нечего будет. Тогда-то ему две дороги, аль к хозяйке своей, которая этакой встречи не чает дождаться, аль в петлю.
— Вот и испугался. Подумал, что возьму немного… что не будет от того вреда. А едва не убил. Вот так…
— Не убил же.
Арей лишь головой покачал.
И чего он ожидал? Что я в слезы ударюся? Аль обвинять его стану в собственных бедах, которые и не беды вовсе? Глупство какое… жива я, живехонька, и сила моя при мне. А что в лазарету попала, так оно в жизни всякое случиться может.
Чего уж тут.
— Не сердишься? — с некоторым удивлением произнес Арей.
— Нет.
— И не презираешь? — И голову набок склонил, меня разглядывает, будто диво дивное.
— С чего бы?
— С того, что я слабым оказался. Доверие твое обманул…
Вот же ж человек невозможный.
— Ты пряник жуй, вона, весь бледный, что немочь… может, и у тебя глисты?
Арей хмыкнул, но в пряник впился. И ел быстро, жадно, правда, при том аккуратненько. У меня никогда не выходит пряника съесть, чтоб крошкою да не обсыпаться. А этот… и чаем запивает.
— Голодный? — Я щеку подперла. Сижу. Гляжу… и так мне на душе спокойно, что сама удивляюся.
— Голодный, — признал Арей. — Поужинать не успел, а…
Рукой только махнул. А я в руку эту и сунула плюшку. Теперь от не станет смеяться, что у меня да в комнате запасы съестного немалые. Может, и немалые, да все свое в хозяйстве сгодится.
— Скажи-ка мне, Арей, иное… что в тот день приключилось?
Он помрачнел.
Не хотел вспоминать? Аль думал, что наша с ним беседа на неприятственную тему закончилася?
— Не лезла бы ты в это дело, Зослава…
Так сказал.
И взгляд отвел. А уже хорошо, что сразу врать не стал. Очень того я опасалась, потому как, ежели бы, в глаза глядючи, солгал, то значило бы сие, что не было помеж нами никакого такого приятельства, которое мне мерещилося.
— Так уже, чую, влезла…
— Твоя правда.
Он встал. По комнатке прошелся… огляделся… и предложил вдруг:
— А не прогуляться ли нам?
Тю… куда гулять? Ночь на дворе и ветер вон разошелся, воет… только сказать хотела, да поймала серьезный Ареев взгляд. И язык мой, который до столицы уже довел, а чую, заведет и подале, вывел:
— Отчего б не прогуляться… воздухом свежим не подышать…
Воздух и вправду свежим был, до того свежим, что льдинки на зубах хрустели. Разошлася буря в волчий-то месяц. Небось, в Барсуках этакою метелью хороший хозяин и собаку из дому не погонит, но студиозус — не собака, над ним всяко измываться можно. И значится, погонит нас завтре Архип Полуэктович на полосу. Но и пущай, на полосе хоть козлов немашечки, во всяк случае деревянных.
Я-то поплотней запахнула полы дохи, которую бабка с последним обозом передала. И еще валенки новехонькие, небось, дед Митош самолично катал, только у него так шерсть ложится, ровнехонько да крепенько. Арей же шарфик куцый поправил.
Руку подал любезно.
— Не околеешь? — поинтересовалася я, не столько из вежливости — чую, вежливости в том вопросе было маловато, — сколько потому, как сомнения взяли. А ну как и вправду околеет? Куда мне потом с ним?
— Зослава!
И брови сдвинул грозно. Только на бровях тех снежинки поналипли. Смешной…
— Одежка на тебе худая…
— Огонь согреет. — Арей усмехнулся и позволил пламени распуститься. — Вот когда огня не останется, тогда и околею. Даже если жара будет.
Поверила.
И руку приняла. Пошли по узенькой тропиночке, которая едва угадывалась промеж сугробов. Снег под ногами скрипит. Ветер в высях завывает, деревья кренятся, кряхтят, неудовольствие выражая. А мне хорошо.
Было до тех пор, пока Арей не заговорил.
— Я хлопушки поставил, — сказал он, когда отошли мы от общежития. Недалеконько отошли, шагов этак на дюжину аль две, но в темноте, в буре чудилось, что все пять верст будет промеж нами да огоньками, которые вдали виднелися. — Правда, никого не собирался травить…
Он присел на корточки, поднял замороженный сучок.
— Мне нужно было, чтобы сработала сигнализация.
Арей очертил круг на снегу.
И буковки нарисовал.
Нет, сперва мне почудилось, что это буковки, только кривенькие, такие, какие детвора рисует, когда писать учится, да только вот, сколько я ни вглядывалась, не могла прочесть ни словечка. Более того, буковки эти, уже не вычерченные — выплавленные на снегу — менялись, переползали одна в другую.
Арей же встал.
Руки поднял.
И стало вдруг тихо-тихо. Нет, буря никуда не исчезла. Она была тут — руку протяни, и вопьются в нее ледяные зубы. Облепит кусачая мошкара вьюги, ветер взвоет.
Снегом сыпанет в лицо.
— При угрозе задымления, пожара, отравления… не важно чего, главное, что если угроза достаточно ощутима, срабатывают стационарные телепорты, что в комнатах, что на этажах. Никто не должен был пострадать.
Его руки светились.
И лицо.
И чужим оно гляделось, будто огонь, тот самый, верно, азарский первозданный, смотрел на меня глазами Арея. И знал: не выдам.
— Я забыл, что тебя поселили в этом закутке. Там если и жили, то давно, поэтому и телепорт не стоял. И так уж вышло… дым не был ядовитым. Изначально не был.
Над темными волосами Арея поднимался дым. И снег на куртейке его плавило.
— Я так и не понял, что именно произошло. Хлопушки были безобидными. Да, дым вонял, но и только… ну, быть может, вонь эта на кашель пробивала. Но я никого не хотел отравить!
Я верила Арею.
А потому спросила:
— Кто хотел?
— Если бы я знал… я ведь думал… знаешь, с того дня и думал… и так поворачивал, и этак… на нижних этажах дым был обыкновенным. То есть таким, как и должен… поначалу, во всяком случае.
Он вышагивал вдоль границы нарисованного круга, и метель кралась по его следам. Снежная лисица о девяти хвостах, которые метут-заметают дороги, лишая путника надежды на спасенье. И желтая луна, единственный глаз ее, глядит неотрывно.
— А вот на вашем этаже… я никогда с таким не сталкивался. Ни вживую, ни в книгах не встречал… очевидно, что там и травы были, и магия… темная магия, Зослава. Мертвая магия.
Лисица замерла.
Я воочию видела ее, диковинного зверя из страшной сказки, которую детям рассказывают, чтоб не вздумали из дому по зиме сбегать.
И шерсть снежную, инеистую.
И глаз единственный, посеред лба сидящий. И пасть огромную с зубами мелкими, вострыми.
— Мой огонь едва не погас… и я испугался. Я вдруг осознал, что останусь жив, но без магии. И кому такой нужен был? Смерть… смерть — это ерунда. Неохота, конечно, ну да и верно, кому охота помирать? Но жить, когда… — Арей тряхнул головой, и с волос его потекли, покатились огненные капли.
Зашипела лисица.
А может, просто снег, который капли эти пропалили.
— Я тогда готов был на все, лишь бы вырваться… и вырвался… и…
— Мы бы погибли?
Он ответил не сразу.
— Да. Думаю, да… ты… ты, может, и смогла бы выйти, если бы лестницу одолела. А вот Евстигней — он человек. Люди ей нравились… — Арей закрыл глаза. — Люди были сладкими…
— Кому ты рассказывал?
— Кому я могу рассказать? — Арей теперь стоял, покачиваясь. — Меня же и обвинят. И выставят вон, только сперва судом еще один ошейник повесят. И не поможет Михаил Егорович. Напротив, ему же хуже сделаю. Скажут, что по его инициативе меня приняли, а то и в заговоре обвинят. Царевич ведь едва не погиб. Но… Зослава, я не делал этого! Я никого не хотел убить!
И внове поверила ему.
Оно как не поверишь? С чего бы Арею царевичевой смерти желать? Ему-то с того ни выгоды, ни пользы, хлопоты одни, потому как прав в одном: случись чего с царевичем, так и всей Акадэмии плохо будет. А хуже прочих — Михаилу Егоровичу, потому как он ректором поставленный, за порядком следить обязанный. Выгонят ректора — не станут и Арея держать.
Запутано все. А я к этаким сложностям непривыкшая.
— Хлопушки или подменили, — Арей все ж остановился, уставившись аккурат в хитрющий Лисицын глаз. — Или же воспользовались случаем…
— Или совпало.
— Возможно, что и так, только не верю я в такие совпадения. Хлопушки, магия чужая. Евстигней, который вдруг да в чужой комнате очутился, да без сознания… ты вот… нет, что ты осталась, так то случайно, это да, а вот остальное все…
Качнулись лисьи хвосты, и сама она рассыпалась ворохом снежинок. Была и нету… а была ли?
— Он заявил, что ничего не помнит…
— Не веришь?
Арей только рукой махнул: оно и понятно, что не верит. Небось, я бы тоже царевичу не поверила. Зачем явился? Что ел? Чего пил? Неужто вовсе память отшибло? Нет, оно с людями случалось, особливо после беды какой. Вот, бабка сказывала, что тем годом, когда азары налетели, у соседки ейное, Марыльки, память что косою срезало. А все потому, как Марылька этая, которой на той час и десяти годочков не минуло, видела такое, чего и взрослым видеть не надобно. Вот и Божиня милостью своей отерла ее от темное памяти.
Избавила, стало быть.
Да только Евстигней — не девица десяти годочков. И азары в общежитии не лютовали.
— Есть способы, конечно, памяти лишить, наговором, травами. Да только он слишком уж спокоен для человека, который и вправду не ведает, что с ним случилось.
Арей сцепил руки за спиной.
— Потому и прошу, Зослава, не лезь в это дело. Спасла? Хорошо. Может, и вправду отблагодарят. А нет, то оно и спокойней тебе будет без царской милости. Она частенько после боком выходит… пускай сами разбираются, чего у них там приключилось.
Я кивнула.
Не было у меня мыслей мешаться в дела царские, и без моей особы буде кому нос сунуть. Есть у царя и Тайный приказ, и иные верные люди, про которых говорят, будто бы вершат они дела столь темные и грязные, что обыкновенному человеку и думать о таких — есть крамола… я не думала.
Я не желала лишь, чтоб Арей этим людям попался.
— Нет, — Арей покачал головой. — Я такие шутки шутить умею…
— Не веселы они.
— Есть такое…
— Для чего?
Вот нутром чую, что не забавы ради Арей дело сие затеял. Даже не будь Евстигнея, который мало что не помер, все одно за этакую шутку спасибо не сказали б… рисковал он.
— Дело такое… братец мой, чтоб ему икалось… — Арей стиснул кулаки. И волосы вновь задымились, того и гляди полыхнет, да не тихим огнем, который удержать сподобится, нет, рвется в нем пламя, злится. Знать бы, на что… — Слышал я, как он с Киреем говорил… Игнат, может, и неплохой парень…
Это признание нелегко ему далось. Оно и понятно, как ни крути, но одна кровь, да только выходит, что одному в ошейнике сидеть, другому — поводок держать. Где уж тут до братское любви?
— Ума он не шибко большого. Кирей его дразнил, что Игнат по сей день мамку слушает, что сам ни на что не способный… раба и то не продаст…
Я покачала головой.
Эк хитро выходит. Тут и гадать нечего, об каком таком рабе разговор шел.
— Вот Игнат и бил себя в грудь, что к снежню выправит все бумаги… — Арей управился-таки с пламенем. — Главное, не бумаги, а печатка, которой клеймо ставят. У кого она, тот и хозяин. И еще печаткой этой клеймо как поставить, так и стереть можно. А нет клейма, нет и раба… понимаешь?
— Украл бы?
— Украл.
— Они б поняли…
— А то я не знаю, что поняли! И пускай! Понять — одно, а доказать — другое. Зослава… даже когда я магом стану… даже если стану, то без этой печатки клейма не стереть. С ним же мне жизни не будет… и не такой я дурак, чтобы печатку эту сразу использовать. Спрятал бы до поры до времени, а там, глядишь, после выпуска и разомкнул бы… или раньше, если б нужда такая пришла. Без клейма, случись бежать, уйти было бы не в пример легче… понимаешь?
Понимала.
И… пожалуй, не великий был бы грех за тою кражей.
— А вышло, что… ни себе, ни людям… и теперь вот гадаю, и вправду ли я случайно тот разговор услышал?
Буря улеглась. Видать, скучно стало лисице слушать людские разговоры. Что ей до бед нынешних? Ей-то все одно, царь, царевич, аль вовсе холоп или раб… любого закружит-завьюжит, укроет белым пологом, зашепчет до смерти.
Или, коль надоест забава вдруг, выпустит, проведя по самому краю гибели.
А сама унесется, ускачет… слышала я, будто были люди, знавшие особое слово, которым лисицу приманить можно. И тогда глянет она человеку в очи, и в самое сердце, дыхнет холодом предвечным, пробуя наглеца на прочность. А коль устоит он, то и одарит его лисица за смелость серебром небесным.
Мало его в мире.
И искорки хватит, чтоб справить не дом даже — усадьбу целую. Бабка сказывала, что был в соседних Путришечках парень, который зимою в лес ушел, а возвернулся наутро да с колечком из небесного серебра. Сватался он к девке одной, а та, возгордившись, и пожелала особого украшения…
Добыл.
Правда, после помер, как зима на убыль пошла. Стаяла душа… зато колечко то девка продала… правда, бабка приговаривала, что не вышло с этакого богатству толку, потому как проклятое оно.
— Не суйся боле, — попросила я.
— Не сунусь. Не дурак… только… это начало, Зослава. — Арей зачерпнул горсть сыпкого снега, дунул, и снег взвился белым пламенем. — Кто-то очень не хочет, чтоб царевич царем стал…
Слово было сказано.
Упало на снег тяжко, что камень в прорубь, только что круги не пошли. И пусть бы не слышал никто, окромя меня, этого слова, а все одно неспокойне сделалось.
— Евстигней…
— Не знаю, кто из них, — Арей не дал мне спросить. — Да и то… где один, там и шестеро… думаю, за престол ежели платить, то шестеро — невелика цена…

ГЛАВА 29
Об откровениях боярских

Дорогая моя бабушка, Ефросинья Аникеевна.
Пишет тебе единственная твоя внучка, кланяется низенько, в самые ножки, да о здравии вопрошает. Поелику крепко беспокойно мне с того, что писала ты, будто бы в грудях у тебя намедни кололось. А не написала, как кололось, долго аль коротко, и куды отдавало. Ежели в спину, тогда надобно, чтоб попарил тебя дядька Панас легким паром, а опосля растер тою мазью, которую мы на весну мешали. А вот ежели в бок левый, тогда в баню никак неможно. Мазаться надобно барсучьим жиром, в платок кутаться…

Я отложила перо.
Кому пишу? Бабка то сама ведает распрекрасно. Она ж у нас на селе наипервейшею лекаркой была. За нею даже боярыня раз слала, когда занемоглось, а лекарь ейный до городу отбыл. Правда, об том случае бабка сказывала неохотно, потому как в усадьбе встретили ее неласково, и пускай за заботу отблагодарили золотым рублем, а все одно, деньгами обхождения не заменишь.
А я тут ей про боли… да знает она о болях сердечных поболе моего. И про мазь окопниковую, и про баньку, которую старосте всем селом ставили, как оно принято, а в углу козий череп вкопали, чтоб пугал дурных духов, и про жир, и про плат пуховый, мною вязанный.
И про покой…
Зимой-то работы мало. Корове сена задал, сараю подчистил, чтоб не застаивалось в нем всякое, курам сыпанул зерна и лежи себе, отдыхай… шей новое покрывало, аль с пяльцами балуйся, хотя ж глазами бабка моя поослабла…

…уповаю я крепко на благоразумие твое, дорогая моя Ефросинья Аникеевна, а еще на то, что вскорости свидимся мы. И в столицах чтят божьи заповеты, а потому в Акадэмии всякая учеба на Заповедные дни прекращается. И опосля еще две седмицы дають продыху, каковой туточки именують вакациями. Студиозусы все, кому есть куда податься, на оные вакации съезжають. Стало быть, и я съеду…

Домой хотелось.
До того хотелось, что прямо сердце из груди выскоквало, стоило представить, как я возвращаюся… ладно, пущай не магичкою да при царевой грамоте, а все одно столичною барышней. В платье новом, в сапожках беленьких да при каблучке, при бусах бурштыновых. И все-то на меня глядят да дивятся тому, до чего славна я, хороша.
Ой, разговоров буде…
А бабка выскочить навстречу, причитая и плача, потому как не умеет она по-другому, обниматься будет, и говорить, и выговариваться. И засядем мы с нею до самого ранку, всякое обсуждовывая.
Я уж гостинцев прикупила всем. И бабке, и старосте нашему, и старостихе тож, и даже своячнице ейной, пущай и норова она невживчивого. Уж порешила, что отправлюся почтовою каретою до Рушникова, а там, глядишь, и найду с кем до Вызьмы, откудова до Барсуков версты две. Их и пешшу можно, ежель не будет никого, кто б к нам ехал. Аль можно буде послать мальца поспрытней, попросить, чтоб приехал за мною дядька Остап с подводой… а то ж с гостинцами да пешшу несподручно.
Мыслями я была уже дома, пусть до заповедных вакаций оставался без малого месяц.
И он пролетит, день за днем, и оглянуться не успею…

…еще пишешь ты, что взяла в дом сироту с боярского двора, за которую две копейки прошено да еще пять — за одежу. И учишь ты ее всему, чего сама ведаешь… и дело это есть благое…

Вновь перо отложила.
Не могу… надо вежливо, надо с похвальбой, потому как и вправду дело благое бабка моя сотворила, ведь каждому ведомо, что над сиротами сама Божиня матерью. И с ними в дом милость ее приходит. А и по-человечески жаль мне ту, незнакомую, девочку, про которую бабка только и написала, что годочков ей девять, что отец ейный утоп спьяну, а мамка еще в весну сгинула безвестно… но вот…
…Станькой ее прозывали.
…и небось, бабка ей мою постелю отдала… а и верно, с чего бы ей простаивать попусту, перины-то хорошие, сами их пухом набивали. И еще одеялы, подушки… и наряды мои, которые давно уж в сундуки сложены. Чего им пылиться? Не жаль мне тех сарафанов… разве что старенького, отцом еще справленного, но его бабка не отдала бы никому, а прочее… на что мне девичьи ленточки? Аль чухони разношенные… или те рукавички, что бабка бисером расшивала? Они мне ныне только на палец и налезут. Сама себе говорю, и все одно жалею.
Горько.
И сердце ноет-ноет, будто бы не кровать мою бабка этой Станьке отдала, а место в доме своем, то самое, которое прежде моим было. И вот как мне в дом энтот возвращаться, когда, быть может, в нем мне вовсе и не радые?
Ох, нехорошие мысли, темные… не от Божини. Мне бы о том думать, что Станька эта за бабкой моею приглядит. А ну как случится чего? Хоть будет кому людей кликнуть… и не случится когда, а все вдвоем веселей. Зимою-то тоска горазда душу мучить. А бабка Станьку учить станет, как меня учила. Тогда-то, глядишь, и силы прежние возвернутся. Человек же ж живет, пока нужный кому…
Отложила я письмо.
Нехорошо напишу, словами-то, быть может, вывернусь. Вона, Арей говорит, будто я правильней говорить стала. Да помимо слов есть дух, который не спрячешь. Почует бабка мою обиду, как пить дать почует… а значится, надобно успокоить себя.
Только как?
Сама не заметила, как на давешнюю полосу пришла. Надо же, стосковалася… ажно с рання не видела, позабыла и кочки, и буераки, и ручей ледяной, в который ноне Еська кувыркнулся. Тоже дивно. Он-то, что кот, цепкий, верткий, как на бревне не устоял? Будто сворожил кто.
Скинула я доху.
И шапку сняла.
Холодит маленечко, да только морозец — еще не мороз. Вона, птицы с небесей не падають. Воробьи любопытные облепили рябину, возятся, чирикают на своем, на птичьем. Говорят, в прежние-то времена находилися умельцы, которые энтот язык и все прочие звериные разумели. Куда подевалися?
Вымерли за ненадобностью, как те ящеры, про которых Милослава давече сказывала? Что огроменные такие, с терем величиною…
Аль повывели их?
Ох, и дивные ныне мысли в моей голове. Нынешняя, как пить дать, опосля нашего с Ареем разговору затесалася… а то и верно, ежель подумать, то на кой мне разуметь, чего курица говорит? Как опосля такого разумения из ея супу варить? Этак, глядишь, одную траву жевать и останется.
— Сударыня Зослава… надо же, какая удивительная встреча! — раздалось вдруг из-за спины. Я аж подскочила, а заодно уж развернулася, как Архип Полуэктович учил… и не только развернулася…
— Осторожней, Зославушка, — промурлыкал Лойко, руку мою перехвативши. — Этак и покалечить недолго… а я уже вами калеченный…
И кулак мой поцеловал.
Я от того аж полыхнула… а может, с морозу, даром, что ль, холод этакий?
— И чем обязанный счастью лицезреть вас здесь? Во время неурочное? — Лойко руку мою отпускать не думал. Держал нежно, в глаза заглядывал… и прямо так, что мне не по себе от этого взгляду становилося.
— Да вот… побегать решила…
— Размяться, — с пониманием мурлыкнул он.
— Размяться…
— Ох, не жалеешь ты себя, Зославушка. — А Лойко, вот точно, Жучень он, редкостный жучень, уже рядышком стоит, плечики приобнимает, совсем по-свойски. Отчего мне неудобственно до жути.
Я от этакого неудобства прям не знаю, куда себя девать.
— Такой девушке… да на полосу препятствий… у меня за вас сердце кровью обливается…
— Екает? — уточнила я.
— Чего екает?
— Сердце. Когда кровью обливается. Екает?
— Ох, екает… так екает, спасу нет…
— А когда екает, то куда отдает? — Руку я высвободила и сама вывернулась. Не хватало мне с боярином обниматься. — Вправо аль влево?
— А что? — Лойко аж голову набок склонил. — Разница-то какая?
— Большая. Если в правый бок, то это и вправду сердце. К целителям тогда тебе, боярин, надобно, чтоб проверили, отчего оно у тебя кровью обливается да екает.
— А если в левый?
— Печенка. Значит, пьешь ты много. Иль ешь скоромное. Тебе ж с больною печенкой диету блюсть надобно, чтоб ни жирного, ни соленого, ни копченого…
Говорю, а сама бочком, бочком да в стороночку. Не то что испугалася я его, вздумает шалить, я боярского звания не побоюся. Магик из Лойко слабый, да только последнее это дело — помеж своими лаяться. Однако Лойко на слова мои не обиделся.
Рассмеялся.
Громко так, ажно воробьи с рябины порскнули.
— Веселая ты девушка, Зослава… даже жаль тебя.
— С чего бы меня жалеть?
— С того, — Лойко отступил на шаг, — что пропадешь ни за что. Объяснить?
— Будь ласков.
А взгляд-то лютый… видела я такой взгляд у душегубца одного, которого в столицу через Барсуки нашия везли. Со свитой из двух десятков оружных. И мне дивно было, что столько народу одного человека, даже не магика, блюдут. Он-то в клетке железной сидел тихенько, худой, поломанный, а как глянул, то и полоснул, будто по живому…
— С азарами знаешься. С рабами беглыми дружбу водишь, а начнется смута, не помогут тебе ни азарин твой, ни рабы…
И под ноги сплюнул.
— Иль думаешь, у Кирея от твоей красы девичьей дух заняло?
От чего и вправду не думала…
— Наш красавец переборливый. Он не на всякую девку глянет. А таких, как ты, Зослава, и вовсе не замечал прежде… и теперь… не знаю, что ему от тебя надобно. Зато знаю, что желает он отцовский трон получить. А для того надобно, чтобы азары за своего приняли.
Говорит, а сам с меня глаз не сводит.
— Есть такие, которые поддержат Кирея… только если и он себя покажет азарином истинным…
— Мудро говоришь, боярин. Простой девке и не понять.
— Ну да… извини… могу попроще. От Кирея ждут, что вернет он азарам былую славу. И поведет в поход на земли Росские… только крепки границы. Пока крепки. А если вдруг случится смута… такая смута, которая все царство перекроит, то и вновь поднимутся змеиные стяги…
Верно он говорит.
Попритихли азары, но, сказывала бабка, сколько волка ни корми, да собакою все одно не станет. Верю я, что с той стороны Калынь-реки только и думают, что про другой, наш берег, прежние времена вспоминая…
— А что вернее учинит смуту, нежели смерть царевича? — спросил Лойко и в тень отступил.
Вот ведь…

От разговоры этой, которой я вовсе не желала, на душеньке, и без того неспокойное, сделалось муторно-муторно.
Куда я лезу?
Не лезу… тянуть… небось, решил боярин славный, что вовсе Зослава — девка сущеглупая, которая первому встречному поверит. Так ведь первому, может, и поверила, ежель человеком он показался б. А Лойко Жучень — дело иное. С чего это вдруг его на задушевные беседы потянуло? Он-то, помнится, в мою сторону и не глядел, а когда говорить доводилось, то иль куражился шуточками скверными, иль, когда не в настрое был, кажное слово сквозь зубы цедил. Показывал, стало быть, что не ровня я ему.
Так я и не желала ровняться.
Дело-то глупое.
А тут вот… и главное, что правду он сказал… вроде как правду… я-то в игрищах их несведуща, небось, царя на престол возвесть — это не корову сторговать. И выходит, что сижу под рябиною, воробьев слушаю да понять пытаюся, где он мне сподмогнул и чем.
Охота Кирею азарами править?
От том все твердят… да только мне ли не знать, что слухи, будто собаки шаленые, летят один поперек другого… но ежели и вправду охота?
И в праве он своем, старшего сына… но коль азары не восхочут Кирееву власть признать, то и не спасет его никакое такое право. Подымут на копья, и поминай, как звали…
Домой я возвернулась впотьмах. И Хозяин, пряничку сберегший, знал, что до сладкого я дюже охоча, лишь головою покачал:
— Думаешь ты много, Зославушка, — сказал он, гребешок вынимая. — А от дум многих у девок волос сечется. Спать ложися.
Я и легла, оно верно, что утро вечера мудреней. Завтра… а схожу я завтра к Фролу Аксютовичу, пущай он думает, с чего бы это Лойко Жучень полез ко мне премудростью боярскою делиться. Домовой сел у изголовья, стало быть, всю ночь косы чесать станет, от мыслей дурных да тяготы душевной избавляя. Главное, чтоб не заигрался, не заплел в косицы на три волоска, которые обычному человеку в жизни не расплесть…
Проснулась я с головою легкою, да и сердце подуспокоилось. Умел Хозяин верные сны нашептывать. И пряничек мой, с вечера оставшийся, никуда не исчез. Лежит на столике, платочком прикрытый, меня дожидается.
А к нему — чай горячий в высоком стакане…
И гость к чаю.
Признаюсь, что, только завидела я энтого гостя, как мигом всякая благость с души слетела.
— Здравствуй, Зослава, — сказал Еська и левым глазом подмигнул.
А я увидела вдруг, что глаза-то у него разные, левый — карий, темный, что вишня выспевшая, а правый — синий, прозрачный. От ить… как оно бывает…
— Пустишь? — И пакетик мне протянул, ленточкою перевязанный. — В знак примирения нашего…
Пустила.
И пакетик взяла, от которого сладкий медовый дух шел. Нет, есть я не собиралась, но… понюхать-то можно? Посеред зимы мед по-особому пахнет. А этот еще и в сотах, восковые, белые ячейки, до краев заполненные золотом сладким.
— Душою своей клянусь и именем, что нет тут ни отравы, ни иных… веществ, — сказал Еська и руку к груди приложил. — Кроме меда, естественно…
А сам огляделся.
Присвистнул.
— Эк, Кирейка, размахнулся… смотри, Зослава, аккуратней с нашим азарином…
— С чего это он ваш?
Еська на стул мой всперся, и стакан же мой к себе придвинул. Наклонился к чаю, вдохнул… подул…
— А что, себе забрать хочешь? — И глазами разноцветными этими наглючими на меня уставился. — Мы с ним с младых лет вместе. Не буду врать, что один горшок на всех делили, но няньки были общими… ох и намучились они с ним! Дикий был, кусучий. И все сбежать норовил. Его одного разу на цепь посадили… правда, потом матушка дозналась и пороть велела…
— Кого?
— А всех… не дело это, когда чернь царского сына на цепь сажает, пусть и не наших он краев, но этак, сначала к чужим царевичам уважения не будет, а после и на своего с кольями пойдут.
Чай он пил, прихлебывая.
— Мы его что облупленного знаем… как и он нас, — добавил Еська и от пряника моего крошечку отковырнул. — А потому и говорю, стеречься тебе надобно, неровен час укатает в ковер да и увезет домой… ты не стой, Зослава, присядь, а то я неудобственно себя чувствую.
Так я ему и поверила. Нет, что-то неладное творится в нашее Акадэмии. Вчера вон Лойко со своими упреждениями, ныне — Еська с рассказами душевными…
— Не веришь мне? — поинтересовался Еська и голову набок склонил, сделавшись похожим на любопытного шпака. — И правильно. Меньше веры, меньше и разочарований. Но я не за тем… видишь ли, Зослава, братья мои очень мною недовольные. Говорят, что я — скотина неблагодарная и вообще за шутками своими край потерял… может, оно и верно… раскаиваюсь.
Еська шмыгнул носом. Только вот раскаянию его я не поверила ни на грошик. Из тех он, которые и на висельне глумиться станут. Опасные люди. Ничего-то для них святого нету, все — пыль.
Все — пустота.
— Не стоило мне с тобою шутку шутить… а потому, будь ласкова, прими извинением…
Из рукава рубахи шелковой Еська извлек золотую монету. То есть попервости мне показалось, что монета сие. Я уж и отказаться собралась, потому как не нужны мне его деньги.
— Пропуск это, — пояснил Еська и монету на ребро поставил. Тогда-то и увидела я, что вовсе это не рубль, потому как была монета поширше и размахом поболей. А главное, что заместо государева лика выбили на ней голубочка с веткой, и такого прехорошенького, что страсть. — В клаб женский, по саксонское манере. Давече на Кольскою площади открыли.
Клаб?
Про клабы я и слыхать не слыхивала. А Еська кругляш золотой ко мне подтолкнул.
— Ты у нас девушка любопытная, вот пойдешь, поглядишь, как оно за границею боярыни отдыхают. Говорят, что и матушка на открытии побывала… и все-то наши из тех, что познатней, побогаче… не каждой этот пропуск по карману. Да и те, кто при деньгах, не все купить способны…
Говорит так, а я на монетку гляжу.
Нельзя брать.
Хватит с меня одное его шуточки… а тут… чую сердце, что неладно с энтим клабом. Но ежели и вправду царица заглядывать не брезговала… и боярыни… небось, в дурное какое место боярынь не пустили б…
— А… что там? — Я позволила кругляшу упасть.
Еська же плечами пожал:
— Откуда мне знать? Мужчин туда не пускают… клаб-то женский…
Женский, значит… дивно так… в Барсуках, когда на зимку посиделки устраивали, то и девок звали, и парней. Нет, оно все чин по чину было, для того и старух садили, чтоб глядели они за порядком. А заодно уж сказывали всякое, у любой-то бабы с десяток гишторий имеется, одна другой поучительней. Вот и говорили они, а девки шили, пряли, фасолю лузгали аль иную работу работали. И на парней поглядывали, которые тоже хороши, что в ножички играть бралися, что еще в какую забаву…
Тут же…
Еська глядит, спокойно так, будто не сомневается, что возьму этот кругляш. А мне и вправду охота, руки сами тянутся. Да и что в том плохого, ежели царица… и клаб… на саксонскую манеру… мужикам ходу нету… и посядут боярыни, может, плясовых позовут, аль скоморох, аль еще кого, чтоб развлек. Будут чаи пить и про свои дела гутарить.
И я там лишняя.
Знаю, что лишняя, но вот…
…представила, как сказываю бабке, что в столицах делала… про учебу-то не больно-то и скажешь, а вот помянуть, что видела, как сама царица крестиком шьет… аль не крестиком, но гобелену, ежель по-благородному…
…ох, права была бабка, кажучи, что дурня учить — розгу зазря тратить.

ГЛАВА 30
О том, как боярыни отдыхать изволют

В клабу «Барыня-сударыня», как то было выбито на ободочке монеты крохотнючими буковками, я собиралась со всем тщанием. А то мало ли, вдруг и вправду царицу встречу, и она, чем не шуткует Божиня, призвать меня велит, так негоже, чтоб внове пред ясные царицыны глазыньки расхристанною девкой представать.
И перебирала я наряды.
И припоминала, в чем ныне боярские дочери ходют, и понимала, что при всем старании своем мне на них не ровняться.
Я и не ровняюся, но ведь и распоследней холопке в охотку красавицею побыть, хотя ж и красоваться ей, может, только перед гусями на птичьем дворе.
Как бы там ни было, а из Акадэмии я выплыла лебедушкой, разве что тулуп овечий не больно-то с красотою увязывался. Эх, шубу бы мне рысью, какую старостихиной старшой справили… правда, рысь для нее жених добывал, рысиною шкурой и кланялся, сватая, но…
…или вон из выдры, в которой боярыня нашая разгуливает. Ох и хороша шуба, мех блискучий, теплый и не мокнет.
…батька остался б живым, верно, сумел бы иль рысь добыть, иль и вовсе снежную кошку, про которую сказывали, будто шкура у нее белая да с сизыми разводами.
Мечтать легко, но шубы от мечтаний не прибудет, и взять ея неоткудова. А пропуск мой, намагиченный, к утрецу в клаб возвернется, так что недосуг мне шубы ждать. Ничего, и без нее я хороша.
Возок я споймала легко, хотя ж и идти было недалече, но, мнится, что не ходят боярыни до этакого важного месту ножками. И я не пойду… извозчик, услышав, куды меня везьть, только сплюнул сквозь зубы.
— Драть тебя некому, девка… — пробормотал тихо.
Вот же ж…
Но к клабу довез.
Встретили меня с поклоном, пусть и не по нраву пришлася холопу, при дверях поставленному, моя шубейка. Губы поджал. Взглядом недовольным смерил с головы до самых пят, будто бы я холопка, а не он… и еще так промолвил:
— Вы уверены, что вам сюда?
Нет, уверенности у меня крепко поубавилося. Домина, в котором саксонский клаб прижился, была каменною, огроменною, заборчиком кованым огороженною. А за заборчиком энтим — фонтаны да деревья крохотные в каменных кадках. И навроде как сосна с елкою, да только той сосны — мне по колено…
Крыша на колоннах держится, камнем облицованных, а на том камне — картинки всякия.
Холоп дверь открывает, пущай и не по нраву я ему, но монету-пропуск принял. А во внутрях уж ко мне девка подскочила да принялася тулупу стягивать.
— Гляди, — я сперва-то отдавать не хотела, потому как где это видано, чтоб у людев одежу отбирали, но после заметила, как статная боярыня позволяет с себя другой девке шубу снять. Да не простую, а соболью, на плюшевом подбое. Что ж, коль она за свою не опасается, то и мне страшиться нечего. — Возверни только.
— Вернем, не переживайте, — хихикнула девка и заместо шубы протянула мне деревяшку с цифрой. — Покажете на выходе… прошу за мной.
Эта девка держалася в сторонке, но нет-нет, а поглядывала на меня с этакою хитрицей, отчего мне ох и неловко делалося. Да и сам этот клаб… снаружи — палаты, и изнутри не хуже. Куды ни глянь — ковры лежать мягонькие. На тех коврах — лавки стоять с подушечками, чтоб, ежель притомится кто, было куды присесть. И еще ширмочки шелковые, для уединения. Жаровни живым огнем полыхают. А над чашами золочеными дым ароматный подымается.
Красота.
Прислужница в залу меня привела, усадила за столик, кожаную папку протянула.
— Выбирайте, боярыня… все — за счет заведения.
— Это как?
— Столик у вас особый. И пропуск… конечно, если пожелаете частное меню…
И вторую папочку протянула.
— Как готовы будете сделать выбор, коснитесь камня.
И указала на этот самый камень, который посеред стола кривым зубом торчал.
Папки я открыла, только убедившись, что девка эта и вправду отошла… открыла в немалом предвкушении. А что, буду сказывать бабке, как не только в клабе побывала, но и в ресторации столичное. Признаюсь, что место это очень на ресторацию походило. Огроменный зал, правда, освещенный только по самому краюшку. Уж не знаю, то ли задумано оно так было, то ли денег на свечи не хватило. Оно, ежель подумать, страшенный расход кажный день палить, да не по дюжине и не по две. Как бы там ни было, за столиком моим светился камень бледноватым синим светом. Но и его, зыбкого, было доволи, чтоб меню прочесть.
Про такие места Арей только сказывал, грозился учить меня правильною ложкой есть. А я все понять не могла, как это ложка да неправильною быть может. Туточки ж глянула и обомлела: не одна она, но три штуки. И вильцы три. И ножичков…
Я руки-то было под скатерочку спрятала.
Огляделась.
Нет, никто-то на меня не пялится, не следит… вона, давешнюю боярыню за столик усаживают, креслице двигают, папочки с поклоном протягивают. А она этак лениво рученькою машет, мол, подите прочь. Меня будто бы и не примечает…
А скатерочка-то из тонюсенького полотна, да с шитьем кружевным. Такую, коль из сундуков доставать, то по праздничному дню и для гостей дорогих. День ноне был обыкновенным, до празднеств еще седмицы три оставалося… значится, гости. Я скатерочку-то тайком пощупала, и наклонилась, едва носом в шитье не вперлася, до того любопытственно мне стало, как его делали. И узор запомнить охота, дома-то вычерчу, а там, глядишь, случится минута какая, чтоб и попробовать. Если ж не случится, нашим отвезу, пущай побалуются девки шитьем на столичную манеру.
В зале ж люду прибывало.
След сказать, что был он просторен, однако же столики стояли далече один от другого, вестимо, чтоб гости друг другу не заминали. Наши-то девки все больше кучками, оно-то в тесноте, да не в обиде, но, видать, у саксонов все иначе принято.
А главное, шагах этак в трех от моего стола ступени начиналися. Невысокие, да и числом невеликим, но выходило предивно, будто посеред залу помост воздвигли, навроде тех, на которых скоморохи на ярмарках выступают. Правда, нынешний огроменный. И еще со столбами узенькими, блискучими. На ярмарках тож столбы ставят да жиром мажуть, чтоб несподручно было наверх лезть, а опосля за малую деньгу пускают, ежель кому восхочется показать удаль молодецкую. Яшка-то весною сумел взобраться и спустился с красными сапожками, бисером шитыми, дорогими… потом девки все друг на друга ревниво поглядвали, ждали, которая в сапожках выйдет. А Яшка взял да в Малиновку посватался. Ну да не о том речь. Небось, нынешние-то столбы, мало того, что железные, так еще и узенькие, как ухватиться? Поди, попробуй на них вскарабкаться.
Мне ажно любопытственно стало, неужто боярыни самолично будут?
Покосилась на соседку.
Дебела, рыхла, как и подобает знатное бабе. Два летника парчовых надела, а на плечи — шалю пуховую… ручки белые в перстнях, волосы под шапочку убраны… нет, не вскарабкаться такой на столбу…
…а слева девки молодые сидят. Я глянула и обомлела: нашие энто. Целительницы… ажно четверо… семеро, вона, за дальним столиком… и еще за одним… и за другим… да тут, небось, все собралися…
Не надо было монету энтую брать.
И идти сюда не след. Не знаю, чего измыслил Еська, но явно не извиняться станет. Новую шутку придумал боярыням на радость, а они ужо готовы смеяться.
Думают, что не вижу.
Не замечаю.
Я отвернулась, велев себе успокоиться. В конце-то концов, бить не станут, а если и станут… я приоблокотилась на столик, который, заскрипев, с места сдвинулся.
Вот и ладне.
Не люблю я драк, особливо бабьих, помнится, когда на Весенних поглядах нашие с кувальковскими девками свару затеяли, то всем селом разнимали их. Ох и было опосля… кому космы повыдергивали, кому лицо расцарапали, а одной, самой удачливой, и вовсе мало что глазу не выбили. Косенькою осталася, хотя бабка всяко правила, как умела…
Боярские-то девки, оне иначе ученые, да только, ежели чего, со столом оно мне сподручней… а пока… пока вон в папочку гляну, раз уж дали.
В первое, толстое, сафьяном красным обтянутой, листы глянцевые лежали.
…буквы знакомые. Да только вот читаю, а не разумею ничегошеньки… нет, разумею, что так съестное прозвано, и цены стоят… мамочки родные! Это ж за какую-то фуагру ажно двадцать пять рублей дерут! А консома — на десять тянет… и дешевше ничегошеньки нету.
— Извините, — давешняя девка, точно почуяв мое смятение, объявилась, — может быть, вам помочь?
Помочь?
Убрать энтое меню, чтоб глазыньки мои его не видели! Да сказать кому, что за какую-то ерундень, которой, может статься, на один зубок вовсе, беруть, как за корову дойную, не поверят!
— Настоятельно рекомендую попробовать консомэ из белых грибов…
…это с боровиками, что ль?
— Перепелок под клюквенным соусом… салат «Оливье» с паюсной икрой и раковыми шейками…
…семьдесят два рубля!
— Весьма хорош террин из утки и фуа-гра…
Я захлопнула меню. Это же ж… это же ж состояние спустить можно, один раз поевши… а у меня состояния нетуть.
— …морской гребешок с миндальным пюре…
Собралась я возвернуть меню девке, да только вспомнила вдруг, чего она мне говорила…
— Погодь, — я положила руки на кожаную папку, — стало быть, сие за бесплатно?
Девка так улыбнулась, снисходительно.
— Ужин входит в стоимость пригласительного, как и вино. Рекомендую легкое фризское…
И сколько ж тогда Еська за этот самый пригласительный вывалил? Думать страшное… а с другое стороны, раз надо мною шутку шутить собралися, то надобно с этого свое удовольствие поиметь.
— Хорошо… — Я папочку девке протянула. — Тогда пускай несут все.
— Все?
Я кивнула.
— Раз входит в стоимость…
И ручкою так махнула, как та барыня, которая сидела, развалясь, ложкою в миске ковырялась да на помосту поглядывала.
— Х-хорошо… н-но особое меню оплачивается отдельно, — уточнила девка, прежде чем сгинуть.
Особое? Ах да… я уж и позабыла.
Открыла.
Всего-то с полдюжины страничек. На кажной кружевно так, с завитушками выведено по имени. А ниже цифирь стоит. Неужто цена?
Веселый азарин за три тысячи рублев?
Это как думать, они чего, азарина мне запекут? Я так живенько представила, как волокут мне серебряную подносу, на которой Кирей лежит, яблоками мочеными заваленный. А одно, для красоты пущей, в рот запихано. Из ушей кисточки укропу торчат…
Я аж головой помотала, видение прогоняя. Небось, пусть и нелюди азаре, да только мнится мне, что не стали бы их саксонцы есть. Да и поди, докажи клиенту, что его азарин всенепременно веселым был. А норманн, за которого просили уже четыре тысячи, отчаянным. Имелись еще и саксонец, фриз и даже арап. За него ажно десять вывалить надобно было, оно и ясно, арапы в наших краях — зверь редкий…
Спросить, что ли… да неловко. Засмеют. Небось, кажный тут ведает, что за меню такое. Боярыня развалилась на подушках, листает, пальчик наслюнявив, и вздыхает томно над каждою страницей. Мучится, стало быть, выбором… а мне и мучиться нечего.
Нету у меня таких от деньжищ.
А были б, всяко нашла б им иное применение.
Меню я закрыла и убрала в стороночку, благо несли уж заказанную мною снедь… а как несли, на талерочках парпоровых, расписных. Талерочки огромные, а снеди той — горсточка, красиво разложена по всей талерочке, да только ж глядишь на нее и не ведаешь, какой вилкой собирать-то. Подай бабка аль я гостям этакую красотень, долго опосля говорили б, что мы аль бедныя, аль жадныя…
Тут же ж, выходит, порядок такой…
Нет, не спорю, что вкусно оно. Не сразу, но решилася я попробовать… вилочкою подцепила чегой-то этакого, непонятного, и в рот сунула.
И кисло. И сладко. И на зубах похрустываеть… а другой комочек аккурат что печенка гусиная, только без горечи. Признаюся, увлеклась я. И на Еську злости поутратила, когда еще выпадет этак, с душою, посидеть?
Вино принесли, цельный кувшин, только мне оно не понравилося. Кислятина, что сок перебродивший, хотя ж и не яблыневый.
Я и не заметила, признаться, когда свечи погасли. Очнулася уже впотьмах. Огляделась… мамочки родные, ни одного огонечку, окромя камней, в столы вмурованных. Те-то светились, но слабо… и отчегой-то вспомнилося мне болото нашее, а еще бабкины гиштории про проклятый клад и огоньки блуждающие. А и вправду, похоже… хотя ж пахнеть не болотом, но съестным и еще духмяными водами, которые боярыни на себя лили щедро, порою так щедро, что от щедрот этих дыхалку перемыкало.
Додумать не успела, потому как взвыли в высях не то рога, не то трубы, да так громко, что я вилку выронила. А на гудение их полыхнули жаровни, на помосте выставленные. Добре полыхнули, до самого потолку… правда, пламя опало, рассыпалось мелкою искрой.

ГЛАВА 31
И внове о забавах боярских

Красиво.
Небось, без магика не обошлося, обыкновенное пламя этак себя не ведеть.
Зато трубы смолкли, и застучали барабаны. Дробненько так, будто гороху кто сыпанул. Затренькали гусли, точней, это я попервости решила, что гусли энто, но опосля увидела девку за предивным инструментом, навроде как рога огромнючие, а помеж ними струны натянуты. Девка струны щиплет, да споро так, руки только и летают… я аж про консому, которая обыкновенным супцом оказалася, позабыла.
Пламя ж полыхнуло зеленью.
Присело.
И вновь взвилося тонкими хлыстами. Ох и красиво ж было! Наша-то боярыня, когда сыну народины справляла, тож магика наняла, чтоб гостей всякими чудесами порадовал. Конечно, простой люд никто не звал, но и не гнал с опушечки, а оттудова, хотя ж не все, но многое видать было. Я вот помнила огненные цветы, что на небе ночном распускалися… красиво, да… только мнится мне, что нынешняя работа — куда сложней, нежели цветы огненные.
Тоньше.
Я-то, хотя ж в магической науке дай Божиня, чтоб на мизинчик смыслила, а все поняла — чем меньше заклятье, тем сложней с ним управиться. Огненного шара и я сотворю, а вот чай в чашке горячим удержать, как то наставник делает, не сумею.
Додумать не успела, как смолк дивный инструмент. Барабаны же застучали дробней прежнего. И на помосту выскочил человек.
Я аж взвизгнула с переполоху. Да и не только я, боярыни заверещали тоненько. Иные хлопали… а я глядела и пыталась уразуметь, что за чудной такой скоморох? В костюме азарском… штаны широкие, шелковые, поясом прихваченные, да только какие-то… не такие штаны.
В огне блестять.
Переливаются при каждом шаге. Жилетка, на голое тело накинутая, стеклярусом сияет, а лицо маскою скрыто. Ох и жуткая же рожа! Глядеть и то страх! Глаза выпученные. Нос широкий. Из него дым идет. В пасти раззявленной клыки видны… а изо лба роги подымаются, да такие, каких, небось, не у каждого быка сыщешь.
Азарин меж тем присел.
Огляделся, руку к глазам приставивши… задом повернулся, и я вновку охнула… это ж кто парню этак портки подрал-то? Вся задница видна… а он ею еще и вихляет.
Ох срам-то…
А мужик на карачки встал, зад оттопыривши, и затрясся.
Барабаны загудели… боярыни захлопали… мамочки родные, это что ж то деется?
Мужичок подскочил и кубарем покатился со ступеней, будто бы ему пинка дали… я бы от дала, потому как негоже сурьезному мужику так себя вести. Он же ж в штаны свои драные вцепился да и рванул под свист бабский… штаны и развалились.
Небось, вовсе тканина гнилою была, ежели так… а он штанинами над головою машет, задом виляет, что девка лядащая… видала я таких, Божиня спаси и помилуй души их пропащие… штанину скомкал, боярыне бросил. Я уж подумала, что быть беде, потому как где это видано, чтоб в боярыню важную драными портками швырялися? Однако же боярыня кричать не стала.
И розгами не грозилась.
Напротив, портки подхватила, прижала к груди, уставилася… и я уставилася, потому как любопытственно стало… ох, ты ж, бабка моя, сколько на свете пожила, а, небось, этакого не видала… ноги голые, мосластые…
Не на ноги боярыня глядела.
А я… что я, видала я голых мужиков, вона, кажную неделю из баньки до речки сигають, и ничего-то в том нету грешного. Жрец наш тоже так говорит, дескать, Божиня людей сотворила, а ея творения есть святы. Правда, добавляет, что тело — энто храм, который держать надо в уважении и порядке. Но не в том суть… в общем, голым мужиком меня было не напугать.
Да только ежели голым.
Наши мужики под портками споднее носют, тут уж у кого супружница как сошьет, помнится, одного году все Барсуки веселилися, когда мельничиха зятю поднесла споднее из своей старой сукенки шитое, с незабудками, стало быть… а он и принял. Поди не прими, когда этакая тещенька обиду затаит и мало с тое обиды не покажется. Однако одно дело сподние штаны в незабудках, и совсем иное — этакая штукенция, которую на себя нонешний развеселый азарин напялил.
Гляжу и дивлюся.
Сзаду будто две веревочки перекрещенные, перевитые, а спереду… красненькое чегой-то мотыляется. Пригляделася… ох ты ж… и смех, и грех… зверь-элефант, про которого нам Милослава сказывала… с носом длинным, чтоб хозяйствие упрятать куда было, и с ушами. Я ажно задумалась, на кой ляд уши? Для красоты или он туда тоже чего-нить засовывает?
А пока думала, азарин этот к столику моему подобрался и, этак хитренько глянув сквозь прорези в маске, на краешек сел, потянулся, будто бы спросонья…
— Хорошо сидишь, девица… — промурлыкал он и пальцем по щеке провел.
А палец-то склизкий.
И сам он… нет, я не щупала, но вот… шкура темная, только не такая темная, как у Кирея, а обыкновенная, мужики нашие этак к концу лета загорают. Правда, руками да шеями, а энтот ровнехонько. Сверху, для блеску пущего, стало быть, маслицем помазался.
Я наклонилась и понюхала.
Ружами пахнеть, но еще и так, знакомо, льняным семенем. А я-то льняное масло давненько искала, да все хорошего, такого, чтоб для себя взять, не попадалось.
— Нравлюсь? — поинтересовался азарин и маску скинул.
Тьфу ты… мужик, а что баба… лицо кругленькое, гладенькое.
Щечки пухлястые, будто у младенчика. Носик курносенький. Глаза синие, да еще и подмалеванные.
Нет, гулящих девок я не видала, а чтоб вот мужик гулящий… расскажи о таком — не поверят.
— Для тебя, красавица и за так станцую… — Он со столика моего сполз, пальцем чегой-то с тарелки сковырнул и мне энтим пальцем в лицо тыц.
Еле увернулася…
— Попробуй, красавица… — и говорит так с придыханием.
— Спасибо, — отвечаю, — я уже наелася…
Он ухмыльнулся и пальчик облизал. Жадно так… его что, не кормят туточки?
— Какая ты… — И на столике разлегся, угрем промеж тарелок, заерзал на брюхе, ко мне подползая. — Забавная…
Очи закатывает, а я не на очи гляжу, а на задницу его и веревочки, которые в этую задницу впилися. Вот неужто удобственно так ходить? Ежели летом, тогда, может, еще и ничего, не жарко… небось, под портками ветерок обдуваеть, не даеть коже запреть, но ныне зима. Этак и отморозить все хозяйствие недолго.
Как потом жениться?
Азарин же энтот, в котором азарского было еще меньше, чем во мне княжеского, за ручку меня цапнул и лобызать, да с придыханием. А после и вовсе пальцы лизнул… точно, голодный… от рук-то, небось, съестным пахнет. Я руку высвободила и тарелочку к нему подвинула. Не то с фуагрою, не то еще с какой-то штуковиной хитроназванною.
— На, — говорю, — покушай, бедолажный…
Он нахмурился.
— Я не ела… так, с краешку сковырнула…
Нахмурился еще больше и со стола скатился, чтобы, зад оттопыривши, на колени мне плюхнуться. Ручками шею обвил, приник…
— Пойдем, красавица, в нумера… — дыхнул мне в самое ухо. — Я тебе кое-что покажу…
А сам глазки потупил.
Уставился на свое, этое… элефантом прикрытое… и тут-то до меня дошло. Вот оно как… и вправду, гулящий мужик, азарин развеселый за три тысячи рублей золотых… диво заморское, саксонское выучки, кобелиной породы… и Еська хорош… знал ведь, не мог не знать.
А я…
Дура, как есть…
— Спасибо, — ответила, его с коленок спихнуть пытаясь, да только разве спихнешь? Вцепился, что клещ в загривок собачий, и губы тянет, целоваться, значит…
Я его легонечко пальцем в бок ткнула, как наставник учил, азарин враз целоваться передумал. Скривился. Зашипел.
— Не шали, — сказала я и пальцы потерла.
А маслице-то хорошее…
— Ч-чего? — просипел азарин, за бок держась, будто бы я его наскрозь проткнула.
— Маслице, говорю, хорошее. Почем брал?

— М-маслице, значит, хорошее… — Арей всхлипнул и, закрыв лицо руками, сполз со стула. — П-почем брал…
Его плечи мелко вздрагивали, я даже испужалась, что довела своею гишторией до слез, но Арей тоненько всхлипнул, а после расхохотался.
Он смеялся громко, открыто.
И мне самой делалось смешно, особенно когда вспоминала я вытянутую физию того азарина, и то, как он вздрогнул, когда я поднялася с ним на руках. Небось, решил, что прям в кабинету и унесу? Аль еще куда, где сотворю глумление страшное над белым его телом?
Была у меня мысля пужануть, но передумала.
Глянула на девок наших, что платочками рты зажимали, не то со страху, не то со смеху, сплюнула и прямиком к столу боярыни двинулася. Коль ей портки рваные по душе пришлися, глядишь, и этим недоразуменьицем, в меня вцепившимся, не побрезгует.
Азарин заверещал тонюсенько, аккурат как девка, которой подол задрали, я ж его на столик бухнула, посередочке меж консомой и фуагрой.
Только талерочки звякнули.
— Берите, — сказала я, руки бедолаги отцепляя. Он же, только глянул в набеленное боярыни лицо, и присмирел мигом. А что, сблизу это лицо грозным было, небось, этакое хозяйки все холопы боятся. И туточки брови она сдвинула.
Рученькою по столу хлопнула.
— Сидеть!
Ажно у меня коленки подкосилися, азарин же ж, который со столика сползти тихонечко хотел, и вовсе сник.
— Звать как? — спросила боярыня, пальчиками ягоду с миски подцепляя.
— М-миколка…
— Миколка, — голос ее сделался мягок. — Открой ротик, Миколка… хороший ты мой…
Он и открыл, и ягоду проглотил, не жуя… дале я глядеть не стала, хотя ж барабаны вновку зазвенели. А чего глядеть? Чего я там не нагляделась? Сраму столичного? Да я без него как-нибудь проживу. Домой возверталась знервованная до краю.
И Арея повстречала.
А вот теперь вместе смеемся, а на душе с того легко-легко…
— Скажи мне, что с этим паскудником делать-то? — спросила я, отсмеявшися. — Не успокоится ж… чего ему неймется?
Поймать бы да оттаскать за уши, да только таскали уже, и не раз, и не два. Не сподмогло. Да и натура Еськина неспокойная к битию привычна. Иначе надобно, а как — не знаю…
— Ему… не ему неймется, а боярыне Гордане, которой уж очень охота за царевича замуж…
— А я при чем?
Арей с полу поднялся одним текучим движением. Сел на табурет, пряника, так и недоеденного, взял.
— А ты… ты, Зослава, при всем. Сама посуди, учишься не на целительницу, как девкам положено. Рядом с царевичем денно и нощно…
— Нощно я рядом с подушкою своей.
Тоже мне удумал про девку этакое говорить!
— Ладно, только денно, но близко. Так близко, как никто из дочерей боярских, а им же в охотку. Евстигнея спасла, царицыну благодарность получила, а еще и держишься так, будто бы им ровня. Думаешь, это не злит?
Я пожала плечами. Может, оно и так, да только я ту Гордану и не упомню… много их, а я одна.
— Вспоминай. Волос темный, глаз светлый. Еще в синее рядится обыкновенно…
Вспомнила. Смутно, но вспомнила такую…
— Единственная дочка боярина Неждана, который в совете по левую цареву руку сидит. А заодно уж старая Велимиры вражиня… обеим на трон охота.
— Не обеим…
— Это как?
Пришлось Арею говорить про ту беседу с Велимирой, а заодно уж и про Лойко, и про многие иные вещи, которые ноне были мне непонятны.
— Дурное затевается. — Арей подобрался. Но пряник доел. Вот и где он, спрашивается, ходит, что вечно голоден? В столовой всем еды хватает, да и Хозяин голодных в доме своем не потерпит, хоть сухарика, да приволочеть с кухни.
— Это я уж и без тебя поняла, — я махнула рукою, что толку думать, ежели думы мои далеконьки от правды. Ничего-то я в игрищах боярских не разумею, а потому и нечего пыжиться.
— Уйти бы тебе…
— Куда?
— Да хоть куда, пока поутихнет…
Э нет, не для того я в Акадэмию перлася, чтоб тепериче от собственное тени шарахаться. Училася и буду учиться, выйдет из меня воителка какая — не знаю, поглядьма. Но отступиться — не отступлюся.
И Арей вздохнул только.
— Смотри, выходит, что с Велимирой ты беседу вела, Гордана знает. Вот только о чем тот разговор был, то навряд ли. Сомневаюсь, чтобы Велимира с заклятой подруженькой откровенничала. И ты не стала.
Он крошки со скатерти подбирал и в рот кидал.
— Что она могла подумать? Что Велимира через тебя за царевичами следит. Все ж ты ближе всех к ним. Конечно, это тоже повод… странно, что она перекупить тебя не попыталась. Но с другой стороны, она слишком горда, чтобы с холопками якшаться… извини.
Я не обидчива.
Да и Гордану эту разом припомнила, что ходит осторожненько, что по ледочку осеннему. Ручки расставивши, глядючи на всех свысока. И девок простых завидя, кривится. Не она ли обмолвилася, что давно пора Акадэмию для всякого сброду прикрыть… и что папеньке о том отписала… только, верно, пользы с того письмеца не вышло.
— А вот Еську настращать на дурное дело, тут много не надо… заодно уж присмотреться…
— К Еське?
— Для начала к нему, а там… влюбленные за языком обычно не следят…
— Еська?!
Он — и влюбленный? В кого? Неужто в Гордану эту… ох ты ж лихо-лишенько… было б в кого…
— Но ты в одном права… бить Еську — дело дурное. Иначе попробуем…

ГЛАВА 32
О делах насущных и чистоте телесное

Седмица минула, а там еще одна, приближая дни к зимнему Перехлестью. А время то мутное, ежели не смутное. Перед Перехлестьем-то, когда солнце на убыль идет, тает силами, мертвый мир близится, как никогда.
И оттого спешат хозяйки опару ставить.
Пекут блинцы круглые, мажут маслицем да ставят у ступеней. Авось да ступит на порог тень знакомая… правда, над тем же порогом вешают ветви рябиновые да подковы, потому как теням в дом всяким заглядывать случается.
На Перехлестье девки плетут нитяные поясочки, связывая со своею судьбою долюшку суженого. Или вот зерно заговаривают, чтобы по весне сыпануть на нужное подворье, надеясь, что прорастет оно, а с ним и любовь, или на воде гадают, на пару…
В бане…
И бабка моя приговаривает, что в энти дни всяк слово становится особым.
Иные-то и зелья варят приворотные, но то уж грех великий, потому как неможно чужой разум застить да воли человека лишать.
В Акадэмии близости празднества не ощущалося.
Все как всегда, разве что наставник лютует паче прежнего. Да и не он один. Кажный норовит побольше знаниев в головы студиозусов впихнуть, и оттого головы эти гудят со страшною силой. Мне он боле родные Барсуки не снятся, все болей чертежи Люцианы Береславовны да звери земель дальних, по которым к концу недели обещали нам работу проверочную устроить… и к ним — заклятья малосильные, простого плетения… и дорожка… и наставник, который пальцем грозился, потому как вновь бегла я вполсилы, тряским бегом.
Только коса по заднице и хлопала.
Неудивительно, что с этакое учебы я разом про Еську и забыла. Да тут не то что про охальника энтого, тут свое имя запамятовать недолго. Царевичи и сами бледными ходили с недосыпу, Лойко Жучень и тот поутратил прежнее спеси, Игнат вовсе сник, а Кирей убавил пылу. Один Илья в науках был, что рыба в воде.
Учил.
И поучал. Он хороший хлопец, негордый. И как увидел, что маюся я с заклятием щита первое ступени — вот не выходило у меня пальцы так выкрутить, чтоб этот щит держался, у меня ж пальцы обыкновенные, а не без костей, как у некоторых, — так и сподмогнул.
Объяснил, значится, что и как.
А Лойко только и буркнул:
— Нашел, перед кем распинаться. Если она элементарное освоить не способна, то и делать ей тут нечего.
Как обидно мне стало… не способная? Может, оно и так, а может, что и иначе. Вона, как Илья объяснил, так и способная стала. А Люциана Береславовна, небось, до объяснениев не снисходит. Цедит сквозь зубы, что в книгах, мол, все ясно сказано. Ага… может, ежели кого с младенческих годочков учили, чем третья позиция от второй верхней отличается, оно и понятно, да только у меня подобных наставников не имелося…
И да, страшно, потому как прав Лойко.
Ныне все простое, и хлопцы на раз справляются, а я… я кажный день мучаюся, пыхчу, кручу руки и так, и этак, а оно через раз выходит, да и то криво. А как оно дальше будет, когда настоящая наука пойдеть? Ох, не сдюжу я… или сдюжу?
Видать, мысли сии на моей физии явственно проступили, коль Ильюша вздохнул и ответил:
— Ты не прав, мой друг.
Он говорил редко, уж не знаю, нравом ли был молчалив, аль опасался лишнего слова сказать ненароком, да только каждое было золотом.
— Чего? — Лойко нахмурился, он-то в последние седмицы мрачен ходил, недоволен, не ведая, на кого недовольствие сие выплеснуть.
— Того, что нам с Зославой еще учиться…
— Нет, если ее отчислят.
— Для отчисления нет причин. — Илья разминал пальцы, и то диво, были они тонкими, белыми, будто девичьими, хотя ж никто не посмел бы в лицо сказать боярину такое. А плетения у него выходили знатными, его и Фрол Аксютович, заглянувший как-то будто бы по делу, похвалил, сказал, что выучка чуется. — У Зославы очень высокий потенциал…
Повыше, нежели у Лойко, и дело дивное, мне сие было донельзя приятственно, хоть в чем-то да уела я боярина. А он лишь зубами скрипнул, не знаючи, чего ответить.
— Поэтому, если и вправду возникнут проблемы, то назначат дополнительные занятия.
Он говорил о том спокойно, равнодушно даже.
А я разом успокоилася. Не прогонят… вот Илье верю, что не прогонят… Лойко ж выругался. А ругался он знатно, с душою. И выходит, что крепко душе этой я поперек стала.
— У нас с тобой есть преимущество, однако гордиться здесь совершенно нечем, — Илья пальцы сложил… первая позиция?
Или вторая верхняя?
Божиня милосердная… их всего четыре, а я запомнить не могу! Нет, по картинкам-то помню, а вот чтобы так и самою… скрутить мизинчик к большому, а средний выставить… да, первая. Ежели подогнуть, то была бы вторая нижняя. А коль безымянный крючочком согнувши отвесть, то вторая верхняя.
Умаюся, пока выучу.
— Заслуга в том наших учителей.
— И охота тебе, Ильюшка… — Лойко хотел добавить еще чего-то, навряд ли доброго, да только рукой махнул, мол, делайте, чего вам надобно.
— Нам с ней учиться. Это первое. И не только учиться, нам и практику вместе проходить. А там всякое случается…
— Думаешь…
Илья плечами пожал. Вот и любопытственно, вроде бы и при мне говорили, и языка я разумела, а все одно ничего не поняла.
— Уж больно случай удобный… Зослава, не растопыривай пальцы так широко. Аккуратней… вот смотри…
Он руки встряхнул.
— Начинай с основы… первая позиция… правильно, пальцы держи плотно. Представь, что ты камушек зажимаешь…
— На, — Лойко камушек и протянул, махонький, с горошину. А к нему еще два. — Засунь здесь и здесь, не позволяй вывалиться…
И надо же, диво, говорил не сквозь зубы, а почти нормально. С камнями оно и вправду легше пошло, я только и думала об том, как эти камни не выронить. А они еще и скользкими оказалися…
— Это самое простое, детское упражнение, — сказал Илья, когда Лойко ушел. — На самом деле ничего тут нет сложного. Надо лишь руки поставить. Это как на клавикордах играть. Сначала мучишься, пока руки к инструменту привыкнут, а потом уже не думаешь, они сами собою работают.
Что такое клавикорды, я спрашивать постеснялася, решит, что я совсем дикая.
— Ты с камушками ходи. Неделя-другая, и привыкнешь. Потом и вовсе на уровень рефлексов станет.
— Чего?
— Ничего, Зослава… научишься.
Научусь, тут я ему поверила. И осмелевши — вот перед Ильею я робела, незнамо отчего, он-то со мною завсегда вежливый был, — спросила:
— А чего на практике будет?
— Может статься, что и ничего не будет, — ответил он, выплетая узор, каковой я сама, мыслится, никогда-то плести не научуся. Глядеть на то интересно, пальцы шевелятся, выводят одну фигуру за другою, и ежель приглядется, иным, особым манером, то и видны становятся полупрозрачные нити силы. И сам узор, тонкий да красоты дивное. — Отправимся в какое-нибудь село захудалое, поживем там месяцок, погоняем крыс и лесную нежить, если еще будет она… а потом назад.
— А может статься…
— А может статься, что в местных лесах не только нежить ждать нас будет. Но ты, Зослава, не бери в голову… это я так…
Ага. И так, и этак, и чуется мне, что будет энта самая практика развеселою. До того развеселою, что как бы вусмерть не увеселиться. Ну да мое-то дело малое — учиться, пока учат. Глядишь, и выйдет чего… коль доживу.

С Еською же вышло так…
…мыльни нашие, общежитиевские, в подвалах устроены были. И ходили туда все, не глядючи на звание, потому как в комнатах, будь ты хоть самою важною боярынею, стояли лишь тазы с кувшинами. А в тазу, конечно, помыться можно, да только удовольствия от того мытия не будеть. То ли дело мыльни. Я этакой роскоши и в старостиной бане не видывала, а уж ее-то всем миром ставили.
Но туточки…
Полы мозаичные, да теплые такие, прям как солнцем гретые. Хозяин-то сказывал, что не солнцем вовсе — водою, которая из подземных, сокрытых источников по трубам подымается. Она-то и в купальни идет, и ручейками из тех же труб льется, ежель краник открыть. И я по первости все боялася, что скончится вода этая, аккурат как намылюся, вот и будет смеху, а после пообвыкла. Боярыни наши-то, хоть и драли носы — не по чину им мыться с девками простыми, — а в купальни заглядывали. Иные-то и вовсе сидели подолгу. Намажутся медами аль кашею овсяной, волосы репейным маслом натрут, чтоб пышны стали да густы, обернутся полотенчиками, в грязи целебной извазюканными, да лежат себе на каменных лавках, дремлють.
И с того им красоты прибывает.
Ну, мне так сказано было, да скрозь зубы, когда спросить осмелилася… а еще советовано не мешать иным, благородного происхождения людям, отдыхать. Мол, для таких, как я, мыльни ночами открытые. Я того слухать не стала, сплю я ночами…
Но не об том речь вовсе, а о Еське.
Мыльни, стало быть, для девок по правую руку от лествицы расположенные, а мужчинские — по левую. И Хозяева строго за порядком следять, потому как случались охотники за девками да подглядеть, но не тут-то было. Сунется какой охальник к дверям, а оне не отворятся.
Нечего.
Буде злится и упорствие проявлять, так еще и по лбу приложить могут. А то и вовсе выглянет из стены Хозяин да выскажется по-свойму, и с того у иных уши отнималися вовсе.
Аль чирье по лицу выскоквало.
И еще какая беда случалася… главное, что волшба-то эта мелкая, но зловредного свойства, с нею не кажный целитель управится. Оно-то и верно, в доме своем Хозяин — хозяин и есть.
Оттого и никто не сумел понять, какою ж это макарой Еська в женской мыльне оказался. И главное, сам-то опосля клялся, твердил, будто бы представления и малого не имеет, как оно вышло.
Но тогда…
Я аккурат по лествице спускалася да пальцы все крутила, силясь Лойковы камушки не выронить. На первой-то позиции выходило, а вот уже со второй, про третью не кажучи, пальцы мои становилися дубовыми. И камушки падали. Я уж и так их, и этак, а они, подлючие, знай себе выскоквають…
Тут-то дверь и отворилася.
Да как отворилася, едва меня по лбу не приложивши. А из-за двери… сперва-то я решила, что девка эта наполохалась. Хозяин, он порой пошутить любит, вона за дверью-то визжали-верещали на все лады. Может, мыша пустил, может, жабу в купальню, а может, еще чего удумал.
Главное, девку энту я споймала… а уж после сообразила, что не такая какая-то девка.
Здоровая больно.
Плечи широченные, бледные, но мышцою играют. А главное, что стриженая коротко… рыжая… стоит, головою мотает, глаза треть…
— Еська? — От уж кого встретить и не чаялось. Оне, конечно, человек с придурью, но вот чтоб охальничать, так того за ним не видела. А оно вона как…
Я и отступила… и полотенчико протянула, потому как негоже человеку в людных местах ходить, срам не прикрывши.
— Ты… — Он отряхнулся.
И лицо отер.
А лицо это побелело, ажно серым стало. Глаза кровью налилися, самого перекривило аж. Стоит. Полотенчико мое тискает, дышит сипло… и я стою.
Так и пялимся один на другого.
И сказать бы чего надобно, да только мову заняло. Дышим…
Бабы в мыльне верещать, и дверь хлопнула… от той двери Еська и отскочил, полотенчиком моим заслоняясь. А полотенчико этое, которое бабка еще вышивала, невеликим было, цельного мужика, хоть и лядащего, за ним не укроешь.
— Тут он! — взвизгнули, да так, что хоть уши пальцами затыкай. А следом в Еську полетел кувшин да глиняный. Еська от кувшина-то уклонился, а он, о стену ударившися, разлетелся мелкими осколочками, варом плеснул…
А вот чобот девичий в Еську попал…
…и другой кувшинчик, с ружовым маслицем, которым боярыни опосля омовением телеса свои мазали для духмяности и белизны особое… кувшинчик этот парпоровый аккурат в лоб и угодил.
Но ничего, от масла ототрется. А ежель нет, побудет пару деньков духмяным да белым, от энтого здоровью вреда не будеть, польза одна.
— Бей его, девоньки! — раздался рев.
И Еська попятился к лестнице.
— Беги. — Я встала перед дверью и плечиком ее придавила. А то ж с девок станется… девки-то, оне только с виду хилые, небось, слышала я, как в Яцуках мужичка одного вениками до полусмерти забили за то, что в баньке подглядывал. Оне-то, конечно, не боярского роду были, да только мнится мне, что с нонешней знатности Еське малое облегчение выйдет. Без веников, глядишь, вусмерть не забьют, да и все одно позору не оберется. Отговаривать меня он не стал, полотенчико подхватил, маслице смахнул да и поскакал по ступенькам… а я дверь попридержала.
Били в нее.
Пихали.
Говорили матерно, а то и прокленами…
— Охолоните, — велела я, когда вовсе нехорошие слова пошли. Оно-то как бываеть? Злость злостию, да иная на дурные дела людев толкает, за которые после и совестно, и страшно, потому как кажное такое дело свою ж душу мучит. — Ушел он…
За дверью попритихли.
— А ты кто будешь? — раздался строгий голос, сразу ясно — боярская дочь вопрошает.
— Зослава я…
— Открой дверь, Зослава.
— А дурить не станете?
— Да за кого ты…
Но, видать, одернули боярыню сотоварки, потому как стихло. Чуяла я, что шебуршатся, шепчутся, совет, стало быть, держат.
— Открой, — велел уже иной голос.
Что ж, Еська-то ушел, и держать девок в мыльнях мне резону не было. Мне бы и самой искупаться, а то несеть опосля спортивной-то залы, что от коня запаленного.
Ну иль кобылы.
Открыла.
И вошла… в мыльнях было душно, сладко пахло травами и маслами, пожалуй, ажно занадто пахло и травами, и маслами. У меня от энтих запахов в носу засвербело…
Чихнула.
И вновь.
А боярыни расселися по лавкам, в полотенчики укутались, иные на волосах навертели башнями будто. Лица сметаною намазаны, аль творогом, аль еще чем, да только густенько-густенько, так, что и не разглядеть, кто перед тобою. И смешно, и страшно… небось, встретишь этакую раскрасавицу впотьмах, то и сердце из грудев от переполоху выскочит.
— Чего тебе надобно, девка? — спросила одна, в полотенчике лазоревом, да звездами шитом. Гордану я по голосу узнала.
А еще по взгляду надменному.
От этакого взгляда сразу в коленях слабина появляется, и спина сама собою гнется, чтоб пресветлое да милосердной поклону отвесить. Только я над своею спиною хозяйка.
И кланяться не стану.
— Того, чего и всем. Помыться.
Скривилася она.
И сказать чего-то хотела, да только соседушка ейная этак локотком под бок пихнула и зашептала на ухо… нет, я могла б послушать, чего она там нашептывает, да только нет за мною обыкновения в чужие разговоры лезти.
Скинула сарафан.
И споднее на крючок повесила. Косу распустила.
Боярыни следили за мною. И до того на наших с бабкою курей похожими были, что я с трудом смех сдержала. Оно-то не простят, ежели засмеюсь, хорошо, что про курей не знають. А что? Те вон тоже беленькие, посядуть рядочками в курятнике да друг на дружку зыркають желтыми глазами. Когда ж раскудахчутся, то и вовсе спасу немашечки.
Уж в самой мыльне, когда воду пустить сподобилася, то и услышала.
— …не дури, Гордана… все, что ни делается, оно и к лучшему… представь, если б ты и дальше с ним, как с равным…
— …я думала, что он…
— …с такой-то спиной? Висельник, небось, а то и вовсе… где только подобрали…
Вода текла по волосам, по плечам, смывая и грязь, и усталость, и мысли дурные… ласковая она, что руки материны… теплая… так бы и стоять вечность, ни о чем не думая.
Да не позволила.
Принесла вот разговор чужой.
Что мне с нею делать-то?
Забыть?
О ком оне… Горданушка с ее злостию, которую не смыть и самою горячей водой, потому как злость сия от души идет, а душа… не хочу я Гордане в глаза глядеть, страшуся, чего увижу. И подруженькам ее… и наверное, не дар это, проклятие… зря вот наставник баит, что силою этой я управлять должна.
А может, и не зря.
Ежели совладаю, то смогу по своему хотению в людей глядеть. Аль не глядеть.
…но Еська не висельник… небось, с висельником царица не стала бы нянькаться… а что спина… обыкновенная спина… широкая да полосатая, в шрамах белых, косых… такие бывают, когда порют кого-то, да не розгою, а хлыстом…
…и крепко ему тогда досталося…
…от кого?
Не мое дело, но… их же совсем детьми царица собрала, и стало быть… а дите хлыстом… как вусмерть не умучили?
Чудом, не иначе…
— И чего делать будешь? — голосок у Горданиной подруженьки тонкий, звонкий… аккурат что ручеек, который по камням пробирается.
— Тоже мне проблема. Другого найду…

ГЛАВА 33,
где речь идет о делах сердешных и магических

С того случая Еську, конечно, наказали. Нет, не розгою, хотя ж находилися такие, которые говаривали, что в нонешнем разе только розга и сподобится до Еськиного розуму дойти, но Фрол Аксютович по-свойму порешил.
На конюшни сослал.
На две седмицы.
И оно-то, навроде, ничего страшного в том не было, да вот… вышло все криво. Пускай и не было в том моей вины, а все ж…
В столовой я задержалася, признаюся, что есть за мною грех чревоугодия, как-то наш жрец говаривал, правда, повторяя, будто бы кровь моя иного, нежели у людей, рациону требует, да только оба мы знали, что требовать — одно, а себе попустительствовать — иное. Вот каша — это да, это для нужд телесных, а булки с вишнею да медом — уже попустительство полное. И мне бы, волюшку в кулак собравши, от булок тех отказаться, а я… села чаевничать, и так мне хорошо сиделось.
Думалось.
О гостинчиках вот думалось, которые я для своих справлю. Нитки там, скатерочку… шалик для бабки… и бусы для Станьки, у нее-то, небось, красивых бус нету, а девке охота, даром что сирота горькая… и еще думала про орехи медовые, кофий да мак, который в столице был сладехонек…
Про шнурок узорчатый, который для Арея связала… примет ли?
Кирей вот…
И остальным надобно подарки делать, потому как принято на Перехлестье обменьваться. В Барсуках-то повелося, хотя ж бы мелочь какую, петушка на палочке, а соседу-приятелю поднесть должон, иначе не будет тебе удачи в новым годе, обойдет она и дом, и семью сотнею дорожек, и хорошо, коль по этим дорожкам беды к тебе не выведет…
— Да как ты смеешь? — От этакого визгу ажно в ушах зазвенело, особливо в левом. Я и пальцу засунула, проверяя, целое ли оно.
Ухо было целым.
Я и повернулася на крик. А кто б не повернулся.
Боярыня Гордана в синем убранстве была диво до чего хороша. Волосы лентами переплела, на голову шапочку бархатную да с перышком возложила. С шапочки энтой на глаза будто бы сеточка серебряная спускалась, ноне такое в великое моде…
Сама бела, стало быть, не сеточка, боярыня.
Губки поджала.
Бровки сдвинула сурово.
И глядить этак, с прохладцею. А перед нею Еська стоит.
Прямой, что оглоблину проглотимши. Ажно выше сделался. И белый весь… страшно глядеть… цветочки сжимает, стало быть, принес боярыне своей, да только энтот дар ей не в радость.
— Гордана…
Я не услышала — по губам прочла, до того тихо сказано сие было… а боярыня только плечиком точеным дернула.
— Что-то ты нагл стал, холоп, без меры… — Рученькой белой махнула, этак мух отгоняют. — Ежели смеешь имя мое произносить.
И подбородочек подняла.
Проплыла мимо…
— Стало быть, — Еська схватил боярыню за рукав отрезной, — не мил я тебе больше?
— Ты?
— Я. Или забыла, Горданушка, как… говорила… что говорила…
— Забыла, — ласково ответила она. — И тебе советую. Потому как, если вдруг не забудешь, то батюшке отпишусь. Не дело это, когда холопы боярской дочери шагу ступить не дозволяют… и про то в Правде, помнится, писано, что ежели холоп какой нанесет оскорбление деве роду боярского словом аль взглядом, то и пороть его надобно на лобном месте, пока вся шкура не слезет…
Она говорила это, в глаза глядючи, и от каждого словечка, что падали камнями в пруд, удовольствие имела, и было то для меня странно.
Страшно.
Еська же рукав не выпустил.
— А если он и коснуться посмеет, то и вовсе до смерти…
Пальцы разжались, и шелк темно-синий сам выскользнул, шкурою скользкою змеиной, перелинявшей.
— Ты меня обманул, — сказала Гордана и цветочки взяла.
Повертела.
Да и под ноги бросила.
— Чем же? — Еськин голос был тих и страшен, этак тихо становится перед грозою, когда небо еще светло, а все одно чуется, что вот-вот проломит его первая молния. — Я никогда не говорил, что я царевич… если тебе он нужен.
А то кто ж еще?
— Ты должен был сказать, кто ты есть…
И ушла.
Он же так и остался.
Стоит.
Покачивается. В плечи себе вцепился, да так, что руки побелели. И сам белый-белый…
Я встала, булки булками, да… неладное с человеком деется.
— Видела? — Он ко мне и не повернулся.
— Видела, — согласилась я. — И слышала…
— Ты… с мыльней этой… я ведь точно знаю, куда шел… и тут вдруг… — Он попытался усмехнуться, да только усмешка та кривою вышла.
— Не я, Божининой милостью клянусь.
Арей… больше некому… небось, подговорил Хозяина, а тот и рад был бы помочь, тоже все переживал за меня…
— Какая теперь разница. — Он пальцы разжал. — Небось, все уже знают…
Я кивнула. Знают… Гордана не из тех, которые молчать будут, да и подруженьки ее, и выходит, что отныне быть Еське серед царевичевых людей, да наособицу.
— Ну и…
Еська добавил пару слов покрепче, таких, за которые бабка, случалось, за уши меня драла…
И ушел.

Дорогая моя бабушка, Ефросинья Аникеевна, премного отрадно мне было прочесть, что все-то у вас ладится…

Письмо из Барсуков я упрятала в коробочку, из тех, Киреевых, расписных, к иным письмам, которые хранила да перечитывала едва ль не кажный день. Наизусть вона выучила…

…и что со здоровьицем вашиим сподмогла Божиня.

…ежели сие, конечно, бабка написала не для того, чтоб меня суспокоить, с нее-то станется. Но ничего, вскорости свидимся, тамока и погляжу, как оно на самым-то деле.

…конечно, печалит меня, что не сумеете вы предстать пред моими очами на родительском дню, как сие водится в Акадэмии, да только, мыслею я, что не одна я такая. Многие ж со студиозусов — не местечковые, небось, ихним родичам до столицы ехать далеченько. А у кого и близко, то и не каждый сподобится семействие свое оставить за-ради этакого визиту. Есть и такие, у кого родичи там, аль иные близкие люди, и вовсе невольные…

Я вздохнула и перо отложила.
Вновь не о том пишу. Арей вон говорит, что будто бы я — человек, настроению подвластный, сиречь, чего моей левое пятке восхочется, то и творю. Правда, про пятки я не совсем поняла. Пятки — они пятки и есть, чего им хотеться-то может? Небось, только того, чтоб не мозолились.
Да только выходит, ежели ему верить, нету у меня нужное сосредоточенности. И вот вновь, взялася про родительский день сказывать, а выходит, что про иных людев, до которых, ежель разобраться, то мне и дела нету.
Кто и когда родительский день придумал, сие я не ведаю, да так повелося, что перед самою неделькою Перехлестья открываются вороты Акадэмии не только для студиозусов аль магиков, но и для всех, кому восхочется побывать внутрях. И по обычаю в первый-то день родичей пущають. А уж на другой — горожане идуть, желаючи на магиков поглядеть и иные какие чудеса, коии, им мнится, туточки в превеликом множестве сокрыты.
А для родичей студиозусы представления всякие устрайвають, навроде ярмарочных, только в зале. И кажному охота умением своим похвастать…
Правда, первую курсу до того не пущають. Нам наставник так и сказал:
— Успеется.
Лойко насупился, небось, охота ему было перед батюшкою выступить, показать столпу водяную, которую он делать научился. И столпа этая ровнехонькою выходила, что твоя колонна. Наставник, уж на что на похвалу скупой, а и тут сказал, что, мол, давненько такое работы не видывал.
Нет, с волшбою у нас выходило как-никак… я вот огненного шара сотворить могла, правда, раз через два, зато полог мой — спасибо Илье-боярину за подмогу — выходил раз от раза крепше. У самого-то Ильи все, за что возьмется, легко получалось, и не скажешь, что силенок у него немного. Игнат, тот с землею ладил, на зов его всякое семя откликалось, да только собою боярин крепко недоволен был. Оно-то и верно, земля — это для целительниц хорошо, аль для стихийников. Они земляную волну поднять способные, каковая половину войска вражьего накроет, а другую половину — земля трещиною проглотит, как о том летопись про Мамуй-хана сказывает. А у Игната чего? Дерева растут, да и только… это не по-воинску. Вот и пыжится, силится иные части силы своей пользовать. Благо, наставник про то ж говорит, мол, не стихийники мы, чтоб на одной силе замыкаться, потому и повинны худо-бедно, но с каждою частию силы своей ладить.
Вот про худо-бедно, это он правильно сказал.
И худо.
И бедно… вона, тою седмицею повел нас Архип Полуэктович на полигону, показал, как стихийники учатся. Ох и нагляделися!
Столпы водяные?
Да цельные дома, аль шали, кружевного хитрого витья, правда, сие витие, когда падаеть, режет и дерева, и землю, будто бы ножом. А когда б под этакую шаль человека попасть угораздило б? Огневики тоже радые силой похвастать… и катались огненные волны от края до края полигона, оставляя землю черную, выжженную, разбивался о них ветер. А порой не разбивался, но резал, будто бы ножом. И глядеть на сие было жутко. После и земля пошла горбами, выплеснула тонкие хлысты корней, которые норовили магиков опутать, утянуть в раззявленные земляные рты, схоронить заживо…
— Все разглядели? — поинтересовался Архип Полуэктович. Он-то на пригорочке сидел, ноженьки под себя подогнувши, спокойненько так, былиночку вона еще жевал.
— И мы так сможем? — Лойко ажно приплясывал, небось, охота ему была водяною шалею вражье войско порубить.
Кирей молчал.
Царевичи держалися наособицу.
— Не сможем, — заместо Архипа Полуэктовича ответил Илья. — Они стихийники. А у стихийников сила монополярна, то есть почти полностью сосредоточена в одной сфере или стихии. С одной стороны, благодаря резонансу они получают невероятные способности к контролю над своей стихией, с другой, за пределами ее они фактически беспомощны.
— Хорошо говоришь, Ильюша, — похвалил Архип Полуэктович и былинку в зубы сунул. — Вы так не сможете. А вам и не надобно. Ваше дело — не воевать, а защищать. И потому надобно вам знать не то, как построить огненный шквал, а что сделать, чтобы под этим шквалом уцелеть.
— И что? — не выдержал Игнат, который изо всех сил старался сотворить в земле трещину, но пока выходила лишь кротовья нора, а из нее крысиным хвостом торчал корешок.
— А ничего, — Архип Полуэктович поднялся. — Вам — только бежать да надеяться, что у огневика этого ресурс невелик. Стихийники, конечно, силу большую имеют, да только и тратится она быстро. А потому самое верное — измотать… только и тут с умом надобно. Скажем, от ветром вам огненную стену не проломить, силенок не хватит на этакий ветер. А вот родничок на пути вывести, на то многое не надобно…
— И что, остановит? — поинтересовался Илья.
— Нет, если, конечно, не случится этому родничку в критической точке открыться. Но такое везение раз в сотню лет выпадает. Однако вода — стихия противоборствующая, иного вектора, если помните, о чем я говорю…
Как не помнить, ежели оные вектора, разными цветами вычерченные, мне во снах снилися. Особливо один запомнился, про тое, как я нашую коровушку расписываю, да все кистями колонковыми, но нумеру неверного…
Жуть.
— Так вот, опять же, если в ваших головах пустых… особенно, Лойко, в твоей… мне порой кажется, что эта голова тебе дана исключительно для того, чтобы шапку носить… но вдруг да чудо случилось, и в ней задержалась такая простая мысль, что любая магия — это прежде всего силовая схема. И как в любой схеме, в ней важно равновесие… вот…
Он вытащил из шальвар колоду.
Листы расписные, не гадальные, а аккурат те, какие мне случалось видать на ярмарках у зазывал, сидят оне на перепутьях, да перекидывают пред собою, приглашают сыграть на малую денежку, авось и случится за нею небывалое везение? И находилися дурни, которые в энто везение верили.
Правда, играть Архип Полуэктович не стал.
Он на травку сел, ножки перекрестил и листы домиком поставил.
— Самое простое заклинание. Обрушить его сложно, — он ткнул пальцем в листы, домик покачнулся, а все одно устоял. — На этом уровне обычно действуют исключительно силой. У кого ее больше, тот и выдюжит… а вот теперь…
Рядом встал еще один домик. И Архип Полуэктович возложил наверх лист, а на лист — третий домик…
— Заклинание второго порядка… основание его по-прежнему крепко, но вот вершина, которая и есть визуальный образ силы, уже более уязвима…
Дальше он строил молча.
Наши посели. Лойко бочком, будто бы ему вовсе не интересно было, чегой там наставник вытворяет, царевичи рядком, Кирей близенько… как-то ажно занадто близенько… и еще подвинулся.
Эт он вскоре на колени мне взопрется.
Я нахмурилась…
— А вот, скажем, заклинание пятого или даже шестого уровня, та же огненная стена… или сеть рыбака… или ветряные плети…
Дом из размалеванных листов был в половину роста Архипа Полуэктовича, и гляделся, конечно, красиво, я такого прежде не видывала, да вот…
— По сути своей, это сложная схема. А чем схема сложнее, тем больше в ней критических точек, которые способны эту схему обрушить. И конечно, если вы попробуете силой на силу, то вам надо будет создать нечто подобное, но вот если с умом подойти…
Архип Полуэктович потянул лист из середины.
— Вот ваш родничок… а вот что сотворит он с гипотетической стеной…
Дом из листов закачался, а после и обрушился.
— Конечно, пример грубый. Хороший стихийник удержит схему, но на это понадобятся время и силы. Времени немного, а вот сил такая магия требует прилично. И потому редко кто из них вот, — он махнул на полигон, посеред которого вырос земляной вал, ощетинившийся вековыми соснами, — будет баловаться ею в настоящем бою. Проще создать сотню огненных шаров, которые противник если и выбьет, то не все, нежели одну стену…
— Тогда зачем? — Евстигней подал голос.
— Затем, чтобы уметь. Мало ли, какая оказия случится… да и порой всякая нужда бывает. Скажем, пожар лесной остановить, как в прошлом году. Стену на стену послали… или вот вал перед городом вырастить, или ветром ветер отсечь. Вы, бестолочи, только о войне и горазды думать. А магия, она для многого годна…
Архип Полуэктович собирал свои листы, а я… я вот думала, что магик энтот, который земляную валу сотворил, а на нем дерева вырастил, небось, не одно поле поднять мог бы. А сеть водяная… это ж, ежели в засуху, то цельное спасение… и с огнем, ежели управиться, то это ж любой пал унять можно… а оне воевать.
— Свободны, — махнул рукой Архип Полуэктович. И сам ушел. А я вот осталася, сидела, глядела на то, как огонь с водою сходятся в бою, и шипят, плюются паром. С пригорочка-то все видать хорошо… и то, как пыжатся магики один перед другим, гонют, что огненные волны, что водяные, да только… пустое это…

ГЛАВА 34
Об откровениях

— В степи маги рождаются нечасто, — Кирей тоже не ушел, а может, возвернулся, да только неохота мне было о нем думать. — И все больше огненные. Мы от огня пошли, и поэтому, наверное… степь такое место… там от малейшей искры все полыхнуть способно.
На огонь он глядел… с печалью?
— Иногда еще появляются те, кто с ветром говорит… с землей — редко… их ценят особо. А уж если воду слышат… в степи воды мало, это здесь родники переплелись, куда ни ткни, а откроется, там же…
— Помнишь?
— Помню… я ж не таким дитем был, чтобы все забыть.
Из спекшейся земли, черной, страшной, пробился огненный цветок. Я, открыв рта — ну очень уж сие удивительно было! — глядела, как вырастает тонюсенький стебелек, как пухнет на нем бутон цветочный, наливается опасной краснотой, как лопает, раскрывая лепестки.
— Я первое время привыкнуть не мог, что воду можно тратить без оглядки. Моются каждый день… бани ваши… и обливаются… а еще озера… столько воды и разом… в доме моего отца имелся пруд с золотыми рыбками, и это было роскошью.
Кирей глядел на цветок, но навряд ли видел.
— По весне в степи идут дожди. Не такие, как у вас… воды вдруг становится много, ею и дышат, и задыхаются. Старые каналы наполняются водой. Реки разливаются… это странное время. Мне рядом с водой неудобно. Слабею…
Огненный цветок покачивался на ветру.
— А потом все прекращается. Степь оживает… короткая весна, но… если бы ты видела, до чего красиво там становится…
— Тоскуешь?
— По степи? Пожалуй, что да… вроде и привык уже… у вас тоже неплохо. Сперва, конечно… сложно было. Мы все были на том поле.
Сказал и смолк.
А огненный цветок разлетелся искрами, погас, будто и не было его.
— Так ты ж… — хотела сказать, что Кирей-то в те годы дитем был горьким, мало меня старше, но промолчала. Еще обидится. Но азарин и сам понял.
— Я был сыном авара, князя, если по-вашему. Тогда еще просто авара… и уже сидел в седле. И невесту мне присмотрели… и никто бы не понял, если бы я остался дома.
— Сколько…
— Двенадцать. Я сам себя полагал взрослым… я знал, что наследником рожден. И когда-нибудь буду править землями нашего рода… даже если бы появились еще сыновья… отец любил мою мать. И пока она была жива, не приводил в дом других женщин. Я был не старшим. Я был единственным…
Кирей лег на землю.
И не холодно ему-то?
Мне вона и в тулупе морозит, хотя тоже великого ума, ежель расселася. Чай, не лето на дворе…
— Он брал меня на Совет… говорили, что даже когда я в колыбельке лежал, все одно брал, чтобы привыкал. Слушал. Учился. А подрос когда, то и вовсе по-взрослому… сажал перед собой на кошму. Давал в руки серебряную плетку, и Советники кланялись…
…а теперь, стало быть, Советники эти, которые кланялись, спят и видят, как бы избавиться от неугодного наследника. Или не эти, но иные, правда, с того Кирею не велика разница.
— Я слушал, о чем говорили. А после и сам говорил, когда понимал, что есть чего сказать… но не думай, что я только и делал, что на кошме сидел.
— Замерзнешь.
Я поднялась и стряхнула с тулупа не снег, а грязь, темную, примороженную. Она цеплялась за овечий волос, забивалась, и откуда-то я знала, что, подтаяв, эта грязюка и завоняется.
Мертвая земля смердит не хуже мертвого человека.
А на полигоне она давно уже не была живою.
— Отогреешь? — поинтересовался Кирей и хитро так глянул.
— Ага… скажи еще, чтоб в баньке попарила…
— И от баньки не откажусь.
Вот же ж… ни стыда, ни совести, одни роги торчат.
— Меня учили быть не только правителем, но и воином. Никто не потерпит над собой авара, не способного палаш в руке удержать. К двенадцати у меня была своя сотня… как я мог остаться дома?
Не знаю.
У отца вот сотни не было.
И дед, если и сидел где, то только на лавке в старостином доме, там тож советы устрайвали, когда случалось, скажем, поля общинные делить, аль рядиться, кому и за кем нонешним годом колейку на пастьбу гнать. Оно, может, вопросы не зело важные, а все одно…
— Отец велел не высовываться…
— А ты…
— Мне было двенадцать. У меня была сотня, конь. И уверенность, что люди — слабые, никчемные существа… — Кирей потер переносицу, а я увидела шрам на ней, тонюсенький, едва-едва заметный. — Мне думалось, что они-то и первого удара не сдержат… а потом… это походило на безумие… это и было безумием. Красное небо. Красная земля. Железо… огонь вот… когда такая волна идет, люди сгорают не сразу… они кричат, и так страшно. Я по ночам до сих пор слышу, как…
Кирей побелел.
Сев, он стиснул голову руками.
— Я там потерялся… не понять, где свои, где чужие… уже рубишь налево и направо, потому как, стоит опустить палаш, промедлить чутка, и зарубят тебя… конь не летит. Бредет, проваливается в землю… или уже болото… там крови столько пролилось, что развезло… пот глаза застилает. Кто-то кого-то зовет… кто-то смеется, что безумный… стонут… и меня выбили-таки… наверное, отец все же хорошо меня учил, если я продержался до вечера. А может, свезло. Везение разным бывает. Главное, что я продержался… а потом вот в голову прилетело… очнулся уже среди ваших. Живой… поломанный крепко, но живой… думал, сразу прирежут, ан нет…
Не прирезали.
А ведь и вправду могли бы… сколько наших там слегло? Сколько же осталось, живых да пораненых, озлобленных, потому как кровь пролитая завсегда злобит. И вздернуть бы им Кирея, на копья поднять иль еще какую учинить расправу, но ведь живой…
— Целителя привели даже… перевязали. Напоили… а потом… лихорадка началась. Все же потоптали меня хорошенько. Мне бы к предвечному огню вернуться, но нет, выжил… и узнал, что мы замирились… и я стал залогом мира. Не только я, но тогда я думал исключительно о себе…
Он поднялся легко, вот сидел.
Вот уже стоит, отряхивается.
— Отец тогда еще приехал повидаться. Своих целителей привез… рабов, чтобы при свите… сундуки… золото… коня мне подарил… я на того коня через год сесть сумел только. Да… не важно. Пришел ко мне в шатер… тогда уж из загона, в котором нас держали, в шатер перенесли… он вошел и сказал, что…
Кирей тряхнул головой, и черная коса его рассыпалась-разметалась.
— Мой сыновний долг подчиниться. И не только сыновний… многие из наших полегли там. И если людям захочется вычистить степи, то мы не сумеем удержаться. Мир нужен всем. А я — условие мира. Точнее, не только я, но тогда я думал исключительно о себе… обидно было. Я ведь и вправду надеялся, что отец просто заплатит выкуп, и я вернусь домой. Героем вернусь. Раны заживут, и все пойдет как прежде, а тут вот… я останусь среди людей, и как надолго — не понятно… и что я буду делать, тоже непонятно… а отец только и уговаривает, чтобы я терпения набрался, чтобы не позорил его и весь наш род… мы всегда блюли данное слово… и выходит, что слово дал он, а держать его мне… и это тоже…
Снег пошел.
На полигоне давно уже все стихло, и черная земля затянулась седоватыми шрамами луж. Вода ведь не ушла, она, искореженная магией, тоже была мертва.
И воздух.
Дышалось тяжко, только я не замечала того, пока снег не пошел.
— Вот и повезли меня в почетное гостевание… на подводе… не помню дороги, поили меня какой-то дрянью, все будто в тумане… потом снова лихорадка… мне бы помереть… теперь я понимаю, что отец очень на это надеялся, а я взял и выжил.
Кирей раскрыл ладонь, и снежинки садились на нее.
Не таяли.
— Первое-то время и вставать сам не мог… поднимали, водили… кормили с ложечки… нянчились, что с дитем. Злило то… и наши… другие наши… азары слабости не прощают…
Белые снежинки на смуглой коже.
И я гляжу на них и думаю… гадаю… со свитой он, конечно, был, а все одно нашие кругом. И не уберегла бы свита… небось, случись мне в то время рядышком оказаться… скажем, серед прислуги, то неужто упустила бы случай этакий?
— Трогать меня не трогали… смеялись только… говорили, что зря я просто не помру… а я ж не мог, просто… а потом мою охрану отослали. И царица явилась, сказала, что одному царевичу самое место рядом с другим… так я узнал, что мой отец стал каганом. А я, стало быть, особо ценным… гостем.
Кривая усмешка.
И не верится мне, что вот этот Кирей, который тут стоит, со мною рядышком, и вправду был тем, другим, о котором сказывает.
Поломанный? Больной? Не про него это… и мальчишкой его не вижу. Наши-то хлопцы о двенадцатом годе коровам хвосты крутят… нет, отцам помогают, конечно, но до взрослое работы никто их не пустит, а этот…
— Меня перевезли. И охрану сменили, И всю свиту… тут-то я и выздоравливать начал, — Кирей шрам потрогал. — Царица ваша — мудрая женщина. Я ей жизнью обязан.
Глянул на меня, этак, сверху вниз, но серьезно, без насмешки.
— Она своих целителей ко мне привезла. Тут-то и выяснилось, что травили меня… потихоньку… понемногу… оно ж, если бы умер, то никто бы отцу моему не посмел претензию предъявить. Поломанный, после лихорадки… чему удивляться? Разве что тому, что выжил.
— Кто…
— Отец, — спокойно ответил Кирей.
Я и не нашлася, чего сказать. Это ж как можно родного сына…
— Сейчас у него семеро сыновей. — Кирей отвернулся и снежинки с ладоней смахнул. — От трех жен. И каждый желает наследовать. Но есть я… меня он сам прилюдно назвал наследником, правда, когда еще был всего-навсего аваром, однако от слова своего отступиться не может. Если бы я умер, всем стало бы проще. Но я жив. Благодаря царице… не скажу, что с царевичами мы подружились сразу… и что вообще это можно назвать дружбой. Первый год мы с трудом выносили друг друга. Я, как поправился немного, сбежать пытался… ловили… наказывали… я снова сбегал… дрался… бил и бывал бит. Потом как-то пообвыклись… а от отца пришло письмо, что у меня появился брат.
Кирей потер ладонь.
— Бумага оказалась ядом пропитана… и человек, который посажен был письма читать, умер. Это меня и спасло… мне показали и это письмо, и человека, и тогда, наверное, я и начал думать.
Сказал и замолчал.
А я… я тут про письмецо недописанное вспомнила… и про то, как бабкиных посланиев жду с нетерпением великим, и про то, как каждое читаю да перечитываю… и небось, я-то на своей земле, не в полоне, а все одно тоскую…
И ежели б вздумалось кому душегубствие учинить, то чего проще…
— Меня пытались убить не раз и не два. И снова попытаются. Я жив лишь потому, что удобен царице… без ее помощи мне не стать каганом.
— А ты хочешь?
— Нет, — просто ответил Кирей, — но жить я хочу, а в покое меня не оставят. Братья мои пока еще молоды, и если будут править, то точно не они, а те, кто за кошмой станет. Или вот Совет… им всегда хотелось настоящей власти. Правда, есть и те, кто не слишком рад этой власти… или опять же, захочет возвыситься, поддержав правильного кагана… людям выгодна наша война. И да, будь у меня выбор, я бы исчез. Но я дал царице слово, что буду беречь ее сыновей. А мое слово — это единственное, что у меня осталось. И еще голова.
Голова упомянутая сидела на плечах крепко.
Вона, роги поблескивали, будто маслом намазанные… а может, и вправду намазанные? Девки-то волосы всяким полощут, так, может, и для рогов надобно? Если за волосом не ходить, то он сечься начнет.
А рог?
Расслоится, как с брыжухинскою коровой сие было?
— А чтобы голову эту сохранить, мне твоя помощь надобна. — Кирей рог пальчиком почесал, а меня прям свербело невмочно спросить, мажет он их чем, аль примочки ставит, аль еще какая хитрость имеется. У нашей-то Пеструхи с рогами все ладно, да мало ли, как оно еще повернется.
Но спросила я иное.
— И чем я тебе, Кирей-ильбек, помочь могу?
— Выходи за меня замуж!

ГЛАВА 35
О делах минулых и нынешних

— Чего?!
От же ж… холера ясная! Нет, кажная девка, небось, мечтает, чтоб к ей царевич посватался, и Кирей, ежель разобраться, самый оный царевич и есть. С конем, правда, не белое масти, но и вороной хорош.
И собою весь распрекрасен… не конь, то есть не только конь.
Да вот…
— Зославушка…
И руки свое ко мне тянет, обниматься, стало быть.
— Не шали. — По руке я шлепнула и обомлела во внутрях. Оно-то не кажный день царевичи к простым девкам сватаются, и уж тем более не кажный день их сии девки по рукам бьють. А и за дело! У меня, может, душа тонкая, трепетная — такую по книгам Ареевым девке иметь пристало — и я с того предложения ошашела вся!
Кирей не обиделся, рассмеялся громко. И смеялся аж до слез, а слезы те рукавом вытер.
Довела мужика.
Ему и так от жизни досталось, а я тут еще носом кручу… замуж ведь хотела?
Хотела.
И хочу.
Но не за азарина же ж! Это ж…
— Послушай, Кирей-ильбек. — Я собрала в себе всю политесность, какая только в грудях вместилася, а небось пихал Арей оную политесность знатно, книгами своими придавливая да лекциями про тое, как надобно себя девке держать. Оно-то, конечно, в моей голове да и иных местах сия наука ненадолго задерживалась, да кой-чего осталося. Прежде-то я просто сказала б, чего думаю. А теперь от думаю, чего б сказать, чтоб Кирея не забидеть. — Ты, конечно, жених видный…
— Но тебе не по вкусу?
Спрашивает и глядит этак хитровато. Вот… задумал он чегой-то, морда азарская, а чего — не соображу…
— Не выйдет у нас с тобой семьи.
— Отчего ж? Не хорош?
И повернулся медленно, одним бочком стал, другим, аккурат что холоп, которого на продажу вывели… правда, стати у него не холопские. И держится иначе.
— Кругом хорош. Особливо сзаду.
— Почему сзаду? — Он ажно растерялся.
— Не знаю. Но сзаду мне больше хорош, нежели спереду…
— Ладно. Тогда… не знатен?
— Мыслю, что ты более знатен, нежели вся наша дума боярская разом…
Хмыкнул, но по лицу видать — довольный, что козел, до капусты добравшийся… ох, неспроста он этую беседу завел.
— Тогда недостаточно богат?
— Молчи ужо. — Я только рукою махнула. За его подарки одныя всю усадебку нашее боярыни купить можно, да еще и останется. — Но… ты ж царевич азарский. А я — девка простая… как жить-то станем? Меня в степи свои увезешь? Так я там не сумею, мне там тяжко будет, ежели и вправду все, как ты баишь… как иные бают… чтоб ни лесов, ни рек, ни озерцов. И земля чужая.
Кивнул он, серьезным разом сделавшись.
— Да и то… ваши-то девки, сам сказывал, тихие да покорные, на женское половине живуть да с нее носу не кажуть. А я так не сумею. И других подле своего мужа терпеть не стану…
А то взяли манеру, одной женки им мало, надобно вторую, третью, а еще наложницов… дескать, от богов ихних так заповедано.
— Да и то, какое с меня смирение?
— Никакого, — с усмешкой произнес Кирей. — Но это если в степи… а как тут останемся?
— При Акадэмии?
— К тебе вернемся…
Ох ты ж, бестолочь рогатая… ко мне… это в Барсуки, что ль? Я только представила, как Кирей на жеребчике своем да в Барсуки въезжает, так сразу в грудях защемило.
— Нельзя тебе… азарин ты, Кирей-ильбек… а наши люди… у многих на том поле родичи осталися… а есть и такие, которые помнят, как оно было, когда ваши в набег ходили…
— Не примут?
Если б так оно…
— И проклянут, и на вилы подымут, не поглядят, что мир давно уж. Оно-то в столицах, может, и мир, да Барсуки — местечко глухое.
Спалят ночью, и после поди, дознайся, с чего оно вышло… поговаривали, правда, шепоточком, что этак, лет сто тому, сгорел в старой бане боярыни приказчик, дурного, лютого норову человечишко, на которого иной управы сыскать не вышло. Оно-то, может, и сам сгорел… виноватых не сыскали. Порешили всем селом, будто бы несчастный случай с ним приключился. Так и отписались.
Не хочу я, чтоб и с Киреем оно…
— Хорошо, — подумав, сказал Кирей. — Но замуж ты за меня все одно выходи.
Вот же ж упертый!
А он под ручку меня взял.
— А теперь, Зослава, поговорим серьезно…
Ага, а до того мы, значится, шутки шутковали!
— Но для начала…
Знаки он чертил пальцем, прямо на черной земле. И вспыхивали те красным пламенем. И круг, им сотворенный, я видела, полупрозрачные стены, будто из огня сотканные.
— Так оно спокойней будет… видишь ли, Зослава, мне и вправду нужна твоя помощь. В тот день собирались убить не только Евстигнея.
Я только глазами моргала.
Это ж как одно с другим ладится? То он про жизню свою рассказывает, то замуж зовет, то вот тепериче об том происшествии, об котором, небось, все и позабыли ужо.
— Есть у нас одна слабость… мы оба, как это выразиться, ценим женскую красоту…
— Бабники, стало быть.
— Зослава!
Чего сразу Зослава? Как есть бабники… вона, боярыни нашее сынок старшой, сказывали, тож из этаких, из ценителей был… бывало, как заявится, так прям и начинает ценить… нет, насильничать никого не насильничал, наши дуры и самые рады были. А что, боярин молодой, красивый и обходительный. И на подарки не скупится, да только… пустая была та любовь, короткая, что цвет яблоневый.
Сення с одной, завтра с другой…
…ныне об этом-то только и помнили.
— Иногда мы устраиваем что-то вроде… соревнования… Зослава!
А я чего?
Я ж упреждала, что кроткости во мне нету! И смирения! И прочьих бабьих достоинствов! Это ему еще свезло, что я без дрына, а то ж от души перетянула б. А камнем… от камня он увернулся, но я другим запустила.
Соревнования у них!
Небось, из шкуры вон лезуть, перед девками красуясь, друг перед другом хвостами трясуть, петухи обскубанные… басни про любовь сказывают…
Мерзко это.
Сколько девок на слезы изошлися, когда энтая любовь неземная вдруг поисчезла.
— Зослава! — Кирей в стороночку отклонился. — Прекрати, пожалуйста… я понимаю, что это некрасиво, но…
— Некрасиво?!
Да я сама одну такую дуру знала, которая из любви в петлю кинулася… и спасли, чудом, не иначе… но все одно душа перекореженною осталася.
— Да я раскаиваюсь! Честно! Я… я никогда никого… не обижал никого!
Кирей присел…
— Успокойся уже… я ж только рассказывать начал…
Успокоюся, его правда. Но забыть…
— Зослава. — Кирей отступил к самое прозрачное черте. — Ты же взрослая разумная женщина… ну да, я поступал непорядочно, только…
Смолк, верно, сообразивши, что нечего ему добавить.
Его правда: непорядочно.
И нет тут оправданий.
— Я больше не буду, клянусь своим именем. — Кирей руку к груди прижал. — И мне действительно стыдно, что…
Я махнула рукой.
Ну его… козел — он козел и есть, даром что рогатый… а я тут распиналася, чтоб нежные его чувства отказом не задеть.
— В тот день мы с Евстигнеем оба получили приглашение от одной… особы, которая прежде… скажем так, не снисходила до нас… то есть это мы уже потом сообразили, что оба… тогда-то я в комнате обнаружил записку.
Кирей покосился на меня.
А я чего?
Камней в круге больше не осталось, да и… схлынуло. Отпустило. Правая бабка в том, что гневаюся я скоро, да и остываю быстро.
— Меня приглашали… не к ней, естественно… но были комнаты, где…
Ну да, не на сеновалу ж им идти, сеновалов, поди, в Акадэмии немашечки.
— И мне еще показалось странным, что здесь… не в городе… и вообще… прежде-то она в мою сторону и не глядела, а тут вдруг… и время… средь бела дня… у нее как раз занятия…
Кирей от черты отступил.
— А ты и расписание выучил?
— Так получилось. В общем, я удивился, когда записку эту получил… а потом… видишь ли, Зослава, этого вы еще не проходили, но… ваша магия не совсем стандартно на нас действует.
— Это как?
— Скажем, если я под огненную волну попаду, то сгорю. В воде утону. Плетью ветряной голову снесут… и так далее, а вот более тонкие воздействия, к примеру, привороты… я испытал огромное желание немедленно пойти на эту встречу. Настолько сильное желание, что это само по себе было… неправильно. Тогда… признаюсь, я решил, что это дурная шутка… царевичи порой любят что-то этакое… и я не пошел.
— Этакое?
— Ну… однажды я так в бане попался. Просидел до утра в компании козы и кузнеца нашего, который решил, что я этой козы… домогаться стану… — Кирей хмыкнул. — У них весьма… странное чувство юмора.
Уж я-то думаю.
Мнится, случались с Киреем шутки куда как веселые… хотя сомневаюся я, что он этие шуточки спокойно сносил.
— Я просто не пошел. Принуждение было слабым, даже не принуждение, а… легкая такая паутинка. Заклинание само пустяшное, от него и человек отмахнется. Обычно торговцы такое используют, чтобы покупателей к себе расположить. Но на бумагу нанесли пару капель эликсира с веретянкой. А он усиливает любое воздействие. Интересное, к слову, сочетание вышло. Будь я человеком, и сомнений не возникло бы в том, надо ли идти…
У Евстигнея, стало быть, не возникло.
— А потом уже взрывы эти случились… дым… и мертвая магия. Об этом не скажут, но Евстигней еле отошел. Его почти до дна выпили, и если бы остался там, погиб бы… несчастный случай… или покушение на убийство, ели принять во внимание, что мой бестолковый родственник в это дело влез по уши… были бы рога, самолично отшиб бы.
— Ты…
— У каждой магии свой запах. И да, люди в большинстве своем его не воспринимают, я — дело другое…
— Ты сразу…
Кирей кивнул.
— От него разило, как… ему повезло, что никто, кроме меня, этим запахом не заинтересовался. Если бы хоть кто-то… если бы на секунду… снять слепок сложно, но возможно. Со всех — это нереально, а вот чтобы подозрение подтвердить… он не соображал, когда лез…
— Он не собирался никого убивать.
— Надеюсь. Если бы я подумал, что собирался…
— Выдал бы?
— Лично свернул бы шею, — спокойно ответил Кирей, и я ему поверила. А он же, заложивши руки за спину, аккурат как Архип Полуэктович делать любит-с, правда, на сем сходство всяческое заканчивалося, к превеликое моей радости, ибо лысым я Кирея не представляла, продолжил: — Мой бестолковый родич мало того, что едва сам голову не потерял, так еще и моей рисковать изволил. А я ее не для того столько лет берег, чтобы по чужой дури лишиться.
Ой, мутно все… что вода в старом озере, про которое точнехонько ведомо, что вот-вот выродится оно болотом. Помню, мы с бабкою еще по клюкву туда ходили, ибо была она на редкость крупною, кислою до оскомины. Самое оно на капусту квашену.
Я тем разом до озера добралася, хотя ж бережки у него топкие, ненадежные. Идешь, и под ногами земля ходуном ходить. Потому как землицы-то там и нетути, только мох да коренья, меж собою сплевшиеся. Так мне бабка казала, но не мешалася, позволила до краю дойти, глянуть в темные воды. Издаля-то они мне мерещилися черными, что сажа. А сблизу — темные, мутные… гляди, хоть ты глаза все выгляди, а ничегошеньки, окромя этой мути, не увидишь.
Так и тут.
Один говорит, другой, третий… и вроде ж правдиво усе, да только ясности не прибавляется. Аль дело не в них, а во мне самой? В розуме, который не годный для этаких ось хитростев?
— Евстигней выжил чудом. Он это понимает. И полагаю, весьма тебе благодарен… — Кирей почесал рог, левый. Неужто свербит? Вот оно, когда в теле свербение случается, особливо в пятках, то жуть, до чего неудобственно… а роги как свербеть могут? — Да и остальные тоже, хотя…
Смолк.
Вздохнул.
— Не обижайся, Зослава, просто… все это весьма подозрительно. Такая ситуация… спасение чудесное… и получается, что он тебе жизнью обязан…
— Чего?!
Я аж задохнулася от обиды.
Выходит, что они… думали они, будто это я дымов напустила? Письмецо написала, чтоб Евстигнея… и после спасла… ага, небось, полагала, будто бы он на мне женится во благодарность, и я царицею стану… ну или боярынею.
Тьфу.
— Погоди, Зослава. Не серчай. — Кирей перехватил меня, не позволив выйти из круга. — Когда живешь… это сложно рассказать на словах, просто поверь… тяжело, когда не знаешь, кому верить. Когда любой человек, близкий или просто случайно встреченный, может оказаться твоим убийцей. Их ведь тоже постоянно… как-то в бане заперли, будто случайно. Едва не угорели все… и я с ними… у меня тогда стихийный выплеск случился, и сгорела баня. А после уже оказалось, что это старый дядька, который еще царя ростил… верили ему, как себе. Еду травили не по разу и не по два… усадьбу палили… а как-то Егор в лесу девочку нашел, двенадцать годков ей было… заблудилась. Прикипела к нему, не оторвать. И он к ней… и остальные. Она и вправду чудесной была… баловали ее, как умели… а она нам обереги плела… правда, потом выяснилось, что с проклятьем… тогда первым Егоза слег…
— Кто?
— Восемь их было, — спокойно ответил Кирей. — Ельгу отравила нянька… а вот Егоза от того проклятья ушел… она же до последнего денька у постели сидела, за ручку держала… плакала… сердце разрывалось, до чего плакала. Думали, что Егоза черную лихоманку подхватил, но когда следом и Еська слег, тогда уж царица магика прислала, а тот… никто из нас верить не хотел, пока он ее обереги на нее же не повесил… как она кричала… и проклинала нас всех…
Страшно.
И не врет.
Чую, что не врет… и в глаза глядеть не надобно, чтобы тоску чужую из них вытянуть. Дар мой берендеев то ли крепнет, то ли попросту до краев болью наполнилася душа Киреева, оттого и слышу я ясно горе то, горевшее, да не перегоревшее в угли.
И девочку вижу.
Не девочку — девицу в нарядном красном убранстве… хороша она, синеглазая, светлокосая… и ветерок ленты из этих кос тянет, забавляется. А девица смеется, и так, что от смеха этого становится легко-легко… вот она глядит лукаво, будто бы искоса…
…скоро заневестишься… как станем женихов выпроваживать…
…а на кой мне женихи, когда вы есть…
— И ведь сама-то… ведьмина внучка, потомственная… из тех, которым настоящее слово ведомо. Старше была, чем мы думали… и да, сирота, мамку ее спалили… отца не знала… росла с бабкой, да та стара уже… встретила как-то боярина молодого. В него и влюбилась. А он ей и рассказал, что на самом деле царским сыном является, — Кирей говорил тихо и глухо. — Только не признал его отец… а вот камень царский признал бы. Но до камня того его не допустят, пока живой законный царевич. Знатно голову девке задурил. Она и решила, что если поможет любому, то и женится он на ней, царицей сделает.
Горько.
И от горечи такой горло будто рука незримая перехватила.

ГЛАВА 36
И все еще о делах скорбных

— Что с ней стало?
— Казнили.
Кирей вскинулся, вперился в меня злым взглядом.
— Она убила!
— Она…
— Зослава, любовь к кому-либо не может служить оправданием подлости… и ладно бы она любому этому жизнь спасти хотела, но нет… трон ему надобен был, власть… и она не остановила, не отговорила, не попыталась даже. А Егоза… он самый старший из всех нас. Был. И… не только в том дело, он… он был первым, кто со мной заговорил… не затем, чтобы уколоть словом, а просто заговорил. Спросил, не надо ли мне чего. Мне в усадьбе не были рады не только царевичи. Все люди… они знали, что трогать меня нельзя, но если втихую… прислуга способна крепко испортить жизнь. А жаловаться… кому там было жаловаться, да и не привык я. Все знали, только посмеивались, ставки делали, когда сорвусь, а Егоза… подошел как-то… я уже и вправду готов был убить кого-нибудь… если б смог… а он сказал, что не стоит того. И хлебом поделился. Потом еще, после побега… глупость неимоверная, но я хотел домой вернуться, доказать отцу, что не стал человеком, что по-прежнему его наследник… поймали, конечно. На мое счастье, как я теперь понимаю, и заперли… розгами-то учить нельзя было, хотя, если б можно, думаю, частенько мне бы этой науки доставалось. Ну да не о том речь. Егоза ко мне спустился. Еды принес. Воды умыться. А потом говорил… о себе, о месте этом… он не уговаривал меня остаться, не уверял, что все всенепременно наладится, но рассказывал… о дроздах вот рассказывал. А потом — о синицах, какие бывают. Очень ему птицы нравились… он вороненка однажды притащил. Кормил, выкармливал… говорить научил… Егоза до утра со мной просидел, а потом еще пару дней рядом держался. И когда Еська стал шуточки свои шутить, то Егоза только головой покачал, и Еська смолк. Остальные тоже попритихли… не приняли, но трогать перестали. А она его… ради какого-то там своего любовника… сказала потом, что ей в радость было глядеть, как он мучится.
Кирей отер бледное лицо ладонями.
— Лучше бы она меня первым… никто бы сильно переживать не стал.
— Дурное говоришь.
— Какое уж есть… я тогда… отца вот я любил, да и только… а Егоза… как кусок души с ним схоронил. И все бы отдал, чтобы вернуть. Не только я… остальные… Зослава, тебе не верят не потому, что ты плохая, но… мы такие. Мне хотелось, чтобы ты поняла… ты, я вижу, веришь легко. Слишком легко.
За легковерие меня еще не укоряли, да и бабка завсегда учила, что надобно людям верить, что без того не будет мира ни в доме, ни в селе, ни в царствии. А выходит, что в жизни оно все иначе.
Когда б верили царевичи нашие всем да каждому, то и не дожили до своих годочков.
Но спросила я не о том:
— И кому мне верить не надобно?
— Кому надобно или не надобно верить — это только тебе решать, но, Зослава, прежде чем верить, человека узнать следует… да только от темы мы отступилися. Как-то сложно с тобой беседовать.
— Это с чего б?
Я ж молчу.
Слушаю вот тихенечко, думаю о своем… о том, что жалко мне тую девку безымянную, с глазами ее синими, с косами золотыми. Небось, не умом она думала, кому там верить, а кому — нет. Сердцем. А сердце то отдала человеку негодному, который и розум заморочил, и волюшку отнял… бывает такое с бабами, чтобы за-ради великой любови босиком до по углям пройтися.
Вот и пошла.
А я бы… неужто за-ради любого лишила бы жизни кого? И не ворога, но человека невиновного…
Не знаю.
И оттого вновь мне страшно, будто бы разверзлось то болотное неохватное озеро во внутрях моей души.
— Да решил я говорить об одном, а вышло, что обо всем и сразу. — Кирей встал близехонько, так, что ажно как-то и неудобственно от этакой близости, он же знай усмехается во все зубы. — К слову о вере, Зослава, мой племянник говорил тебе, что, когда бежал, троих на тот свет спровадил?
— Что?
— Не подумай, что я осуждаю. — Улыбка стала шире, и клыки азарские были хорошо видны. — На войне всякое случается, только… ты совершаешь ту же ошибку, что и многие женщины. Жалостью проникаешься. А жалость опасна. Будь осторожней, Зослава. И тогда, может быть, выживешь.
— Да что вы все меня пужаете!
Аж злость взяла.
И на него, развеселого такого. И на Арея… ни словечком ведь! Троих… и были те трое повинны смерти аль нет — не мне решать. Но только имела я полное право знать о них.
И об чем еще он не сказал?
И почему?
— Пуганые живут дольше, — серьезно ответил Кирей. — Мы ведь не нашли того… любвеобильного царевича, которого будто бы царев камень признал бы. А девка… после первого допроса вены себе вскрыла. Зубами. Чтоб, значит, милого не предать…
У меня внутрях оборвалося все.
А Кирей спокойно продолжил:
— Сообразила, что не выдержит… у царицы хорошие мастера. Да и магики имеются особые. Не хмурься, Зослава. Тут игра на царство идет, а потому никто не станет щадить не то что девку, но и боярина…
— Потому вы всех собрали?
— Не мы. Царица… умная женщина. И опасная. Матушка Лойко Жученя теткою нынешнему царю приходится. И стало быть, его кровь камень признал бы за царскую. Лойко пытается казаться глупее, чем он есть. И возникает вопрос, для чего. Илья… тут и вопросов нет. Он близкий родственник царю, а потому, если вдруг случится с царевичем беда, в очереди на трон поперед прочих. Игнатов отец — двоюродный царев братец… и Арей, если подумать, тоже царских кровей…
От оно как…
В Акадэмии, выходит, царевичей, что кобелей на собачьей свадьбе, куда ни плюнь — в царева сродственника попадешь.
— Конечно, полукровка, да еще раб бывший, — не самая подходящая кандидатура на царство, так что, полагаю, мой племянник в это дело не по своей воле вляпался, а правом рождения, но зато он очень удобен, если вдруг на кого вину свалить нужда будет. Сочинить для народу злую историю, про то, как азарин царства возжелал… заодно и с азарами стравить.
— 3-зачем?
— Мало ли, — Кирей лишь плечами пожал. — Может, потеснить думают… а может, просто суматоха надобна. На войну после многое спишется. Там одного боярина зарезали. Там другого притопили. Третий грибочками отравился… конечно, азары в том виновные, кто еще… а что Дума переменилась, так то следствие, а не причина.
Следствие, причина… ох и славно ж мне в Барсуках жилося! Встанешь спозаранку и если об чем и думаешь, так о том, гороху курам сыпануть аль проса… или вон, куды корову выгнать, пироги затеять… прежде-то этыя заботы виделися мне тяжкими, порой ажно голова ломилася, но тепериче разумею: куда там просу с горохом до боярских вывертов.
Кирей же продолжил спокойно так:
— В Думу многим попасть охота… вот и будут они благодарные человеку, который этому попаданию поспособствует. И благодарность выразят полною к нему лояльностью. Относительно полной, я думаю.
— Но война…
Огонь на полях, земля мертвая, крови перепившая… люди, что в землю этую полягут во славу чью-то…
— А война, — сухо добавил Кирей, — неизбежное зло.
Как оне могут жить-то так?
Ведь не нищие, не сирые и не убогие, Божинею от рождения забиженные. Всего-то им дадено и полною мерой, а оне… заместо того, чтоб об иных людях озаботиться, которые под руку ихнюю поставлены, ибо сказано в Правде, что боярин над холопами своими — не токмо господин, но и отец, воевать удумали.
Все-то им мало.
Денег.
Славы… власти…
— Было время, когда и я людей не видел… подумаешь, поляжет сотня, отец другую пришлет, да еще две под знамена станут… — Кирей вновь ко мне повернулся и говорил, в глаза глядя, да только не видела я ничего за его словами. — Нет людей, есть ресурсы, которые грамотный правитель грамотно использовать должен. А потом и я сам стал… ресурсом. Способствует, знаешь ли, переоценке ценностей.
Ухмыльнулся.
Щеку потер.
А я только и разглядела, что шрамы на этой щеке, тонюсенькие, не шрамы даже — паутинка, которую, не приглядываясь, не увидишь.
— Залечили меня хорошо, — он мой взгляд увидел. — Раньше видней было, но вот…
Не о шрамах наш разговор.
— Так чего ты от меня хочешь?
— Я же сказал. Выходи за меня замуж…
И перстенек с пальца стянул. Тяжеленный такой перстенек, с камнем синим, ярким.
— Кирей…
— Погоди, Зослава… я тут не для того час распинаюсь, чтоб отказ получить. Это для твоей же безопасности. Родовой артефакт…
— Чего?
— В нем частица истинного пламени, так, во всяком случае, говорят. Не знаю, правда или нет, но я уцелел благодаря ему. И тебя защитит при случае.
— Спасибо, но…
Кирей мотнул головой.
— Пригодится.
— И тебе…
— Мне-то он как раз мешать станет. — Кирей держал перстенек двумя пальцами. — Видишь ли, Зослава… в эту игру по-разному играть можно. Летом у нас практика… ты должна была слышать.
Слышала, а то как же… кто ж не слышал-то?
Все едуть.
Целительницы за травками, стихийники — учиться, кто с огнем управляться, кто с водою… драконоборцы и те в Драконовы горы отправляются. И мы, стало быть, поедем.
— В теории отправимся мы в одну деревеньку, крыс гонять. Местечко неподалеку от столицы, проверенное уже раз десять. И стрельцов туда нагонят столько, что кроме крыс неприятелей не останется, и иного люду… вот только… мнится мне, что не упустят этакого удобного случая. В Акадэмии-то пакостить можно, но по мелочи… а вот если перекинуть нас куда, где ни стрельцов, ни магов царевых, зато, скажем, люди лихие… тогда-то и случится большое несчастье.
— Ты… знаешь?
— Предполагаю. И, Зослава, не только я. Думаю, это понимают и ректор, и декан наш… и царевичи… и вообще все, кто дает себе труда подумать.
Ага, значится, я вот не даю себе труда.
Да не привыкшая я думать об том, что меня извести некто желает! По прежним-то временам, ежели и желали мне беды, то обыкновенное, девичьей, чтоб волос повылез, чтоб чирье пошло аль еще какая напасть приключилася… но вот душегубства чтоб…
— И царица знает.
— Тогда почему…
— Ничего не делают? — уточнил Кирей. — Так ведь, Зослава, хуже нет, чем неизвестного врага за спиной оставлять. Сколько лет уж его ищут… вот, глядишь, и найдут…
— А он…
— И он знает, что они знают. — Белые клыки Кирея опасно блеснули в сумерках. — Да только и он этакого шансу не упустит… вот и случится так, что встретимся мы с ним лицом к лицу. А уж дальше… кто кого переиграет… но рубка, чуется, знатною будет.
Он говорил о том с радостью. А я… я глядела на перстень.
Знают… как есть знают… и потому Илья со мною возится… и потому Лойко не насмешничает боле… и потому Игнат пропадает вечерами на этой тропе, и пыжится, силится совладать со своим талентом.
Одна я дура дурой, пока носом не ткнули…
— Мне будет жаль, если тебя убьют, Зослава.
А уж мне-то как жаль будет! С той жалости хоть с Акадэмии бегмя беги да под бабкиным подолом ховайся.
— Это первая причина. А вторая — послезавтра родительский день… и прибудет делегация от моего отца. Я хочу представить тебя им.
От мне хлопот не хватало! Азарам представляться…
— Женитьба на женщине хорошей крови укрепит мои позиции. — Кирей подбросил перстенек на ладони. — А уж если наследник родится… или несколько… одно дело извести меня, а другое — до семьи дотянуться. По законам азарским мои дети в очереди на престол поперед братьев идти будут…
Ох, мыслю я, что ничего-то хорошего с того не выйдет.
— Верно, Зослава… потому меня постараются убить до того, как дети появятся… то есть до нашей свадьбы. Тем более что я без защитного артефакта останусь.
И усмехается, ирод… весело ему, значится. Его убивать станут, а мало не хохоче…
— Я тоже, — сказал Кирей, в глаза глядючи, — не привык оставлять врагов за спиной. Всех не уберу, но самых ретивых…
— И с чего это я должна твоему самогубству способствовать?
Нет, оно-то верно, что голова — евоная, а значится, Кирею только и решать, под каким кустом ее сложить. Но я-то своею головою дорожу, ибо мнится, что самые ретивые из его ворогов решат, что неплохо бы следом за Киреем и меня отправить.
А то мало ли… вдруг да согрешили мы до свадьбы?
— То есть этой платы недостаточно? — Он вновь перстенек свой протянул.
— Плата? Мнилося мне, что подарок энто…
— Подарок. Невесте. — Кирей засмеялся уже в голос. — Правда, таких упрямых невест у меня еще не было…
— А много было?
— Одна, — глазом не моргнув, ответил он. — С малых лет еще просватанная… да вот беда, не дождалась моего возвращения. Ныне оне не мои невесты, а жены братовы. Но ты-то, Зославушка, дело иное…
Вот и поди пойми, шуткует он аль всерьез… нет, что с перстеньком — то всерьез, я разумею. А вот про невест… его ж брату-то, если чего розумею, годочков немного…
— Ты меня не предашь… во всяком случае, я надеюсь, что не предашь.
И глядит так с насмешечкою, будто бы знает про меня чегой-то этакое, чего я и сама не ведаю. А сие меня злило, так злило, что от злости этае меня ажно затрясло. Я и встала, руки в боки уперла, как нашие барсуковские бабы делають, когда супружники ихние вконец край и розум теряют.
Глянула на Кирея.
И молвила так:
— Много ты тут слов насыпал, небось, ежели б за каждое грошика давали, богатою бы стала, что твоя царица… да только одного не поняла я. Какая у меня резона есть, чтоб твоею невестою называться? Небось, помирать-то мне неохота… я ж и не пожила толком…
Кирей и бровью не повел.
Не боится он меня.
И я его не боюся, хотя ж не разумею.
— Что ж, Зослава, правда твоя… попусту головой рисковать никто не станет. И чего же ты хочешь? Денег? Да, мнится, не манит тебя золото… власти? Не твое это… только душу исковеркает.
И ступает этак, мякенько, меня по кругу обходя. А главное, что глазища его черные так и пылают, так и пылают…
— Любви? Ты девушка разумная, сама понимаешь, что это не в моих силах… но вот, думаю, есть у меня кое-что, что тебе небезынтересно будет…
И вытащил из рукава свиток.
— Прочти.
Свиток был плотным. Бумага белая, зачарованная, аккурат что грамотка та, памятная. И с гербами тремя, двумя боярскими и царским орлом трехглавым. Корона на ем золотом поблискивает. Глаза красны. Лапы когтистые сжимають скипетр и державу.
Да только не на орла я гляжу.
На буквы.
Вольная.
Дважды прочла. И третий раз — по буковке, благо аккуратненькие, пузатенькие, одна к другой липнут подруженьками сердешными.
Как есть вольная…
— И печать имеется, чтобы клеймо снять, — добавил Кирей.
— Ты…
— Прикупил по случаю.
Вот же ж… значится, не примерещился Арею тот разговор. И не зря он за печатею шел, да только опоздал.
— Игнат славный мальчик, но невеликого ума… — Кирей плечиком дернул, голову склонил, уставился на меня, не моргаючи. И мне так недобро под этим взглядом сделалося. — Мыслится мне, что матушка его была не рада… приходил он давече, втрое предлагал, чтобы я купчую вернул.
— А ты…
— А я не стал. Бумага заверена, как видишь. И в реестр внесена. Всего-то и осталось, что печать снять. Тогда будет мой родственник волен, что птица… думай, Зослава, хочешь ли ты того…
Хочу ли?
Не знаю… Арей мне не лгал, а что не сказал про убитых, небось, я бы и сама этаким подвигом хвастать не стала б…
Его воля.
Моя неволя.
И если откажуся, Кирей не станет родственника возвертать. Вольную-то попридержит, а после договорится. Наверное.
— Я ведь не прошу многого, Зослава… перстень мой примешь. Походишь в невестах… скажем, до лета походишь, а после и вернешь… если, конечно, захочешь возвращать.
Он стоял с этим растреклятым перстнем, который я ужо и видеть не желала.
Да только и глаз отвесть не могла.
Стояла, пялилася, что на перстенек энтот, что на Кирея… и ужо знала, чего скажу, но только…
— Кто записку написал?
— Не знаю, — не моргнув глазом, ответил Кирей. И ведь не солгал, тварюка рогатая, чтоб ему икалося до скончания ден.
— Кирей, не зли меня… на кого вы с Евстигнеем спор держали? Я должна знать, если хочешь, чтоб и вправду помогала.
Задумался. Ненадолго, верно, про себя давно ужо все решил.
— Велимира.
Вот же ж…
— Но она не могла. Не стала бы. Если бы Евстигней умер, ее бы в этом обвинили… царица ищет повод, но я… мне удалось убедить ее не трогать… пока не трогать… пожалуйста, Зослава… не надо больше вопросов.
Не задам.
Мне бы с нонешними ответами разобраться.
— Давай.
Кольцо я надела. Село оно, что по моей рученьке делалося. И камень полыхнул этак недобре…
— И давно ты это задумал? — Камень я потрогала, чтоб убедиться, что не горячий, как то мнилося. Холодный, а все одно живой, как огонь. Кирей молчал. А я ответила: — Давно… небось, сразу, как меня увидел, да? Потому и с подарками своими вертелся… знаешь, кто ты?
— Кто?
— Азарин, чтоб тебя…
Кирей рассмеялся, громко и от души. А я лишь вздохнула:
— Лапать полезешь, роги поотшибаю.

ГЛАВА 37
О делах минулых

Тою ноченькой спала я дурно. И перина была мягка, и одеяльце пуховое грело, как надобно, и от окошка, почитай, не сквозило, да только все одно… не спалося.
На один бок лягу — няемко.
На другой повернуся.
И мнится мне, что меж пуха в перине комья, и не комья даже ж, цельные каменья. Одеяло греет аж занадто, от и прееть спина, и липнеть к ней сорочка. А главное, перстень Киреев палец мой давит, и так, что мало чего не передавит. Камень огнем пыхает…
…что я бабке скажу?
…не ехать вовсе? Придумать, что, дескать, приболела… аль еще какая напасть приключилася… аль не напасть, а что остаюся учиться, чтоб в учебе не отставать…
Непривыкшая я врать.
Да только придется. Перстенек энтот ни снять, ни спрятать, я пыталася, да только не снимается. Крепко сел на палец, прилип почти. И значится, станет бабка про жениха расспрашивать… и чего казать ей?
Что азарин?
И не просто азарин, а царевич азарский?
От этой мысли меня в холодный пот шибануло.
Нельзя ей такое… у ней сердце слабое. И прочие нашие… нет, меня-то, небось, на колья не подымут, но и только. В воротах, навозом мазаных, тоже радости немного. Да и ладно бы в воротах дело, я-то вороты переживу, да как после бабке на люди-то казаться?
Срам-то какой…
Отказаться?
И Арея предать… и кто он мне? Знакомец. Приятель. А все одно самая мысль, что брошу его, поперек горла вставала. От и маялася я, ворочалася всю ноченьку и встала до свету.
Плеснула в лицо водицею студеной, дурные сны сгоняя.
Как-то оно да будет…
Одевалася медленно, нехотя, знаючи, что еще вчерась я мышкою к себе шмыгнула, да только до скончания веку ховаться не будешь. И ноне все узреют перстенек на пальце моем. А кто не узреет, тому расскажут. И думать нечего, что не опознают артефакту этую.
Первым встретился Евстигней.
Смерил меня взглядом холоднючим, злым, будто бы энто я виноватая во всех ихних бедах. Процедил сквозь зубы:
— Поздравляю.
— С чем? — влез Лойко и сам себе ответил: — От… так даже!
И хохотнул.
— Кирей… надо же…
Еська молча посторонился, пропуская меня вперед. И вот… пахнуло от него силою, спрятанной, укрытою, такою, которая, что огонь под пеплом, чуть дунь и поднимется диким костром.
Я остановилася, глянула в глаза.
А он отвел, поспешно так…
— Иди, куда собралась, — буркнул.
Я что? Иду… снедала я одна, да только спиною чуяла взгляды любопытственные. И шепоток слышала… и вот знала, что недолго ждать той встречи, которой и боялася, и желала.
Арей ждал у корпуса.
За руку схватил.
Дернул на себя, выворачивая. А злой-то… злой…
— Значит, правда это?
К самое ладони склонился, к перстенечку, который налился красным светом.
— Что ж. — Руку мою Арей отпустил и отстранился. — Если ты и вправду так решила, то… стало быть… ведаешь, что творишь.
Ох, как бы, если бы и взаправду ведаю.
— Тогда мне остается лишь поздравить тебя, сударыня Зослава…
— Погоди поздравлять. Небось, невеста — еще не жена…
Не могу я сказать всего, клятва мешает, на крови принесенная. Только рот открою, как рука незримая горло давит, если произнесу хоть бы словечко недозволенное, то и вовсе раздавит.
— Вот. — Заместо слов я бумагу протянула.
Вольную.
И принял ее Арей. Развернул.
Прочел.
И ажно в лице переменился.
— Откуда… хотя о чем это я. Значит, сделка?
Я кивнула. Как есть сделка. И свое обещание Кирей выполнил. Почти выполнил. Печатку-то он мне послезавтрева возвернуть поклялся, и знаю, что сдержит слово.
— И чего он потребовал взамен?
Кабы я сама знала. Правду он мне сказал, но не всю. Задумал он чегой-то, давно задумал, а мне в той задумке придется участие принять.
— Зослава… ты… ты понимаешь, во что ввязалась? Он же… он же азарин!
— И ты тоже.
— Наполовину, — буркнул Арей. — Да и не в этом дело… он по духу азарин. А у них не в обычае слово держать, если дадено оно людям. В людях предвечный огонь не горит, а стало быть, не будет в том обмане греха…
— Чего ты хочешь?
— Верни ему. — Он протянул мне вольную. — Скажи, что сделка не состоится…
От так. А я… я стою и не знаю, то ли плакать мне, то ли смеяться. Неужто я и вправду думала, что он этакой воли, чужою неволей плаченной, обрадуется?
Думала.
И знала, что не будет радости, да только не в ней дело, а в свободе евоной, от которой, мыслится мне, всем пользы будет.
— Нет, — сказала я и головою покачала. — Не возьму. То был мой выбор. А ты свой сам делай…
Вскинулся он. Оскалился, чисто жеребец злой, которого плеткою хлестанули, мало что на дыбы не встал.
— Зослава…
— Я уж осемнадцать годков, как Зослава… и дядьки твоего не боюся. Вздумает шутки со мною шутить, то и я с ним пошуткую. Погодь… ты мне иное скажи… слыхала я, будто бы ты, когда от хозяйки своей уходил…
— Убил. — Арей не позволил мне договорить. — Троих. Кирей сказал?
И сам себе ответил:
— Он, а кто еще… что ж, самому следовало бы все и сразу, да только… если ты думаешь, что выбора у меня иного не было, то был. Еще как был… я мог бы уйти тихо, и поначалу так собирался, да потом… это ведь мой дом был, Зослава. И жил я в нем… по званию раб, да только никто и никогда не смел со мной обращаться как с рабом. Знали, даст отец свободу. И не только свободу… меня ведь учили не за лошадьми ходить, а меч в руках держать. Грамоте вот… отец думал, что я стану Игнату служить… и стал бы, дал бы клятву кровную, жил бы при братце до конца дней своих псом цепным, сторожил бы его интересы. Может, оно и к лучшему, что так повернулось… я ведь с отцом до последнего воевал. Смириться не мог, что он с матерью моей так обошелся. И не думал даже, что рабу с хозяином воевать не дозволено.
Арей коснулся шеи.
Хмыкнул.
— Он позволял мне и гневаться, и говорить… всякое говорить… смерть нас не примирила, я все равно считаю, что он поступил не по-мужски. Когда он умер… в тот же день меня вытряхнули из моей постели. Отобрали нож… и меч… и не только… раздели… я тогда кричал, грозился пожаловаться, еще не понимал, что жаловаться некому. И очутился на заднем дворе. А потом и в колодках. Меня долго учили, я все понять не мог, как же так. Я ведь тоже наследник и право имею. Когда мама за отцом ушла… услали… я… я пытался ее защитить… а очнулся опять в колодках… и этот… он пришел рассказать, как резал ей горло. Он раньше служил мне, учил с мечом обращаться. Не давал, правда, труда скрывать, что неправильным это полагает. Незаконным. Раб и оружие… и только отцу перечить не смел. А теперь вот… он сел рядом. Дал воды напиться, а я пить хотел страшно. Умыл кое-как… а потом про маму… и про то, что теперь будет учить меня правильной науке… и крепко взялся… в первый месяц я почти из колодок не вылезал, почитай… и погреб был. Колодец. Не люблю замкнутого пространства. Потом соображать начал, что… или я сдохну, как они все ждут, или выживу… и отомщу.
Слово упало.
Месть.
Он и ныне от нее не отступился. И не отступится. Вона, белый весь сделался, страшенный, ажно глядеть больно. А я гляжу. И в голове со всех мыслей одна осталася, а на что Арей способный за ради мести своей?
— Я стал рабом… очень хорошим рабом. Послушным. Исполнительным. Я… я выживал и ждал… мы умеем долго ждать…
…год и два?
Или больше?
— Надеялся, что однажды мне удастся подойти к этой женщине близко… так близко, чтобы ударить.
Ноздри его дрогнули.
— Но она не была глупа… и все равно пришлось бежать. Я и вправду хотел уйти по-тихому, но потом подумал, что этого побега мне точно не простят. Если поймают, отправлюсь на площадь людей веселить. Так какая разница? Я знал, где живет этот ублюдок. Я поджег его, Зослава… и смотрел, как он горит… и знаешь, мне было радостно. Его вопли… и то, как он пытался сбить пламя… правда, от того огня пожар начался, а в нем еще двое погибли. Их смерти я уже не желал, но и не печалился особо. Во всем проклятом том доме не было ни одного человека, который бы пожалел меня или хотя бы глянул, как на человека. Так что, да, прав мой дядя. Я убийца.
Что мне было ответить? Судить его? Так я судить не обучена, на то есть специательные люди, которые всю Правду наизусть ведають, а к ней еще и царские указы, какие только писаны.
Простить?
Прощения ему не надобно. И вовсе ничего от меня не надобно, это я сама полезла в чужие беды. А бабка упреждала, что помощь не кажный человек принять готовый. Думать надобно, кому помогать, а кто и сам справиться гораздый. И Арей справился б, да только вот… ежели б ошибку совершил, то не только с им беда бы приключилась.
— И еще, Зослава. — Он голову вскинул, в глаза мои вперился взглядом. — Я не отступлюсь. Эта женщина убила моего отца и мать мою. И меня убила бы. И потому, если выпадет мне случай ответить ей, то не стану я сомневаться.
Вспомнилось мне вдруг круглое лицо боярыни.
И взгляд ее холодный.
И то, как неспешно, поважно, шла она… и то, как держал ее за руку Игнат, как склонялся, ловил кажное слово… и улыбался. А она улыбалась ему в ответ, и тогда-то мягчело лицо ее, обыкновенным делалось. Небось, коль ее бы спросила, то иную гишторию услышала б. Про мужа-здрадника, сгинувшего в степях азарских, чтобы после возвернуться, да не одному.
Чего не сумела простить боярыня?
Того, что любил полонянку супруг? Ее, азарку, нелюдь, а не боярыню, которая тоже всем хороша была, да только всей красы ее мало оказалось, чтобы мужа удержать?
Любила ли его?
Как знать… даже если не любила, то и сухое сердце болит.
Или иное ему ножом стало? Что родила рабыня мужу сына? И что не поспешил боярин отказаться ни от рабынича, ни от азарки, не сослал в деревню, не продал от греха подальше, а поселил в тереме, растил дитя как наследника…
Или не за-ради любви она на смерть пошла, но за-ради собственного ребенка, позднего и любого. Таких берегут, на таких дышат — не надышатся, а тут полукровка, который, может статься, и волю получит, и право наследовать… и как стерпеть сие?
Наверное, и Арей понимал.
Только у него своя боль, как управиться, вот и мнилось, глупому, что эту боль чужою кровью залить можно…
— А если не выпадет? — спросила я. Арей же, недобро усмехнувшись, ответил:
— Тогда придется сделать так, чтобы выпал.

ГЛАВА 38
Родительский день

С самого утреца погодка случилася ясная. Солнышко, даром что поздне, выбралось на небо, а полыхнуло желтым светом, повисло драгоценным подвесом из бурштын-камня. Этакий, небось, не каждая царица примерить способная.
Небо ясное.
Снега искрят.
И трубы трубят, заливаются ажно, стало быть, вороты Акадэмии вот-вот распахнутся. И душенька моя наполняется чувством светлым, каковое бывает на день праздничный, когда ждешь чуда, не важно какого, пусть бы и самого малого.
Жаль, конечно, что бабка моя не сподобилася выбраться. Но, может, в наступным-то годе? Ежели дому в столицах нанять наперед, да подводою, потихенечку… радая она будет премного, так мне мыслится.
Коль не рассоримся вконец из-за Кирея.
Стоило подумать о женишке дорогом, как он и объявился.
В двери постучал вежливо, а Хозяин и открыл, стало быть, ежели жених, то и положен ему почет всяческий. А меня такая вдруг злость разобрала! И весь настрой праздничный что рукою сняла.
Кирей только в лицо мое хмурое глянул и поперхнулся.
— Извини, — говорит, — если помешал тебе, Зослава…
— Да уж…
И чего злюся? Этак вскоре стану, что собачонка дурная, которая на всякого живого человека кидается, не делая различиев промеж своими и чужими.
— Заходи, — ответила со вздохом. — И прости, что встретила неласково…
Кирей лишь усмехнулся.
— Так ласку женскую, Зослава, еще заслужить надобно…
Войти вошел.
И присел на краешек стула.
Глянул на меня, а в глазах-то темень, муть. И ясно мне стало, что давно уж не верит Кирей в чудеса, ни в малые, ни в большие. Видать, с той самой поры, когда уцелел после того удара, который всю его сотню в поле впечатал… и помнит он распрекрасно, как полыхнул родовой амулет, смягчая силу, и как вышибло дух о землю, как потянуло, перемалывая, перекручивая.
И как стало больно.
А еще страшно, потому как он, Кирей из рода Белой искры, вовсе не готов был умереть. Позже придет эта готовность, в загоне для пленных, где никому-то не было дела до его мук. И в шатре, куда его перенесли. Я видела и шатер, и хмурое лицо целителя, истощенного, с трудом стоящего на ногах, но вынужденного возиться с азарином.
Силу его чувствовала, которая слегка уняла боль.
— Не надо, — Кирей сам отвернулся, спрятав остальное, но и того, чего я видела, было достаточно, чтоб совестно стало.
— Я… не нарочно, Кирей-ильбек. Я пока не умею с этим управляться.
И уши-то полыхают огнем весенним, и щеки, и стало быть, сама я, с головы до пяточек. А во рту стоит вкус гнилой протухшей воды… и стыдно, до того стыдно…
— Понимаю. Но… Зослава, не надо меня жалеть. Жалость унижает.
От же ж… еще один упертый на мою голову.
— Не буду, — буркнула и отвернулась. — Явился-то чего?
Не для того, чтоб памятью делиться.
Кирей шутить не стал.
— Посольство скоро подойдет… я хочу представить им свою невесту.
Кивнула.
Представит. Куда ж я денуся.
— Зослава. — Тепериче в голосе Кирея мне упрек послышался. — Ты должна выглядеть сообразно своему положению…
— Это как?

…это неудобственно.
И тяжко.
Я-то, дура, боярыням нашим, помнится, завидовала, до чего хороши ихние наряды, до чего красивы. А тепериче вот сполнилася мечта девичья, саму меня обрядили, что боярыню. И радоваться бы, да только от… не выходит радоваться.
Продыхнуть бы.
Рубахи нижние к телу прилипли, ибо взмокла я в этих красотах, пущай и зима ныне, да поди ж ты, не взмокни, когда на тебе семь платьев да две шубки на меху. Платья-то из ткани драгоценной, плотной, аж хрустить, каменьями расшиты густенько, так, что, порою и ткани этой не видать. А весу в их, небось, не меней, чем в доброе кольчуге, да только с кольчуги толку больше.
И шубки еще.
Нижняя — легонькая, из тех, которые умельцы через колечко протянуть способные, а верхняя — из шкуры зверя неведомого, белоснежная, искристая… гладить бы ее, любоваться, да жаркая она, холера. Кирей сказал, что в ей на снегу спать можно и не застудиться.
От верю! Усею своею душенькой, как есть, верю.
Скинула бы я и шубу этую, и кольцы, которые Кирей самолично вздевал на пальцы мне, и этак, холера ясная, плотно, что пальцы ныне не гнулися.
Серьги висять до самых плечей.
Венчик золотой, чудесной работы, да только от той работы голову разом заломило.
Бус — пук цельный, только коровья шея этакие низки и выдержить, не переломится.
Это я бурчу, моя шея тож, как выяснилося, крепка.
Не переломилась.
И стояла я идолищем золотым, в меха укутанным, посеред двора. Вид при том держать старалася сообразный высокому званию Киреевой невесты, как велено было, да только без сноровки должное поди, попробуй, подержи.
То пятка зачешется.
То рука… то будто бы по плечах струйки пота поползут… а то и вовсе спустится сорока, и бочочком, скачочком ко мне, знать, каменья ее влекуть со страшною силой. И кышнуть охота, да неможно, небось, боярыни сорок не гоняють, у них на то специательные люди имеются.
А народу во дворе собралося… не то на меня поглазеть, не то на Кирея, который по этакому случаю в белый халат облачился, не то на посольствие азарское.
По этакому случаю и вороты Акадэмии для прочего люду отвориться повинны были позже.
Стояли мы так, стояли…
Я уж, признаться, про себя всякого передумала. А главное, что не шел из головы Киреев стыд. И обида его, такая… помнится, когда сказали мне, что не вернутся ни мамка, ни отец, ни дед, от так же обидно сделалось, как будто бы бросили меня самые родные, самые близкие люди… после-то оно поняла я, или мыслю, что поняла, а вот Кирей…
Не простил.
И пускай шутит, скалится он, а все одно не простил.
Наконец, затрубили рога, протяжно так, с надрывом.
— Зославушка, — Кирей взял меня за руку и осторожненько так пальцы стиснул. — Главное, ничего не бойся…
От как сказал, так я прямо вся и затряслася.
А меж тем люду прибывало.
Я и не мыслила, что в Акадэмии столько народу. И не токмо студиозусы, которым на веку писано быть любопытственными. Издали заприметила я могутную фигуру Фрола Аксютовича, а подле него — Милославу, ежель не привиделось… мелькнула тенью Люциана Береславовна, только мехами снег с дорожки смела. Была ли, не была… а вон и рынды царские в белых кафтанах… и конечно, мне бы самой подумать, что с посольством оным всякий люд приедет, потому и озаботилась царица.
Стрельцов прибыло.
И еще людишек малоприметных, что мелькали в толпе, однако не роднились с нею, как не сроднится масло с водой.
Трубы близились.
И голоса их, сиплые, надрывные, заставляли Кирея хмуриться. А как показались конники, то и вовсе окаменел он…
Ехали азары красиво.
Три конника напереди, и кони белые, будто из снега лепленные, шли в ногу. В гривах их длинных золотые ленты сияли. Звенела упряжь колокольцами. Сияли попоны драгоценными камнями.
Недвижно сидели всадники, будто бы и неживые.
А мне вот смешно стало, вспомнилася вдруг детская сказочка, про двоих с ларца, одинаковых с лица… энтих трое, да все одно что близнюки. Лица круглые, смуглокожие, блестят жиром. Глазки узенькие, носы приплюснутые. Губы блинами. А бороденки жиденькие в косицы заплетены. У каждого с косицы лента свисает.
— Это ильчей-ахары, — тихо промолвил Кирей, — охрана кагана, золотая сотня…
Рынды, значится.
Только не в белое рядятся, а в золото. Красиво, конечно…
— Каждый из них способен на лету стрелу перерубить, а в бою и с десятком оружных справится. Каждый кагану кровью в верности клялся любой приказ исполнить…
…и если прикажет каган привезти голову старшего сына, то исполнят.
Но минули рынды, и показался шатер узорчатый, на помост ставленный, который дюжина рабов несла, да все-то могутные, ряженые в шальвары широкие из азарского шелку да жилетки шитые, чтоб, значит, всем видать было, сколь богат их хозяин.
— Кеншо-авар прибыл, — вновь же шепотком пояснил Кирей, — родственничек мой любезный… новой жены отца моего братом родным приходится.
Это ж тогда Кирею… свояк, что ли? Или оно иначе?
— Спит и видит, как бы меня извести… тогда и племянник его наследником станет, а не вторым сыном.
За шатром тянулась вереница рабов, груженных корзинами и тюками. Четверо волокли сундук, с виду тяжеленный. Еще двое бочку катили…
С вином, что ль?
Ежели так, то не травленым ли? Подумалось, что это как-то не по-хозяйски будет, цельную бочку вина сразу травить. Оно ж и азарину понятно, что бочку разом и охочий до вина человек выпить не сподобится, и выходит прямая порча продукту. Не говоря уже о том, что яду на бочку энту надобно немало.
Одные траты выходют.
Рабы с шатром остановились напротив нас. Ой и хорош-то… небось, в таком ехать, это вам не на телеге. Правда, ежели возок там аль верхом, то оно по-всякому быстрей выйдет.
Но видать, в шатре да на рабах чести поболе.
— Приветствую тебя, солнцеликий Кирей-ильбек. — Пока я про честь думала да шатры шелковые, из нонешнего человек выступил… как человек, азарин чистый.
Смуглявый. Волохатый.
Волосы, правда, рудые, что огнем подпаленные, в четыре косы заплетены, а с кажной — низка золотых бусин свисает.
— Отрадно зреть мне тебя в добром здравии. И сердце мое поет от радости, ибо будет сказать мне отцу твоему, грозному Аглай-кагану, что сын его подобен могучему жеребцу…
Чего?
Я покосилася на Кирея. Нет, на коня он похожим не был. Мордастый, конечно, но в меру.
…или он об чем другом? Помнится, бабка жеребцом Хитимончика-молодшего называла, который до девок дюже охочий был, пока, конечно, не оженили. Жена-то быстренько евоную пылу уняла. Так может, об том он? Тогда да, жеребец из Кирея знатный, даром, что не под седлом.
— …копыта которого попирают небесную твердь…
И про копыта Кирей мне ничего не сказывал.
— Красиво ты говоришь, Кеншо-авар. — Кирей прервал азарина, верно, опасаясь, что тот не только про копыта скажет. Неужто и с хвостом-то обманули? Роги-то ладно, к рогам я привыкла, а вот хвост…
— И я рад приветствовать дорогого родича моего, который проделал путь столь дальний, ведомый лишь беспокойством о моем благополучии.
Они поклонились друг другу, что равные… почти что равные.
Кирей разогнулся первым.
— Скажи мне, Кеншо-авар, как поживает отец мой, пусть продлит Предвечный огонь годы его…
В глаза друг другу глядят.
А меня прям-таки трясет, а с чего — понять не могу.
— Благословенна степь под рукой могучего Аглай-кагана. Бессчетны табуны его. И славят мудрейшего все азары, и молят Великую Степь, дабы вовек не иссяк Предвечный огонь его сердца.
Ох и тяжко им, небось, живется, этак беседы весть. Мне вон бабка отписалась, что здоровая, только кости на перемену погоды ноють, да давече бурление в животе приключилося, небось, с масла погорклого, которое ей выкинуть было жаль. А тут… Предвечный огонь… молятся.
И поди-ка, пойми, здоровый он там, аль ужо и вправду только молиться и осталося.
Покосилася налево.
Стоит люд.
Слухает.
Тоже, стало быть, любопытственно им, как у азарского кагана со здоровьицем и есть ли у сына евоного копыта. А может, еще чего знать хотят дюже важного.
— Твои слова, Кеншо-авар, мед для ушей моих…
…ишь удумал, в уши мед лить. С того ни меду, ни ушам пользы не будет, помнится, бабка одного такого лечила, который порешил, что сам в целительском деле силен, и ухо застуженное медом пользовать стал. Ох и ругалася она…
И на ухо.
И на мед. А пуще всего на глупость человеческую.
— …и с тем желаю я, чтобы и ты отцу моему, солнцеподобному Аглай-кагану, принес весть добрую.
Рука Киреева легла на мое плечо.
То ли легла, то ли упала всею тяжестью небесное тверди, правда, без жеребцов и копыт, но и то, поди-ка, попробуй выдержать.
— Отыскал я себе в землях человеческих невесту…
От же ж, могу поклясться, что в узеньких глазах Кеншо-авара, которые и узенькими-то от удивления быть перестали, мелькнуло нечто такое… навряд ли восхищение.
— Деву, чья краса — свет моего сердца, а норов тих и ласков…
Надеюся, что мои глаза обыкновенными осталися.
Обо мне ли это Кирей?
— Ты что творишь, мальчишка? — прошипел Кеншо-авар, вперед подавшись. И руки-то плеть стиснули, того и гляди замахнется, вот на кого только? На Кирея аль на меня.
— Забываешься, Кеншо-авар, — Кирей отвечал спокойно, с усмешечкою даже, и готова я была поклясться, что от этой беседы он имеет немалое удовольствие.
— Ты не имеешь права…
Кирей молча поднял мою руку, ту, которая с перстеньком.
— Ты…
А Кеншо-авар прям побелел… еще роги б отпали, и вовсе человеком сделался б. Хотя… из дрянного азарина, мыслится, и человек неважный вышел бы.
— Ты… ей… родовой…
Еще немного, и за сердце хватится. Оно, конечно, печально будет, ежели вдруг посол помрет. Кирей, небось, скажет, что преставился тот исключительнейшим образом от радости за него и свадебку нашу.
А перстенек-то не простой.
То я и прежде знала, но не мыслила, что настолько непростой.
— Кому, как не моей невесте, его носить?
Кеншо-авар ответил бы, когда б сумел хоть словечко произнесть. Ох, думаю, со свадьбою скорой поздравлять нас он не станет. Добре, если вовсе не прикажет зарубить на месте. Вона, как троица с сабельками косится, точно приглядывается наперед, как ловчей секчи.
Мамочки мои родные…
Нет, не боюся… или боюся все ж?
— Ты забываешься, мальчишка, — Кеншо-авар отступил. — Твой отец в жизни не одобрит эту женщину…
— Будем честны. — Усмешка Кирея сделалась шире. — Мой отец не одобрит никакую женщину, пусть бы обладала она всеми достоинствами Великой Матери…
Он чуть наклонился.
И Кеншо-авар от малого этого наклона отступил, попятился…
— Но вы забыли, что мне больше не нужно его одобрение. Разменял я уже два десятка весен… а что до врагов, то их положил куда больше. И по древнему закону имею я право взять жену такую, какую выберу сам, без родительского на то соизволения.
Если первые слова говорил Кирей тихим голосом, то последние слышали, небось, все в Акадэмии, а то и за стеною ее.
— Будет наш брак заключен по всем законам Великой Степи. И будут дети от него благословлены Великой Матерью…
— Если будут… дети.
— А мы постараемся, верно, дорогая. — И этак по-хозяйски меня приобнял, к себе притянул. Я ж только крякнула, в этих золотых нарядах, небось, и не пошевелишься иной раз.
Ничего, опосля скажу все, чего думаю про этую Кирееву затею.
— Потому уж, будь так добр, передай отцу мое послание. — Кирей вытащил из рукава свиток. — А заодно уж…
…из второго рукава выскользнул синий шнурочек с завязками.
— …человек был хорош, да только я лучше.
Шнурочек упал на остроносый сапог Кеншо-авара, а вот послание он принял с поклоном.
— С преогромною радостью исполню я волю твою, Кирей-ильбек… но и ты прими скромные дары мои. Ежели б знал я, что в дом наш грядет великая радость…
…и этак на меня покосился, стало быть, это я радость. Великая.
— …то принес бы к ногам луноликой девы, красоту которой не достанет мне слов описать, драгоценные кости моря и слезы солнца…
…об чем он?
— Ничего, Кеншо-авар, я сам одарю невесту свою…
…уже одарил, знать бы еще, куда от этих даров деваться.
Кеншо-авар не проронил больше ни слова, отступил в стороночку, ручкою махнул, и потянулися к Кирею рабы с дарами, значится. Подходили, ставили у ног с поклоном шкатулки и шкатулочки, ящички резные… крышку откидывали да, зад отклячивши, пятилися.
Ох, и чего только тут не было!
Камни драгоценные россыпями, так и манют руку запустить, зачерпнуть горсточку, цепки плетеные, наручья тонкое работы. Доска, на квадраты черченная, с фигурками резными, стало быть, для азарскае игры. Ножи из полосатое даншахское стали, шабли в ножнах узорчатых… шеломы и попоны. Я аж глядеть притомилася. А гора-то перед нами росла.
И стало мне диво до чего любопытственно, кто энту гору со двора прибирать-то станет? Небось, в Акадэмии рабов нетути, кажный за собою сам ходит.
Бочонок подкатили.
— Великий Аглай-каган, сотрясатель тверди земной, возлюбленному сыну своему шлет в дар черный бальзам из земли Кемет, которая скрывается за краем моря. Тысячу из тысяч ран залечит он, и подарит успокоение мятежному духу, и принесет разуму ясность. — Он говорил тихо, чеканя каждое слово, и я поневоле заслушалась.
Про страну Кемет нам сказывали.
И вправду лежала она за краем моря, куда не каждая птица долетит, чего уж о людях сказывать. Скрывается она в песках Великое пустыни, и днем там солнце палить нещадно, а по ночам — холод лютый стоить. И от того холоду на песке поутру случается проступать черной жиже, навроде дегтя — Милослава показывала нам пузыречек крохотный, прибавивши, что до энтой жижи дюже охочи местные твари, ибо суть сие — энергетический бальзам естественного происхождения.
А еще вода, которое в пустыне кажная капля ценна.
От и бродют охотники за кеметским бальзамом по барханам, бьются с нагами да скорпионами, спешат кажную каплю собрать, пока не выжарит их беспощадное солнце.
И дорог бальзам, и продают его крохотными пузыречками, а тут… бочка цельная.
Богатствие несказанное…
Кирей, скрестив руки на груди, поклонился.
— Передай отцу моему благодарность великую за дар столь щедрый, которого я, в сыновней непочтительности своей, не заслуживаю.
— Но…
— Пусть братья мои, коим выпало великое счастье расти под отцовскою рукой и каждый миг внимать мудрости его, примут сей бальзам и выпьют его за здоровье и благополучие Кирей-ильбека…
— Твой отец будет недоволен. — Кеншо-авар произнес это свистящим шепотом.
— Увы мне, дважды посмел я вызвать гнев его. — Кирей покаянно склонил голову, и почтительности сыновней и какой бы то ни было иной в том я не углядела.
А… неужто и вправду бальзам потравили?
Цельную бочку?
Это ж сколько деньжищ ушло… небось, за такие не то что Барсуки, половину столицы купить можно… видать, крепко охота кагану азарскому от сына избавиться, ежели этакого богатства не пожалел.
А может, у азар принято так, чтоб и душегубствовать по-богатому?
Надо будет опосля спросить.
Однако же бочку укатили… эх, а я уж думала, что попробую этакой диковины. Хотя ж… диковина с ядом — мне без надобности.
— Твой брат, Шанума-исыль, желая усладить твой взор, шлет тебе в дар прекрасные цветы…
Я разве что роту с удивления не раззявила, мол, какие такие цветы? И на кой они Кирею, чай, не баба, как из шатра, который стоял в стороночке, я уж и думать-то о нем позабыла, выпорхнула девка.
А следом другая.
И третья.
Одна белая, круглолицая и круглобокая, и главное, одетая в ткани тонюсенькие, так, что не только боки разглядеть можно было. Другая — чернявая, смуглявая, лицо завесила, только глаза сверкают… на Кирея глянет, потупится… и снова глянет.
Третья рыжая, волосья мелким бесом вьются, сама худенькая, чисто тростиночка.
Личико детское.
Глазки синие… на грудях ожерелье из камней огроменных, я ажно сочувствием к девке прониклася. Небось, этие ожерелья мне всю шею намусолили, а ейная тоньше…
— Пусть скрасят они твое одиночество…
— Прекрасна Великая Степь весенними цветами — Кирей на девок глянул, да что там глянул, взглядом облизал каждую, мне аж обидственно сделалось. Невеста я аль хвост собачий?
Я-то в невесты не рвалася, сам перстенек дал, сам назвал, а теперь вона, цветочков ему подавай… обойдется, кобелюка рогатая.
И кулачком в бок пихнула.
Легонечко.
Нрав-то у меня, как было сказано, легкий, ласковый… так что, будем думать, что жениха я приласкала. А что перекривился, так то от радости.
— Но при всем желании своем…
…от в желание то я поверила.
— …не могу принять сей дар, рискуя оскорбить брата своего возлюбленного…
…от в это я не поверила, да и не только я.
— …ибо есть у меня невеста, которой клялся я верность хранить…
У сродственника Киреева лицо ажно вытянулося. Небось, промеж азар этакие клятвы дивны были.
— До свадьбы? — уточнил он.
— И после нее, — с видом препечальным, будто и взаправду этак поклялся, ответил Кирей.
Кеншо-авар лишь головой покачал. Сочувствует, стало быть. И на меня покосился. А я чего? Грудь выпятила, как-то Олеська нашая завсегда делает, когда по селу идеть. И пущай сама-то не особой раскрасы, да грудью ея Божиня оделила щедро. Ось и щедрость оная на наших мужиков самое благосклонное впечатление оказывала. У меня, конечно, не тое, что у Олеськи, но и хватило, чтоб Кеншо-авар поспешне взгляду отвел. От же ж, нелюд…
— Пусть хранит тебя Великая Мать!
И девкам срамным махнул, чтоб возверталися в шатер. От и ладно, а то ж зима на дворе, снежок, а они в шелках да кисеях, этак весь зад поморозить недолго.
— Сестра моя, луноликая Игынар-каганари, молит тебя, Кирей-ильбек, принять и от нее скромный дар, ибо надеется она, что каменное твое сердце смягчится и впустит в себя любовь к той, кого принял твой отец и назвал любимейшей из всех жен…
Кеншо-авар хлопнул в ладоши.
И расступились люди.

ГЛАВА 39
О конях дивных

Невольники попятились, пропуская диво дивное. Медленно ступал старец с лицом темным, будто бы из камня высеченным. Босоног он был и облачен в рубаху шелковую, но за шелком проглядывало мне тело худое, язвами покрытое.
И страшно было глядеть на него.
Да только не глядеть не получалось… и потому не сразу увидела я, что старец этот не просто так шел, но вел на поводу коня дивное красоты. И прошлый-то жеребец Киреев хорош собою был, но этот… стоило глянуть, как мигом позабыла я про уродливого старца.
И про все-то иное, что в мире есть, помимо оного жеребца.
Ступает он — что дева на цыпочках идет, и шагом неслышным. Шкура его вороное масти лоснится, и чудится в ней то синева морская, то прозелень талой воды. Шея гнутая. Голова точеная. Глаза — что из камня лилового резаны. Грива волною мягкой до копыт спускается…
Кеншо-авар посторонился, пропуская старца.
А тот, встав перед Киреем, глянул на него.
И такой ненавистью лютой блеснули глаза его… и погасли. Хотел колени преклонить, да покачнулся, подкосились ноги, не удержавши изможденное тело. Захрипел, растянулся на камнях.
Выгнулося тело его.
Злые корчи мучили, терзали, да только… будто бы не видел никто мучений человека этого, и без того измученного. Все только и глядели на коня… потянулась к поводу узорчатому рука Киреева…
— Хорош…
Шепот этот слышала не только я… и… вот не ведаю, милостива ко мне Божиня, и не только ко мне, коль вышло, как оно вышло.
Видела я пену кровавую на губах старческих.
И то, что дрогнули они, желая произнесть последнее слово, которое камнем упадет на судьбу Кирееву, судьбы этой вовсе лишая.
Видела и улыбку, что скользнула по губам Кеншо-авара…
И глаза жеребца, наливавшиеся кровью…
Видела, и разумела, что ничего-то я не успею сделать. Потому и схватила за повод сама…
— Погоди. Успеешь…
И упала на колени, закрывая раззявленный беззубый рот…
…не читала я о том, только слышала от деда еще, а что слышала, так давно это было, а потому не знаю, правда ли то или же правдою лишь мнится.
Старик захрипел.
— Скоро тебе станет легче, — пообещала я.
А ведь не стар он вовсе. Быть может, не старше меня вовсе… вон, глаза молодые, пусть и кровью налиты. И бьется в них душа, пойманная, заточенная в теле. И само тело — клетка, палачом иссеченная.
— Скоро… — Я отерла рукавом кровь с лица. — Божиня милосердна…
Хотел ответить мне, да только…
В глазах его увидела я… отвернуться бы, не знать, но сие предательством будет.
…вот степь весной. И вправду многоцветна. Поднимаются выше пояса травы. Пламенеют маки, которым — знаю я — жить всего-то пару деньков. А после пооблетят, пойдут по ветру лепестки. Но пока рассыпались они по степи искрами первородного огня. Сладок воздух, напоенный ароматом медвяника, травки махонькой, невзрачное, зато сладкой-сладкой.
И любят его кони.
Особенно те, которые обретаются по ту сторону земли.
Вот и стою я, верней, не я, но Измир из племени Черного пламени, на коленях, собираю былинки, одну к другой. Ныне ж вечером отнесу их к старой реке, русло которой вновь водой наполнилось да до краев. Залью молоком парным, добавлю крови…
Скажу слово заветное, которое мне от бабки было дадено.
И уйду, оставив на берегу кобылу наилучшую.
Невелик Измиров табун, всего-то дюжина голов, да из них трое — старые, которых бы под нож пустить, и все об том говорят, смеются, что, дескать, жалостлив Измир. А у него душа за каждую из девочек своих болит. Пусть стара, пусть хрома аль кривоглаза, а все ласкова. От людей Измир ласки немного видывал, но вскоре переменится все… будет у него жеребенок, на которого сам каган воссесть пожелает. И отдарится золотом…
…кобылка была ладною, круглобокой да желтоглазой.
Хорошею крови.
И может, каган такою побрезговал бы, а вот находились люди, которые за кобылку оную сорок пять золотых монет предлагали. Но отказался Измир.
Самому надобно.
Долго ждал он, когда в пору войдет, и вот, удачно все совпало.
Он оставил кобылку у старой реки, без привязи, ибо знал, что не уйдет она… и на следующую ночь повторил… и так пока не отгорели красные маки.
Не зря старался.
Принесла кобылка эта жеребенка, да только махонького и слабенького. Такого, небось, прочие сразу забили б, чтоб не тратить попусту ни силы, ни сухую траву. Измир же жеребенка принял и в семи водах омыл, а после — и молоком материным отер, от дурного сглаза и болезней.
Помогло.
Две весны пролетело, и все стойбище, да и не только оно, заговорило про чудесного коня, которому равных в степи не сыскать.
Купить желали… не продавал Измир.
Свести пытались, да только чудесный жеребец в руки не давался. Смеялся он над людьми, отцовскою силой наделенный. И рвались волосяные арканы, не способные удержать древнюю кровь.
Летели на землю люди, коим вздумалось оседлать гордеца.
Одного Измира допускал к себе.
Ласков становился…
…на третье лето пришли люди из Шаммарт-энами, Великого города, Сердца степи. Ласково говорили они с Измиром, многое сулили за жеребца, но… не готова была душа вовсе расстаться с тем, кого Измир растил.
Тогда-то и позвали его в город.
В конюшни каганари да старшим конюхом, и обещали клятвенно, что сыщется в оных место для всех кобылиц Измировых. Поверил он. Да и как не поверить, когда мечта сама в руки падает?
Привезли его в палаты каменные, чисто дворец, только жили в нем лошади. И вправду встретили Измира с великой радостью. Кланялись ему, внимали каждому слову… и возгордится бы, да только чужда была душа Измирова гордыни.
За лошадьми он ходил, что за детьми малыми.
И каждую слышал.
А жеребца своего — лучше прочих… Измир не знал, почему вышло, как вышло… он ведь никому не сделал зла. Просто одного дня велено было спуститься в подвал, а после… после была боль.
Много боли.
Мучили его и огнем, и железом. Он кричал, да голос утратил. Молил, но глухи оставались палачи к молитвам. И никто-то не способен был сказать, за какие прегрешения ему такая мука. А после явился пред ним Кеншо-авар.
— Мне жаль, — сказал он и дал воды напиться, а воды Измир два дня не видывал, и каждую каплю глотал жадно. — Не хотел я причинять тебе боль, но нет иного у меня выбора. Сам Кирей-ильбек, прослышав про твоего коня, пожелал взять его. Но не хочет он быть вторым хозяином, единственным только. И потому должен я вымучить тебя так, чтобы согласился ты передать Кирей-ильбеку не только коня, но и слово заветное, которое этим конем позволит управлять…
Слово?
Не знал таких слов Измир…
— Верю я тебе, — Кеншо-авар печально головой покачал, — а вот он — не верит… уж прости, но не смею я сыну кагана перечить.
…продолжились пытки.
…день за днем, ночь за ночью… и в дороге-то не давали ему покоя… Измир больше не кричал, пропал его голос… и самому бы умереть, да не позволяли лекари.
Исцеление стало тою же мукой.
Не желало тело искореженное жить. А все одно жило, дышало, хоть бы и каждый вдох боль причинял.
— Отдай ему коня, — нашептывал Кеншо-авар. — И скажи свое слово. Тогда и подарит он тебе свободу…
…конь.
…слово.
…имя проклятое, которое Измир, сам того не замечая, повторять стал. Раз за разом… и боль перерождалась в ненависть, лютую.
А потом его оставили в покое. Всего-то на день…
Хороший был день.
Без боли почти.
Утром же Кеншо-авар поднес узорчатый кубок.
— Выпей, — сказал он, — и терпи. Скоро закончатся твои мучения. Отдай коня… и получишь свободу.
Горчило вино в кубке.
И с первого же глотка огонь живой разлился по жилам.
Яд?
Пускай…
Да только умирать стало страшно. Или не в страхе дело, но в том, что несправедливо было все это. Отчего Измир, никому-то в жизни своей вреда не учинивший, повинен смерти, а сын кагана жить будет?
Гнев душу наполнил.
И переполнил до края.
Не знал Измир слова волшебного, чтоб конь его иного хозяина признал, но знал иное, бабка же шепнула. Она-то и взяла клятву страшную, что слово это Измир лишь в самоем крайнем случае использует.
А разве ж то не край?
— Не он повинен в твоей смерти, — ответила я Измиру, душе его изломанной.
От той души осталась одна рана, переполненная гноем гнева.
Обидой.
Выпустить бы, да не умею я душ врачевать. Только и могу — боль эту разделить, обиду… пробую.
— Погляди, — попросила.
Не иначе как кровь дедова проснулася, а может, слова жреца нашего, старого, который повторял, что злые мысли душу тяготят. И что край благословенный у каждого свой.
Я знала, каков Измиров.
Он цветет алыми маками, будто бы искрами. И пахнет медвяником. В нем воздух жарок, а ночи прохладны… в этом краю степь сама ложится под копыта великих табунов. И все-то — Измировы…
— Иди, — попросила я.
И пусть останется то слово, заклятое, непроизнесенным.
— А конь?
— Кирей о нем позаботится… он любит лошадей. Не позволит обидеть. А хочешь, то и отпустит…
— Н-не надо отпускать.
Звала Измира степь. И табуны его волшебные ждали… бил копытом жеребец, из водяных нитей сплетенный, скалился, готовый рассмеяться звонким нечеловеческим смехом. Ну же, всадник, коль смелый, то и пробуй оседлать древнюю силу…
— Не дадут ему жизни на воле.
Измир шагнул в степь.
И руку протянул жеребцу… не станет он пробовать, не будет мучить ни уздой, ни седлом. Нет их в степи, есть лишь просторы маковые, медвяника дух, сладкое кобылье молоко…
Свобода для всех.
И жеребец, ткнувшись водяным носом в руку человеческую, всхрапнул…
Склонил голову.
Признал?
— Спасибо…
Услышала я, а может, почудилось просто, что слышу.
Умер Измир.
Тихо было. Молчал Фрол Аксютович, и Милослава жалась к боку его. Куталась в меха Люциана Береславовна… Студиозусы смотрели на азар. А может, на Кирея… или жеребца… или старика мертвого.
Я поднялась.
Наверное, негоже это, боярыне цельной на коленях стоять, да только не боярыня я, хоть дюжину платиев нацепи. И вся книжная наука сего не исправит. Да и… руку на сердце положа, не хочу.
Уж лучше так.
Дрогнули губы Кеншо-авара.
— Шикаль…
Не слово — тень его, небось, будь человеком, и не услышала бы… да и что услышала, того не поняла… ничего. Найдется у кого спросить, но после.

ГЛАВА 40
И снова о родительском дне

Тяжко мне было на душе. Муторно.
И хорошо, что не стал Кирей перечить, когда сказала, что к себе возвернуся. Он, небось, вовсе обо мне позабыл, как и об Измире… да и то, чего Кирею печалиться об азарине, имени которого он не ведал и ведать не желал.
У него конь есть.
Диво дивное… а я вот поднялася… еле поднялася по лествице. На креслице упала и села. Сижу. В окно гляжу, да ничегошеньки не вижу.
Слезы, стало быть, текуть.
А я и не вытираю… пускай себе. Слезы для души — что дождь весенний, смоют, что грязь, что копоть чужое боли. Там, глядишь, и мне полегчает.
Сколько я так сидела? Не ведаю.
Хозяин повздыхал, да под руку не полез, чуял, что не надобно тревожить. И я за тое благодарная весьма была.
В дверь постучали. Осторожненько так, вежливо… пришлося слезы утирать и подниматься.
— Не помешаю? — за дверью Кирей обнаружился, стоит хмурый, смурной.
Я только носом шмыгнула да спешне оный нос рукавом вытерла, правда, зря, рукава-то жемчугами шитые да нитью золотою, жестко об их носом тертися.
— Зослава…
Качнулся, руки протянул, чтоб обнять, значится, да только выскользнула. От нет у меня настрою обниматься, ни с ним, ни с кем другим.
— Зачем пришел?
Ежели сказать, что вела себя недостойно, то нехай кому другому сие говорит. Видел, кого в невесты звал. Кирей вздохнул.
— Упрямая ты девка, Зослава.
— Какая уж есть.
— Но мнится мне, что твоими силами я жив ныне остался. Не желаешь рассказать?
Да чего тут сказывать-то… и не в том беда, но боюся, что, ежели рот раскрою, то вновь разревуся, потому как болит еще чужая боль.
Не отпускает.
— А ты не спеши, — посоветовал Кирей и вошел.
Дверь за собою притворил, на стульчик сел и пряничек со столу взял.
— Голодный я, — пожаловался мне и пряник целиком в рот сунул. Жевал сосредоточенно…
— Чаю хочешь?
Кивнул.
А мог бы вежливо отказаться. В книгах, небось, писано, что на чай надлежит приглашать за две седмицы до чаепития. Уж не знаю, отчего, может, боярский чай как-то по-особому варют, но у меня обыкновенный, Хозяином принесенный.
Остыл вон ужо, хоть бы и под грелкою припрятанный был.
Но Кирей не жаловался, стакан одним глотком осушил и попросил:
— Еще.
Я налила. Не жаль…
…а все ж, ежели приглашение последовало немедля, то человеку воспитанному следует отказаться. И коль хозяева приглашение повторят, только тогда согласием отвечать. Иль то только для людей писано?
— Извини. Мне жаль, что тебе пришлось видеть такое…
— Что значит «шемаль»?
В носу все ж хлюпало.
И глянув на себя в ложечку серебряну, я ужаснулася. Хороша боярыня! Нос картоплею красной, щеки пухлые горять, глаза махонькие, что у доброе свиньи, которую уж бить пора. И коса растрепалася, рассыпалася на прядки.
Небось, волохата ныне, что ведьма.
— Шемаль? — Кирей нахмурился. — Покойник. Где ты это услышала?
— Да… родственничек твой сказал.
И мыслю я, что не об Измире он речь вел.
— Покойник, значит… — Кирей пальцы облизал. — Посмотрим, кто из нас раньше к Предвечному огню спустится…
Ох и не по-доброму то сказал.
— Ты же…
— Нет, резать я его не стану. — Кирей стакан с чаем в подстаканник поставил аккуратненько, бережно даже, будто был тот стакан не из честного стекла, но из парпору деланный. — Хотя, признаюсь, был бы рад оказии. Но Кеншо не так глуп, чтобы предоставить случай…
Промолчал, да и я не мешала.
Успокаивалась.
— Тронь его, и поднимется вой… да ладно бы, если б вой, повыли б и успокоились, но отец получит хороший предлог лишить меня своей милости. Объявить мятежником, попирателем закона Великой Степи, который гласит, что воля кагана превыше всего. И тогда он пошлет сюда не дары, а Золотую сотню, чтобы привезли ему мою голову. А царице, чтобы не сильно огорчалась, на воспитание еще одного сына… или двоих. Небось, теперь у него хватает детей, есть чем размениваться.
И горько так сказал, что разом стыдно мне стало за собственные слезы.
— А царица не станет мешаться во внутренние дела степи. Это теперь она способна отказаться от иного заложника, не оскорбив отца. Да и сам я условно свободен, не перед ней, но перед ним. И на все приглашения отвечать отказом, ссылаясь, что некогда сам отец слово свое дал, а слово это нерушимо… но мятежник, Зослава, дело иное.
Ох, до чего все тяжко, путано.
Хоть ты семи пядей во лбу будешь, а одно не разберешься.
— Так он же ж тебя убить хотел!
— Хотел, — согласился Кирей, ноги свое мосластые вытягвая. И зевнул еще так, широконько, рот рукою не сподобившись прикрыть.
А еще царевич!
Никакого этикету… иль, может, их этикетом не мучили, решили, что раз царевич, то само проявится? Давече вон сказывала Милослава про врожденные свойства.
Ежели так, то зазря, не проявилося.
— Но разве это он?
— Чего?
У меня вовсе ум за розум зашел. А то кто ж?
— Бальзам…
— Мог быть отравлен, а мог и не быть отравлен… яд не обязательно добавлять в питье или еду. Есть разные яды. Некоторые можно нанести, скажем, на поверхность кубка. И при том, что, если пить из кубка этого воду, она будет безвредна, а вот если вина налить или бальзама, то и мигом превратится оно в отраву. Ядом можно пропитать перчатки. Сапоги вот… помнится, красивыми были, как удержаться… яд можно добавить в поленья для камина, и тогда достаточно вдохнуть дым…
— Прекрати!
Этак и жить-то страшне, повсюду отрава.
— Иное знание, даже если кажется страшным, только на пользу идет. Я не знаю, была ли отрава в бальзаме, или в дереве, и потому бальзам в первые дни был бы безвреден… в кубках… в чем-то еще. Я не хотел рисковать…
— А девки? Что, тож травленые?
Кирей усмехнулся, видать, забавна была этакая моя придумка.
— Может, и отравленные… на кожу человеческую яд тоже наносят. В год три тысяче двадцать пятый от сотворения степи поднесли Ирзе-кагану в дар деву немыслимой красоты. Была она дочерью одного мурзы, который решил этаким даром снискать великую милость… точнее, сначала думали, что хотел. И пришлась дева по душе Ирзе-кагану так, что на трижды три дня заперся он с нею в покоях…
Экий… затейник.
Девять ден бабу мучить. Этак и вовсе умучить недолго. Аль, мыслится мне, что приврали тут летописцы, для солидности, а то ж цельный каган, не обыкновенный мужик.
— А спустя еще семь дней умерла дева в страшных мучениях, а следом за нею и сам Ирзе-каган. И случилась великая смута, потому как не было у него сыновей. Зато имелась дочь, которую взял в жены мурза. И через нее каганом сделался. Вот такая, Зослава, поучительная история.
Я только и сумела, что кивнуть.
Вот же… нелюди!
Дочку родную не пожалел… вспомнилося вдруг, как сказывал Арей, будто бы ценят азары дочерей своих. Но, видать, кошма ценней оказалася.
— Как по мне, вариант несколько радикальный, — продолжил меж тем Кирей, — можно и проще… дать булавку с ядом, или перстенек, или еще какую штукенцию. Главное, чтоб девка в доверие вошла. А есть и другой вариант… стоят за краем степи горы, а в горах тех старец живет премудрый, уж не одну сотню лет сменявший.
Я согласилася, что тогда поневоле премудрым станешь, ежели не одну сотню.
— И собирает он с городов приграничных детишек, а после учит их убивать. Из сотни детей лишь один учебу осилит. Да только не будет убийцы ловчей его. Вот такая легенда…
Тьфу ты… легенда.
Сказка, стало быть. Я тоже сказку могу рассказать про Деву Слепую, которую вызвать можно на крови и зеркале, и обидчика имя сказать, а после зеркальце в егоную кровать подкинуть. И ночью тогда вылезет из зеркальца дева, спрашивать начнет, мол, тут ли такой и этакий. И ежели ответит, что тут, то и сядет ему на грудь, присосется к устам и выпьет до донышка. А ежели спохватится да не отзовется на имя свое, тогда и станет кружить до утра, стонать да завывать страшенно, но с петухами сгинет.
Правда, мнится мне, что посмеется Кирей над этакою сказочкой.
— В году четыре тысяче сороковом поднесли Гырым-кагану в дар деву хрупкую, что тростиночка, с глазами, будто камень-фируза, с волосом золотым… и танцевала она для Гырым-кагана танец семи покрывал… и был он счастлив, позвал ее ложе разделить. А наутро нашли Гырым-кагана с глоткою перерезанной, дева же исчезла. Искали ее долго… пока смута не началась.
Хмыкнул сам, добавив:
— Смута у нас частенько приключается.
Ага… а еще жаль мне энтих каганов, то травят, то режуть, никакой жизни нету!
— А вот про коня, Зославушка, — Кирей вдруг заговорил голосом муркочущим, да глянул снизу вверх, только глазищи полыхнули, — ты мне сама расскажешь.
От же ж… холера! И дать бы по лбу ему за этакие шуточки, да рука не поднимается. Зато разумею ныне, отчего он так мил девкам…
— Прекрати, — велела строго.
Мыслилося мне, что строго, но Кирей только засмеялся.
Весело, стало быть…
— Конь энтот…
— Непростой.
Кивнула я, как есть, непростой. Да только и не знаю, с чего-то рассказу начать…
— Помнишь, нам сказывала Милослава про коней водяных, которые у саксов обретаются? И у норманов? А вот дед мой расповедывал, что этакие кони есть везде, где только вода имеется, но живая. Что обретаются табуны их в море-окияне, а в год, то ли тесно им становится, то ли и вправду зовет их кровь, но уходят они из моря. И подымаются в реки да речушки, до самого устья… и там свадьбы играют. Людей-то они стерегутся, но ежели человек сведущий есть, то в правильный час оставит он на берегу кобылу в охоте, а с нею — и ведро с молоком да травками всякими. Скажет слово нужное, чтоб услышали его кони, да и уйдет. Утром же возвернется.
Слушал он, подпер кулаком голову, глазищи прикрыл… не соснул бы, а то с сонным мне чего делать-то?
— И коль свезет ему, то кобыла жеребою окажется.
— Понятно.
От же ж! Я тут распинаюся, сказки сказываю, а ему понятно.
— Значит, мой жеребец — наполовину кэльпи?
— Водяной конь, — поправила я.
От не люблю этих словесей. Кэльпи… пойди пойми, чего за тварюка. А водяной конь скажешь, то и кажному ясне будет, об чем разговор.
— Пускай водяной конь. И что дальше?
А я-то, можно подумать, ведаю, чего там дальше. Специалисту нашел.
Злость моя была беззубою, что старый кобель, которого на подворье из милости держали. И управилася я с нею легко.
— Розуму в таком коне поболей, чем в обыкновенственном. И хозяина своего, ежели буде он ласков, любят они, что мамку родную. И нельзя энтого коня свести. Коль сядет на спину чужой человек, то полетит конь ветром, понесет его по-над полями да лесами, а после скинет, и так, что лиходей шею свернет. А еще злопамятные оне зело…
— Вот, значит, как… — Кирей подбородок потер. — Выходит, если бы я сел на этого коня…
И головой покачал.
Наездник он, верю, лихой, да все одно не удержался бы…
— Не только в коне дело, — молвила я. — Измир слово ведал особое… этим словом он бы и обыкновенного коня проклясть сумел бы, не то что водяного… это слово от души идеть, в ней и родится. И с нею выплеснется… и когда б сказал он…
— Кеншо знал. Перестраховался, паскудина… — Из сапога Киреева плетка вынырнула, хлестанула по раскрытое ладони. А плеточка-то махонькая, леконькая, из серебряных нитей свитая, да только на ладони рубец вспух. И Кирей зашипел. — Не мог не знать… или конь меня сгубит… или проклятье… что ж, Зослава, вновь я перед тобой в долгу.
Я только рукою махнула.
Не дело то, долгами считаться. Да и не его спасала я, душу Измирову, чтоб не вышла она вся на проклятие, не переродилась под знаком Мораны.
Дед сказывал, что в царствие ее розные дорожки ведут. И одних она привечает, а на других глянет костяным глазом, который наскрозь любого человека видит. И коль больна душа, уродлива да крива, то и переродиться ей в полуночницу, аль в свееву птицу, которой суждено блукать меж небом и землею до самого мира перерождения.
Будет она плакать, сулить людям несчастья.
А то и понесет на белых крыльях, из девичьих волос плетенных, мех с горестями да болезнями всякоразными. Да только слабенький той мех, и крылья в прорехах, вот и посыплется из него всякое на головы людям… и горе, ежели хоть капля упадет. Сточит тогда человека болезня неведомая, тоска душу изгрызет, несчастия привяжутся, да так, что хоть сам в петлю лезь…
Не ведаю, как оно у азар, да только не желала я Измиру подобное судьбы.
В степь он ушел, вот и ладно получилось.
— Что ж. — Кирей поднялся. — Этот долг я не забуду.
И поклонился в пояс.
Разлюбезно, значится.
— А теперь, Зославушка, будь столь любезна, приведи себя в надлежащий вид. И пойдем царице представляться.
Я только роту раззявила, что рыбина, на берег брошенная.
— А что ты думала. — Кирей только руками развел. — Ты же моя невеста теперь. И царица желает познакомиться с тобой поближе.
Вот только у меня желания сводить знакомствие с царицею не было. Да кто меня слушать будет?

ГЛАВА 41
Еще одна встреча с царицею

Ноне все было иначе, нежели минулым разом.
Лицо я отерла мокрою тряпицей. Косу переплела скоренько, платьице омела, покрутилась перед Хозяином, который, о великое чести прослышав, враз беспокоен стал.
— Погодь, Зославушка, складочки разложить надо… для пущего благолепия…
Кирей, на этакое глядя, только посмеивался. Вот был бы он взаправду женихом мне, ни в жизни не простила б! А так… гляну на физию его, и враз отпускает.
Ну царица.
И что, что царица?
Чай, не в первый раз ужо… и живая осталася, и ныне-то не одна пойду, а с Киреем.
— Ленты! — всплеснул руками Хозяин. — Ленты узорчатые в рукава надобно… и бусов побольше!
От бусов я отказалася. И так ожерелье на шее, что хомут, повисло. Неудобственное, страсть, а еще и тяжеленное, к вечеру, чую, и ворочать шеею не смогу.
— Ты прекрасна, дорогая, — степенно сказал Кирей и ручку подал.
Я приняла.
Иду и ног под собой не чую. Сердечко в грудях трепыхается… а он еще и молчит… только, как из общежития вышли, произнес тихонько:
— Главное, не слушай никого…
— Кого не слушать?
— Баб этих… которые при царице. Глупые и злые.
Это он про боярынь, которым честь великая выпала в услужение идти. И дивно мне стало, отчего ж царица, Межена-матушка, терпит их, коль глупы да норовом скверны? Погнала б этих, позвала б иных, небось, любая была б рада в терем царский пойти.
— Не все так просто, Зослава. — Кирей шагал медленно, под мою ходьбу подстраиваясь. И за то я ему зело благодарная была. Во всех нонешних нарядах не побегаешь. — В ее свите боярыни из самых знатных, а потому и самых опасных родов, тех, которые спят и во снах трон видят. А может, и не один. Росское царство велико, земель для всех хватит. А там уж провозгласить себя что князем, что иным царем просто.
Крамольные слова, да не мне судить. Кирей же был серьезен.
— Не раз и не два случалось ей заговоры в самом зародыше душить. И в том боярыни помогали крепко… самолюбивы больно и болтливы чрезмерно.
А больше ничего не сказал, мол, сама думай, Зослава.
Я и подумала.
Это ж выходит… а то и выходит, небось, не молча боярыни служат, друг перед дружкою рядятся, красуются, что нарядами, что гишториями всякоразными. А там уж, в запале, и лишнего сболтнуть недолго… нет, сумлеваюся я крепко, что смутьяны боярынь в свое планы посвящают, да только и оне не слепы да глухи.
Многое баба разглядеть способна, только сама не уразумеет, чего увидала.
Там гость пришел нежданный.
А там и дюжина их… и пущай не скажут хозяйке, что за гости, да сама увидит, когда забегают служки, да ключница придет, поклонится в ножки, испрошая из запасов сахару и кофию взять. После ж, бабская натура прелюбопытственна, девки сенные, холопки, боярского указу сторожася, все про гостей расповедают. И пущай имен знать не сподобятся, да вид наружный опишуть.
Хитра царица.
Да как бы ей самое себя не перехитрить… но, верно, немашеки у нее иного пути. Небось, неможно дозволить, чтоб царствие Росское на куски развалилося, будто бы чашка старая.
— И еще, Зослава. — Перед зданием Акадэмии, каковое ноне двойною цепью стрелецкою окружили, Кирей остановился. — Одни будут тебя ненавидеть. Другие — презирать. Третьи станут искать дружбы, но они самые опасные. Не верь таким.
— Не буду, — пообещала я.
Понимаю же ж, что дружба моя боярыням надобна, как лисе хвост заячий… ни красоты, ни толку.
— Вот и хорошо. Улыбнись… я тебе говорил, что улыбка у тебя замечательная?
От же ж… и знаю, что врет, а все одно приятственно.
В главный корпус Акадэмии вошла я степенною боярыней, с Киреем под ручку. И исти старалася, как Арей учил, плавненько, неспешненько, чтоб спина прямая, подбородок в гору задратый, и взгляд этакий с прохладцею. Уж не знаю, чего вышло, — хотелося на себя поглядеть страсть, да негде.
А внизу внове людно стало.
Вдоль стен стрельцы вытянулися. А перед ними — и рынды в белых своих кафтанах.
Стоять истуканами, только глазьями по сторонах зыркають, не умышляет ли кто злого супротив центральное власти? Кирей меня мимо провел, к зале, которую для особых случаев использовали.
Дверь перед ним распахнули.
И бляхи испрошать не стали. Только шагнула, как ктой-то проорал над самым ухом:
— Кирей-ильбек с невестою Зославой…
А главное, что громко так проорал, у меня прям в ухе загудело.
Кирей же ступил на дорожку красную и поклонился. И я присела, как была учена…
— Рада видеть тебя, мальчик мой. И невесту твою… встань, — это уже мне царица молвила. Я и разогнулася.
— Доброго дня, матушка, — ответствовал Кирей царице.
И вперед шагнул.
Обнял.
Поднял и закружил… я ажно роту открыла. Правда, вспомнила, где стою, и закрыла. А то мало ли… ишшо муха залетит, и что тогда? Небось, перед царицею муху сплевывать не будешь.
А Межена на Кирея вовсе не озлилася, засмеялася и пальчиком легонько погрозила.
— Все никак не повзрослеешь…
Была она сегодня такою, как в тот раз, царицею, в платье малахитовом с рукавами отрезными до самое земли. И перехвачены те рукава шнуром золотым, а платье каменьями шито густенько, но и без каменьев шитье предивно.
И птицы туточки.
И гады всякие.
И еще цветы чудесные. На один энтот наряд глядеть можно — не наглядишься.
Волосы царицыны в косу плетены.
А на голове шапочка махонькая да с сеточкою на норманскую манеру. По-за сеточкою энтой лицо навроде как видать, а все одно в тени.
— Повзрослел уже. — Кирей царицу отпустил и руку подал, на которую она оперлась. — Жениться вот надумал… невесту подыскал…
И ко мне, значится, царицу подвел.
А она глядит… прямо так глядит, и мнится, что видит наскрозь, хотя ж и нет у ней костяного глазу. Собственные ясные. И неудобственно мне, а ну как увижу в них то, чего видеть не полагается… и не объяснишь же опосля, что дар это такой, от деда доставшийся.
Казнят.
Аль просто на месте зарубят.
Вона, высятся за царицею рынды-истуканы, да не с дубинками, но с бердышами.
— Что ж, мальчик мой… жениться и повзрослеть — разные вещи… но надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
Сказала и на Кирея глянула, а он покраснел вдруг.
Экое диво!
И мнится, что вовсе не о женитьбе этой царица говорила, а об чем — им двоим ведомо.
— Знаю. — Он ажно набычился.
— Хорошо. — Межена улыбнулась светлою ласковой улыбкой. — Тогда идем, расскажешь мне, как прошла сегодняшняя встреча… а невеста твоя пусть здесь обождет.
И рученькою махнула.
— Посиди, девонька, с моими боярынями, порукодельничай, чтоб тоскливо не было…
Ой, чуется, не до рукоделия мне будет, а тоска так вовсе не грозит. Сидят боярыни по лавкам, насупились, глядят недобро… да только разве будешь царице перечить?
Вздохнула я.
Сказала себе, что, может, Божена даст, и не побьют, коль сами знатного рода и этикетам ученые. А если бить вздумают, то и я найду, чем ответить.
— Как скажете, царица-матушка. — Я поклонилася, не по книге, а как бабка учила, поясным поклоном.
И пошла на лавку.
Вона, местечко пустое рядом с царицыным крестлицем имеется, аккурат как для меня сбереженное. Царица же в мой бок и не глянула. Шла она, опираясь на руку Кирееву, а он, к голове ее склонившись, сказывал о чем-то…
— Куда лезешь? — зашипела круглолицая боярыня сквозь сомкнутые губы.
И как это у нее вышло-то?
— Сюды. — Я на местечко пальцем указала. — Рукодельничать…
Боярыни загомонили.
А некоторые, небось, от гнева праведного, ажно с лавок поднялися.
Не, ну аккурат куры! И раскудахталися, руками замахали, знай, рукава-то пляшуть. И чего разошлися? С Того, что царица туточки мне сидеть велела? Аль попросту что вышла она?
Куда?
Я и не приметила.
Рынды вона осталися, стоять, глаза пучать для пущее важности, в бердыши вцепилися, а на лицах их мука нечеловеческая. И мнится мне, что будь их волечка, порубали б боярынь этих на раз.
Те же кривятся, обступили меня, тычуть пальцами. Платье щупають, жемчуга считают. Серьги, когда б позволила, с ушами оторвали б, чтоб поближе глянуть. А после разом будто бы интересу утратили. Разошлися по лавкам, расселися. Не все, некоторые подле меня осталися стоять. Беседу начали.
И главное, громко так говорят, про меня, а так, будто бы меня туточки и нету.
— Божиня помилуй… где он ее выкопал? В каком стогу?
— Маменька, родненькая, а что ж это теперь бу-у-удет, — тоненько завыла молоденькая боярыня, однако же опосля ласковое материной оплеухи примолкла.
— Ничего не будет, Фроська. Нехай себе невестится, а оженится с тою, на кого матушка-царица укажеть, — ответствовала боярыня статей немалых. Грузна была да животом обширна, когда б не годы ея, подумала б, что брюхатая.
— Может, и так, а может, иначе… — произнесла другая, худощавая, в жемчужное шапочке да с лицом набеленным. И белила клала на то лицо густенько, аккурат как мы известку на печной бок.
— Вот чего ты, Брусвята, городишь!
— Маменька…
— Не слухай ее, Фроська, не будь дурой…
— Так ведь азарин-то не под царицыною рукой ходит, вольный он… на ком захочет, на том и женится…
— На холопке?
— Если будет его такое желание.
— Ма…
Фрося смолкла и голову в плечи вжала, только всхлипнула жалобно, да маменька ейная этого всхлипу то ль не услыхала, то ль попривыкла ужо.
— А ведь, Любавушка, — задумчиво произнесла третья боярыня, которая и в горнице шубейки не скинула, так и стояла в соболях, — ежели подумать, то лучше холопка, чем твоя Фроська…
— Что ты говоришь такое, Глуздовна!
— А то и говорю… правду… зачем азарину твоя перестарка!
— Да ей только двадцатый годочек пошел!
— Ма…
— Фроська, смолкни! Вона, поглянь, какая красавица…
Боярыня и вправду была красива. Телом обильна, особенно спереди, а задом она не повернулася, но мыслю, что тож достало. Лицо ее, круглое, что тарелка, набелили щедро, нарумянили. Бровки подвели сурьмою. Губы — вишневым цветом.
На волосы вздели венчик с каменьями. В уши — серьги вида преудивительного, с колокольцами.
— В самым соку…
— Ага, только сок этот, — заметила Глуздовна, — уж прокисать начал… долго ты ее в невестушках держала. Вот и передержала.
— Все равно по мойму будет! — боярыня Любава ножкою топнула. И Фроське еще одною оплеухой одарила, от которое венчик на самый Фроськин лоб съехал. — Небось, царица мне обещалась…
— А она всем чего-нибудь да обещалась. — Глуздовна рученькою махнула, этак поважно, я аж моргнула, а ну как и вправду вылетят из рукава косточки птичьи, и ладно, ежель лебедями белыми обернутся, но ведь и по лбу могут.
По лбу косточкою я не хотела.
— И не понимаю я твоего желания с азарином породниться… или больше женихов подходящих не осталось?
— Много ты говоришь, Глуздовна, да все без толку…
Вот стою я посеред боярынь, слухаю их разговоры пустые… змеи и те друг дружку без причины не жалят. А эти только и гораздые кусаться.
— …мне только пальчиком поманить, и мигом слетятся.
— Так что ж не поманишь?
— А может, хочу, чтоб моя Фроська царицею стала…
Фроська потупилася, и сквозь белила на щеках ее румянец проступил, густенький такой.
— Тогда тебе не азарин нужен… тем более, что жить ему осталось недолго…
— С чего ты…
Любава на меня покосилася, да видно, решила, что глупа я, как и положено сие холопке. Оно ж свыше заповедано, чтоб боярам разумными быть, а холопам — глупыми, ибо коль прибудет в холопах разума, то и скинут они власть боярскую, сами собою управлять станут.
— Слег старый волк… зато волчат полное логово… и волчица не позволит их тронуть…
Ишь, загадка хитромудрая.
— Мам, об чем она? У нас волки завелися?
— Еще какие… один от ожениться вздумал, — зашлася смехом Глуздовна. — Только покойники свадьбу не играют.
И на меня глянула. В глаза самые, будто упредить хотела… полыхнули зеленью колдовской очи боярыни, да и погасли. Отвернулась, потерявши интересу что ко мне, что к беседе энтой.
— Мам…
— Потом объясню, Фросюшка… а помнишь братца моего двоюродного? У него сынок есть… ой, собою хороший…
— Царевича хочу… — заныла Фрося. — Ты казала…
— А теперь кажу, что не надобен нам царевич. Сама подумай, донечка, заберет он тебя в седло, увезет в степь далекую…
Фроська носом шмыгнула.
— От тятеньки, от маменьки… от подруженек твоих сердечных…
— Совсем увезет?
— А то… на вот, петушка скушай. — Петушка на палочке боярыня из рукава вытянула, о рукав же атласный и отерла. — Глянь, какой славный. Сам красен, хвостик золоченый…
— Дай…
Фрося петушка лизнула, язык для того вываливши вовсе не по этикету.
— Все одно царицею быть хочу! Азарскою! Ты сама говорила, что он любить меня станет. И на ковер посадит…
— Так ковер и тятька нам купит. Мы попросимо, а он и купит… будем сидеть, пока до дыр не просидим. А азары…
Боярыня смолкла, пытаясь найти аргументу.
Я и решила сподмогчи. Не все столпом стоять.
— Он и на тебе жениться может, — сказала так, на Фросю с петушком глядючи. — Азарам можно.
— Да?
— Ага. Я буду первою женою. Ты второй. А третью мы ему сами выберем…
Любава зашипела и в дочерин локоток вцепилась, а ну как и вправду решит та за азарина второю женою идти.
— Не хочу быть второю! — заявила Фрося и ноженькою топнула.
— Будешь первой. А я…
— Единственною быть хочу! Чтоб только меня любил! Мама, скажи ей…
— Единственною не выйдет, у азар то не принято. Вон, у Киреева отца ныне пятеро жен, а еще девки всякие, которые на женской половине дворца живут…
— Мама! — От Фроськиного рева рынды подскочили и в бердыши свое вцепилися. — Мама, я не хочу…
— От и дело! Я ж тебе говорю, не надобен нам азарин… запрет тебя во дворце, в степях, а сам по бабам бегать станет… нет, у Егор Степаныча сынок вот есть… очень собою видный… ну прям царевич!
— На коне?
— А то как без коня…
Боярыня ко мне спиною повернулась, хоть бы спасибо сказала. А с другое стороны, на кой ляд мне ея благодарность, ежели в ней искренности ни на грошик малый?
Тьфу.

ГЛАВА 42
О новых старых знакомых

— Интересная ты девушка, — раздалось вдруг рядом, я аж подскочила.
Гляжу, стоит боярыня.
Ликом светла. В платье, хоть и богатом, зато без лишнего роскошества. И главное, что глядит на меня этак с усмешечкою.
А я на ее.
Признала.
Она ж тогда с Игнатом по рынку прогуливалась… и значится, матушка евоная, Ареева мачеха.
— Откуда же ты появилась такая…
— Из Барсуков, сударыня… — Хотела по имени назвать, да вспомнила, что имени ейного не ведаю. Но боярыня кивнула милостиво и повелела:
— Называй меня Ксенией Микитишной… Не желаешь ли прогуляться, Зослава?
— А можно?
Царицею ж сказано было, чтоб туточки их ждала, но Ксения Микитична только усмехнулася:
— Разве прогулки здесь запрещены? Проведи меня… покажи здесь все… как-никак мой сын в Акадэмии учится.
Сказала она это с немалою гордостью.
А я… не отказала. Уж не знаю, почему. По-за рядом с этою женщиною робела я, прям как давече перед царицей. И вышли мы из залы… дверь притворили.
— Игнат о тебе сказывал…
Она ступала неспешно, а я шла рядышком, не ведая, куда руки девать, да и то, с нею я себе представлялася большою да неуклюжей, неумелой. Как есть девка, в боярское платье выряженная.
— По нраву пришлась ты ему… весьма по нраву.
От же ж! И чего ей ответить? Иль отвечать не надобно, сама боярыня скажет, за какою надобностью беседы со мною беседовать стала. Навряд ли со скуки.
— И вижу, что есть в тебе достоинство, которого иным урожденным боярыням не хватает. Стать есть. Сила. Кровь течет хорошая. Здорова ты, опять же… ныне боярские дочки слабы пошли, на Фроську эту глянешь, только диву даешься, как она жить-то без маменькиного наказу станет.
Фыркнула так, аккурат что кошка, дохлую мышу завидевшая.
— Потому понимаю я выбор, азарином сделанный…
И смолкла, задумалась будто бы. Только от не поверила я этой задумчивости. Небось, все-то она наперед подумала и передумала не по разу.
— Более того, — промолвила Ксения Микитична, ко мне повернувшись, — готова я признать, что выбор этот на удивление удачен. И предложить тебе иной вариант.
И глядит.
Разглядывает.
Морщится едва заметно, стало быть, не по нраву ей этая беседа, да иного выбору нема.
— Я давно собиралась Игната оженить. Все же единственный наследник древнего рода. Знатного. Мы самому царю родней доводимся…
Она говорила тихо и все ж с гордостью немалою.
— И потому, Зослава, тебе великая честь выпадает.
Ага, от такое чести не знаешь, куда деваться-то… ох, непросто будет боярыне отказать, не привыкшая она к отказам.
А уж не ей, а сыночку ея любому.
Аж в плечах морозно стало.
— Конечно, поработать с тобой придется. Поучить. Обтесать немного, чтоб род наш не позорила. Но я самолично этим займусь…
И не только в плечах.
— Жить будешь в тереме. Одеваться в шелка да парчу, есть с серебра, спать на перине…
Говорила она и глаз своих с меня не спускала, что отвечу.
— Сына родишь, то и вовсе любое твое пожелание исполню, а как обучишься всему, пойдешь к царице в услужение… ты-то в царском тереме не бывала?
— Н-нет, — только и сумела я ответить.
— Ничего, побываешь еще, а то и приживешься… Игнат-то новому царю правою рукою станет… вот увидишь… Растерялась, девонька?
А то, от этакой-то превеликой чести, которая, того и гляди, на голову свалится, и хорошо, ежель не раздавит.
— Кирей…
— Уж прости за откровенность, ему недолго осталось. — По лицу боярыни тень мелькнула. — Так что тебе и сговор этот рвать не надобно. Погоди немного, и все.
Погожу.
Ой, погожу…
— А заодно уж… сама разумеешь, Зославушка, что, коль в семью войти желаешь, то надобно интересы этой семьи соблюдать. Многого от тебя не потребую. Игнат тебе не рассказывал, что в Акадэмии укрылся брат его кровный… человек дурной, низкий… вовсе не человек наполовину. И ладно бы, с тем я смирилася, не погнала с дому, заботилась, как о сыне родном, а он задумал дурное. Решил моего Игнатушку со свету сжить. И как не вышло это, сбежал…
Она всхлипнула и слезиночку споймала, этак, мизинчиком.
Мизинчик тоненький. На ноготочке половинка жемчужины поблескивает слезою морскою. И перстенек сияет синими камнями. А главное, боярыня на меня глядит, внимательно так глядит, я ж не знаю, чего сказать.
— Мне жаль…
…только не боярыню. Она же этак величественно головушкой кивнула и молвила:
— Страшный он человек. Ректора лживыми речами заморочил, вот и дозволили ему туточки остаться. Уж сколько порогов я обивала, справедливости испрошая, сколько слез пролила… — И вторую слезиночку этак аккуратненько с ресниц сняла. — У царицы-матушки в ноженьках валялась, да только и она не способная супротив закону пойти.
На счастие Ареево.
А может, и не пожелала попросту царица… я-то в игрищах боярских не зело сильна, но видать, супротив воли понахваталася. Вот и мнится мне, что Арей, как ни крути, а сынок боярский, что, коль случится беда с Игнатом, о том царица и вспомнить способная… или пригрозит, что с Игнатом беда приключится… иль еще чего, главное, что, обрети Арей волюшку, то и за наследствие отцово слово молвить сумеет. И знает о том боярыня.
Был бы тут Кирей, он бы мне скоренько расповедал, чего да как, а я вот думаю-думаю и сама не ведаю, верить надуманному аль не след?
— Учится, ирод этакий… а как выучится, то и царевым словом свободу обрететь, — продолжала жалиться боярыня. И так у нее ладно выходило! Не знала б я правды, так и поверила мигом, что все по-ейному было, что пригрела она на груди змею — а грудей у нее на цельный выводок хватит, — а та возьми да злом за доброе отплати. — И что тогда?
— Что? — повторила я вопрос боярынин.
А сама только и думаю, как бы возвернуться в залу, к вышиванке. Ну как царица вдоволь с Киреем наговорилася? Прийдут оне, а меня-то и немашечки.
— Убьет он моего мальчика! Отравою! Проклятием! Словом злым… татей подкупит, подошлет в дом. Игнатушка — светлая душенька, он кажному слову верит… и главное, самолично про братца спрашивал… я ему говаривала, что неможно ему с рабыничем ручкаться. И что не дождешься от него ни ласки, ни благодарности… кровь порченая, азарская…
И внове слезиночка выкатилася, поползла по набеленной щечке. Боярыня же знай платочек теребит да причитает жалобно.
— А женишок твой названый и радый подсобить… окрутил Игнатушку, задурил голову… вынудил купчую подписать… я уж к царице ходила…
…только ничего не выходила, надо полагать. Иначе б не со мною беседу вела, а с Кирей-ильбеком.
— …да только куда, говорит, что, мол, по Правде все… может, и по Правде, да не по справедливости.
Гневом полыхнули глаза боярыни.
И не желала я взгляд ейный ловить, само вышло…
…звенели сладостно бубенцы под дугой.
…и матушка спешила вздеть платье распашное да с узорчатым шитьем. А под ним — другое, шелковое, и третье выглядывает, атласу расписного.
Знай приговаривает матушка о том, до чего свезло ей, Ксюшеньке, не абы кто в жены берет, сродственник царев, и богат, и собою хорош. Небось, не одна девка мечтала, чтоб женою назвал. А он к Ксении… и то, за нею отец и деревенек с дюжину отписывает, и лесок на Выбичах… и еще два сундука с золотом, не считая мелочи, навроде перин да подушек, каковые по традициям положены…
…а сердце девичье не о подушках мыслит с перинами, но заходится не то с тоски, не то от сладости… и многое шептали чернавки про тое, что промеж мужиком да бабой случается, с оглядкою, стыдливо, а все одно… слова — иное…
Ныне сама Ксения узнает.
Для нее сметут стог душистого клевера, и его медвежьею шкурой накроют.
А на шкуру — простынь, Ксенией самолично тканную да расшитую, и на простынь она девкою ляжет, встанет же законною женою.
…сладко пахло сеном.
И мягко было. И стыдно. И страшно… и от страха и стыда кричала Ксения, отталкивала мужа, который лишь посмеивался да после, как надоело, навалился всею тяжестью. Ох, едва дух весь не вышиб. Но мамка терпеть велела. Ксения и терпела, сколько могла.
И этою ночью.
И другою.
И после во множестве ночей, благо, боярин все реже к женке заглядывал. А она… пусть и стыдилась, что брал он в постель свою холопок да глупых сенных девок, но и вздыхала с облегчением: означало это, что самой Ксении не будет оное постельное муки.
…а как ушел и сгинул, то и вовсе легко стало. Жила она сама себе хозяйкою. Тятька пробовал к рукам имение прибрать, да не вышло. Небось, не вдова она, честная жена, мужем над всеми холопами поставленная, а стало быть, никто, окромя супруга дорогого, — Ксения истово надеялась, что не возвернется он из степей азарских, — ей не указ.
Он же обманул.
Явился.
Да не один, девку азарскую приволок… и ладно бы, Ксения привычная, пущай себе тешится, мало ли их было, девок… но вышло вновь не так, как Ксении мнилось. Не рабою — госпожой поселилась девка азарская в тереме.
Слуги ей кланяются в ножки.
И каждое слово исполнить спешат… а как понесла тварь, так и вовсе супруг переменился. На Ксению волком смотрит, однажды и бросил походя:
— Опостылела ты мне… пустоцвет и сама холодна, что ледышка…
И слова-то упали в самое сердце.
Не была Ксения пустоцветна, просто слово одно знала заветное, от матушки, словом тем матушка пользоваться велела, пока Ксения семнадцатый годок не разменяет, уж больно рано ее сосватали…
…и потом, как вступила она в семнадцатую весну, то и держалась слова сказанного, ибо видела, как мучаются брюхатые бабы, как страдают родами, а после, бывало, и на погост уходят. Боялась.
Может, ежель любила б, тогда б и сказала слово иное, тоже заветное, да только вот…
…азаринка не померла, напротив, выродила байстрюка на радость супружнику, который дышит не надышится, будто и не рабынич сын.
Вольную вздумал дать, да тут уж Ксения не стерпела.
Бросилась в ноги отцу.
— Сама виноватая, — сказал тот, за бороду себя щипая, небось, не желал свары с зятем, да и промолчать было неможно. — Родила б сына, глядишь, и переменился бы к тебе супруг.
Родила бы… уже б переступила через страх свой. Да как родишь, когда вовсе позабыл боярин женку законную? В горницу и не заглядывает, а служанки шепчутся, что азарскую блудницу он жемчугами одаривает, шелками да атласами… велит ее выродка господином величать.
Где это видано?
Но вольную дать не позволили. Явился батюшка, и не один, всех родичей собрал… а род велик, род силен, славен, пущай и не царское крови, да станется и царю челобитную подать. Три дня рядились.
Гневался боярин.
И гнев его был Ксении в радость.
А как ушла родня, то и явился супруг.
— Довольна? — спросил он, глядя так, что испугалась Ксения, вдруг да ударит. Ее в отчем доме никогда не били.
— Чем же мне быть довольною? — ответила она, голову склоняя, ибо учила маменька, что покорность женская любое сердце смягчит. — Скажи, разве плохою женою я была?
Молчит.
— Разве досталась тебе порченою? Не соблюла себя до свадьбы?
Злится.
— И разве после того хоть словом, хоть делом перечила я твоей воле? Разве не блюла твое добро? Не радела о доме? О делах мужниных? Разве предавала аль чинила ущерб какой? Словом ли, делом? Ежели так, то скажи, в чем вина моя? Коль и вправду велика, то уйду я в монастырь, буду грех свой замаливать, а ты… живи, как умеешь.
Вышел, только дверью хлопнул. А ночью вернулся, и вновь было тяжко, неудобно, стыдно, да Ксения терпела… раз терпела, другой и третий. И когда поняла, что брюхата, то о том мужу сказала с гордостью немалою… ждала, что переменится он. А боярин кивнул лишь.
— Вот и славно, — бросил. — Будет дому моему наследник.
А сам к девке своей переселился, и внове осталась боярыня одна.
— Ничего, — сказала матушка, к которое Ксения за советом обратилася, — потерпи. Все бабы терпят. Или думаешь, твой отец другой? На всех девок его злиться, то и злости никакой не хватит. Главное, помни, что ты в доме хозяйка, а сын твой наследником станет.
Ксения и терпела.
День за днем.
Год за годом… благо, Игнатушка народился крепеньким и здоровеньким, и его-то, драгоценного, Ксения возлюбила всею душой. А где любовь, там и ревность, проросла полынью да крапивою жгучей. И хоть привечает боярин сына, да только все одно старшенького — больше.
Учителей ему нанял.
Коня купил, меч справил, хотя где ж это видано, чтобы рабынич да при мече? А Игнатушка за братцем тянется, невдомек ему, что энти забавы для малых опасные.
То ручку побьет.
То кожу с коленки ссадит… плачет, дитя ж малое, а отец кривится, мол, старший никогда не проронит слезинки лишнее. И умен-то он не по годам, и в учебе спрытен, а уж мечником таким станет, что и в царское дружине рады ему будут.
…и дар магический в нем очнулся, силу обещают немалую.
Игнатушка же…
…ушла нить, оборвалась.
Не доглядела я, да только и к лучшему оно… боярыня же стоит, хмурится, височные кольца знай позвякивают, пытается сообразить, отчего вдруг всплыли старые воспоминания…
А мне-то жутко разом сделалось.
И от жути той сказала я:
— Так вы хочете, чтоб Игнатов братец с Акадэмии сошел?
— Что?
Моргнула боярыня, уставилась на меня глазами круглыми, сама не разумея, об чем разговор идет. Но спохватилася и за ручку меня взяла.
— Верно говоришь, Зосенька. Мне тут молвили, что ты с ним дружбу водишь?
Кто ж такой говорливый?
— И тебя опутал речами обманными. Девку окрутить много ума не надобно… ты, Зосенька, главное, вот об чем подумай. Как не станет Кирея, то и тебе нелегко туточки будет.
Рановато, мнится мне, Кирея хоронят. Да только молчу, слухаю боярыню почтительно. А она нервуется, рученьками платочек терзает, мнет и сама хмурится, недовольная.
— И коль будешь со мною, то сподмогну, невестушкой назову, в дом свой приму… а коль вздумаешь дурить, то сделаю так, что и имени твоего вспомнить некому будет.
Сказала и в глаза глянула.
А у самой — леденющие, что прорубь зимняя, в такую сиганешь, так весь дух разом из тела и выйдет.
— Вот, Зослава. — Боярыня протянула мне кошелечек, бисером шитый. — Возьми. И как будешь с байстрюком этим встречаться, сыпани ему на одежу… и прочти, что на бумажке писано. Грамотная?
— Грамотная.
Брать?
Иль не брать?
А ежели не брать, то, может, кому другому всучит… я Арея травить не стану. Снесу Марьяне Ивановне, она в зельях сведущая дюже, пущай и разбирается, чего такого боярыня затеяла.
— Вот и молодец. — Она похлопала меня по щеке. — Слушайся меня, Зося, и будем тогда жить мирно…
…ага, как две гадюки в одном черепе.

ГЛАВА 43
Внове о дружбе боярское

Возвернулися мы подруженьками, верно, со стороны так оно и гляделося, ибо крепко держала меня боярыня под рученьку, да знай нашептывала:
— Вот увидишь, Зослава, переменится твоя жизнь, учебу эту бросишь, сказывал Игнатушка, как тебе тяжко тут приходится. И верно, не дело это — девке за мужиков жилы рвать… я тебя, милая, в шелка одену, в атласы… шубку тебе справим, чтоб не хуже царское…
И рядышком с собой усадила, сунула в руки пяльцы с иглою, велела:
— Шей… лепо жить станешь… спать на перинах столько, сколько восхочется… хоть ты целый день не вставай, все девки сенные принесут, чего только душенька пожелает… а как надоест лежать, то и поднимут, и в баньку сведут. Умоют водицей ключевой… нарядов будет… станешь мерить один за другим…
Сладко шепчет боярыня.
Да только за тою сладостью горечь мне чуется… и лжа… уж не ведаю, чего в кошелечке том разэтакого, но не на пользу оно Арею пойдет.
И мне не будет счастия.
Бабка меня учила, что Божиня-матушка хитро дорожки чужих судеб выплетает, и вроде есть вольному воля, да только каждый евоный шаг узоры на полотне жизни меняются. Влево свернет — одну ниточку переступит. Вправо — другую заденет, а то и вовсе совьются, сольются нити в одно, и тогда быть им до самое смерти неразлучными. И вот видится мне, что, коль приму я боярынино подношеньице, коль сделаю так, как велит она мне, сладкоречивая Ксения Микитична, то и беда с Ареем случится.
После и со мною.
Какая?
Как знать… может, и я потравлюся, а может, скажут, что я потравила… судить станут… а если и не станут, то не дозволит она своему Игнатушке на простой девке жениться…
Так аль этак, но изведет.
Но сижу, вышиваю, думаю о том, что тягомотен нынешний день… скорей бы уж завершился он. И тут, точно почуяв мысли мои этакие, скрипнула дверца, и боярыни спешно повскочили с местов своих, кланяться принялися, приседать, заговорили разом.
— Тихо, — велела царица и рученькою махнула, боярыни да и смолкли. — Что ж, Кирей… не буду держать тебя, молодой ты да горячий…
Поклонился он.
А царица вдруг на цыпочки поднялася да и расцеловала азарина в обе щеки.
— Иди, — говорит, — да и береги себя… счастлив будь.
— Буду, матушка, — ответил он серьезно. И вновь поклонился, до самое земли.
Потом уж ко мне подошел, ручку протянул, я и приняла… шли молча, до самое двери… только спиною чуяла чужие недобрые взгляды.
От них-то второю рученькою кукиш и скрутила, за спину заложила. Так-то оно верней, чтоб от сглазу-то…
— Ну что, — спросил Кирей, дверь прикрыв, — не заклевали тебя, Зослава?
— Разве что малость самую… — Мне ажно в грудях попустило. — Скажи, Кирей-ильбек…
Хотела спросить, да…
Ответит ли? Иль нет нужды его еще чужими делами путать? Арей ему, конечно, сродственник, да только нет в том родстве особое любви.
— Говори уж, коль начала, — он усмехнулся только, — чего там Ксения Микитишна от тебя хотела…
— А ты откелева…
— Зослава, Зослава. — Кирей рассмеялся, а я лишь подивилася, его, вона, хоронят ужо, впору вдовий плат расшивать, он же знай смеется… — Так оно сразу понятно было. Ксения Микитишна — еще та змея… старая гадюка, да яд ее крепок. Не будет она дружбу водить ни с кем, коль не увидит в том выгоды. А тебя вон рядышком усадила, под крылышко свое, почитай, взяла. Стало быть, решила с тебя некую пользу поиметь. А что взять с простой девки?
Говорит и ведет прочь от дверей, а я иду, слушаю…
— У Ксении Микитишны, как и у многих бояр, есть один весьма полезный недостаток. Они свято уверены, что суть человека определяется тем, кем он рожден был. И потому от холопа не стоит ждать ума. Более того, постепенно подобные люди уверяются, что все-то, кроме них самих, глупы и ни на что не способны. И не стоит их разочаровывать.
Кирей дверцу отворил.
— И потому видела перед собой Ксения Микитишна не будущую магичку, но простую сенную девку, которая только и способна, что думать про женихов и наряды… я, признаться, очень на то надеялся. Так что она тебе предложила? Хотя… дай угадаю… брат моего родича холост, верно?
Я кивнула.
Эк хитро выходит… Арей Кирею роднею доводится, а вот Игнат, который родня Арею, Кирею — чужой человек.
— И если ты поступишь, как велено, то и станешь женою, боярынею, будешь на перинах спать и ничего не делать…
— Ты подслушивал?
Кирей покачал головой.
— С некоторыми людьми просто. Умные, а дураки… так что тебе сделать было велено?
— А ты…
Азарин глянул, и в глазах его темных ноне не было и тени смеха.
— Я не стану чинить вреда племяннику, пусть у него и пустая голова, но все равно, кровь не водица. А он, пожалуй, единственный из нынешней моей родни, кто не пытается меня убить. Так что, Зослава…
И замолчал.
Верить иль нет?
Ах, до чего тяжко с ними, с боярскими детьми. Все игры какие-то, придумки… и не поймешь, кто тебе друг, а кто притворяется. Но никому вовсе не верить если, то и сердцем зачерстветь недолго.
— Вот, — я протянула шитый кошель. — Велела на одежду сыпануть. Я его Марьяне Ивановне снести хотела…
— Марьяне Ивановне? — Кирей кошелек взял аккуратненько, коготочком, а мне вдруг подумалося, что этакие коготочки вострить надобно. Наша-то кошка вона лавки скребеть, а он как?
Прям вживку увидела Кирея, как он спину по-кошачьи гнет, да к лавке бочком, бочком подбирается, а потом лапу тянет…
Нет, такому лавки мало будеть… он, небось, стены дерет.
Или еще чего.
— Интересно…
— Она ж травница…
— Травница, — согласился Кирей и за локоток меня придержал. — Идем-ка, Зослава, прогуляемся… стало быть, ты с Марьяной Ивановной сошлась, раз решила к ней с этаким вопросом…
— А что, нельзя?
— Можно, отчего ж нельзя… знаешь, про нее многое сказывают… всякого… к примеру, что был у Марьяны Ивановны некогда муж… и сын… да только людьми они были, потому и скоро век свой сменяли, зато от сына остался внук. Очень его Марьяна Ивановна любила…
На тропочку свернули, которая промеж сугробов пролегла нитью гнилою. То исчезнет такая, то разорвется, и торчат хвосты уродливые. Ступать-то на нее неохота, а Кирей знай ведет-волочет…
— И из любви, не иначе, купила ему земель… вернее, невесту сначала, чтоб рода древнего, славного, а следом и земель, которые род этот растерял. Чай, денег у нее было вдосталь, и милости царское. Она еще нынешнего царя батюшке служила. Верой да правдой, говорят, служила… пока он ее внука на плаху не спровадил.
— За что?
— За то, что смуту затевал. Не он сам, невестушка Марьяны Ивановны гонорливая была… так говаривали… и родни у ней немало. И родня та спала и видела, как бы былое величие роду возвернуть. Приняли неравного… да не забыли, что иной он.
Кирей остановился.
А и место для беседы-то выбрал! Мало не дошли до корпусу некромантского, вон он, возвышается уродливым горбом, торчит из перин-то снежных.
— Матушка в царевы покои вхожа была… вот и решили воспользоваться… это дело такое, Зослава… могли бы и иным путем, службой там верной или подвигами во имя царево себя прославить, да только это же и времени, и сил требует немалых. Куда уж проще старого царя потравить, а малому голову задурить… только что-то там у них не вышло.
Снег пошел.
Легкий и белый, сыплется серебром с небес, ложится мне на плечи, на руки, и не чую я холода, только… не знаю, тоску? В дома-то все просто… что снег, что солнце — а в радость, и этаких малых радостей набирается изо дня в день, а туточки не продыхнуть от забот. Вот и стою, гляжу, а радоваться не выходит. Все мысли какие-то дурные в голове шевелятся…
— Многие тогда на плаху пошли…
— Откуда ты…
— Сама подумай…
От царицы, не иначе, кто еще этакое рассказать бы сподобился?
— Верно, Зослава. — Кирей глядел на некромантский корпус задумчиво. — Она часто повторяла, что корни будущего в прошлом упрятаны. Сперва я не понимал, а теперь… смотри, вот внука Марьяны Ивановны на плаху отправили. Невестушку в монастырь. Дочку их, правнучку, стало быть, под царево крыло… да только и там неладно случилось… про то матушка сказывать не желала. Только обмолвилась как-то, что в петлю сама она полезла.
Я молчала.
Да и чего сказать? Горе чужое, а все одно горькое. И жаль мне Марьяну Ивановну, потому как страшное это дело, родных лишиться.
— Вот и выходит, что есть у Марьяны Ивановны обида на род царский… она ведь знахарка, каких поискать… Божинин дар. Да только и он царю не помог, как нужда пришла… три жены… а наследник лишь один. Будто проклял кто…
— Кто?
— А разве я ведаю. — Кирей раскрыл ладонь. Снежинки сами на нее летели, садились да таяли, коснувшись смуглое кожи. — И не только я… думаешь, не смотрели царя магики? Что ваши, что пришлые, и царицу… и весь род до третьего колена. Было б проклятье, неужели не углядели бы? И стало быть, судьба… а судьба, она не сама собой выплетается.
На снежинки он глядел с восторгом.
— В степи снега нет, — признался. — Случается холод. И мороз, когда травы становятся стеклянными… мне когда-то нравилось летать на коне да по седому ковылю… скучаю я.
— Думаешь, Марьяна Ивановна…
Была ведь у нее тайна, да только не удалось мне и краешком ее зацепить.
— Думаю, есть у нее обида и на царя, и на весь род его. Думаю, что лечить она умеет, а кто лечит, тот и покалечить сможет так, что никто до правды не доберется. Царица к себе знахарок не подпускала. И магов… и вовсе хоронилась, пока не родила… уезжала, стало быть, по монастырям, по скитам… к родичам, опять же. Уж не знаю, святые места ей помогли или еще что, но, видишь, троих родила…
…и двоих схоронила.
Горькая судьба.
Нет, и в Барсуках случалось, что мерли дети. Они-то, пусть и под крылом Божининым, да все одно… минулым летом случилось Макейчикову младшенькому по ягоды пойти да на змею наступить, или Горюхиных девка хлебанула летом колодезной водицы и слегла с лихоманкой, чтоб в два дня сгореть. Уж на что бабка моя билась, а все одно.
Судьбу не переломишь, так она сказала.
— Я тебе это рассказал, чтобы знала, Зослава… как не станет меня, то и…
— Что ты такое говоришь?!
Неужто и сам хоронить себя вздумал?!
— Потом поймешь. — Кирей отмахнулся. — Просто помни, что… ты рядом с царевичами долгехонько. А будешь еще дольше. И многие, кто поймет, что не случайный ты тут человек, захотят с тобою дружбу водить. Средь них же всякие люди сыщутся. И те, кто просто выгоды себе ищет, и те, которые…
…зло творят.
А могла бы Марьяна Ивановна… ох, не ведаю и ведать не желаю.
Кому исцелять сила дадена, разве может он ее во зло оборотить? Однако ж учил дед, что у любой силы, как и у монеты, две стороны… а потому гляжу я на некромантский корпус и… на снег еще гляжу.
Белый он и чистый.

ГЛАВА 44
О последствиях оной дружбы

Не знаю, сколь долго стояли мы, но первым Кирей возвернулся из глубин собственных мыслев, каковы, полагаю, были тяжкими да муторными. Отряхнулся он по-собачьи, сапожком снег с тропиночки стер да и кошель наземь поставил.
— Отойди, Зослава, — велел, а сам рученькою над кошелечком Ксении Микитичны провел. И пальчики-то хитро скрутил, загогулинами, я еще подумала, что не скоро магиком стану, небось, этак кренделя из рук крутить с младенческих годочков учиться надобно.
Тяжела магическая наука.
Ждала я, что полыхнеть по-над кошелем пламя.
Аль дым взовьется.
Аль еще какая напасть приключится, но ничего, только чихнул Кирей. И нос коготочком поскреб. А после другим осторожненько так завязочки кошеля дернул.
— Ну да… не дура же она себя травить…
Пробормотал так, а кошель и развязался. Внутрях же другой обнаружился, не расписной, зато из тонкое шкуры.
А в ем и третий.
Эк хитро-то.
Только с каждым кошелем улыбался азарин все шире…
— Вот оно что… — пробормотал он, вытаскивая последний, уже не кошель, а сверточек. В нем же — будто бы сажа печная… — Подойди, Зослава…
Подошла.
Бочком. Осторожненько… не сажа, но порошок некий, черный да жирный, поблескивает, пахнет… слабо пахнет, я-то едва почуяла, а человек, небось, и вовсе не услышал бы этого цветочного аромату… будто ландыши?
Иль чемерица?
Меж ними сходство малое, а чудится мне то один запах, то другой.
— Мерзкая штука… и, главное, интересная. Знаешь, что это? Не знаешь, — сам на вопрос ответил Кирей. — Оно и правильно… а вот они сразу бы распознали.
И на корпус указал.
— Кости это человеческие. Горелые. И не просто горелые, а на правильном огне…
От же ж мерзота какая! А Кирей сажу эту коготочком варушит, разглядывает.
— Девичьи, судя по запаху… цветами пахнут… от мужских обычно железом несет. Или еще землей. Дети… особый аромат, мне не доводилось… к счастью.
И ладонь перевернул, вытряхнул черноту.
— Не всякого человека использовать можно, только того, который не своей смертью умер. И желательно тело сразу подготовить. Чем больше перерыв, тем слабее эманация смерти. А здесь она сильна. Покойника, Зослава, на решетке кладут, а под решеткой огонь разводят, да не простой, на семи поленьях и травах особых. Словом их крепят. И горит такой огонь, пока от человека только кости не останутся. Тогда-то их и собирают, растирают в ступке. А потом и пользуют…
Затошнило меня.
Мамочка моя родная… это ж что деется… небось, и в Акадэмии этакие страхи творят!
Ажно жалко стало некромантов наших.
— Не смотри так, Зослава. Магия смерти — тоже сила, от которой польза бывает… из этого порошка ваши некроманты мазь готовят особую, раны она заживляет не хуже Крови земной. А еще яд создают, которым любую нежить упокоить можно… или зелье, способное язык развязать… но о том тебе лучше не знать.
Черная сажа проплавила снег.
Провалилась.
Сроднилась с мерзлою землей. И гадать не стану, кем была горсточка этого клятого зелья…
— А что, если просто… — Мне иное знать надобно было. — На одежу… как она велела…
— Не знаю, — вынужден был признать Кирей. — Может, пометила бы так… может, после обвинила, что он мертвой магией беззаконно занимается… может, еще чего придумала. Ты, главное, Зослава, если вдруг спрашивать начнет, говори, будто украли этот кошель. И Фрол Аксютович подтвердит… ноне-то вороты Акадэмии открыты. Людно здесь… мало ли, кто в гости заглянул.
Сказать-то я скажу, да поверят ли?
Если и нет, то… чего она мне сделает, Ксения Микитишна? Боярыня она? Да и я, ежель подумать, не из простых…

А день нынешний тяжкий добег-таки до вечера. И небо набрякло чернотою, чтобы вскоре расцвели на нем цветы огненные красоты предивной. Были серед них и желтые, и белые, и червонные…
Менялися оне.
Из цветов — в мотыльков.
Из мотыльков — в змеев крылатых… и люд всяческий, которого ноне и вправду собралось столько, что не протолкнуться, дивился.
Кто-то свистел.
Хлопал.
Смеялся.
Кто-то ворчал, что впустую магики силы тратят… я, признаюся, глядела на цветы, чтоб было чего бабке моей расповедать. Не про боярские ж козни ей рассказывать, в самом-то деле…
Вот и запоминала.
Цветы, птицы и зимнее древо, полыхнувшее белым огнем. Горело оно долго, не сгорая. И был тот огонь холодным, самые смелые из гостей в него руки совали, смеялись, дескать, когда еще случится волшбу пощупать. Открылися лавки, в которых торговали что пряниками-кренделями, сбитнем горячим, что зельями целительскими, что амулетами на любой случай…
Людно сделалось, шумно.
И народ, позабывши про иные дела, веселился.
Плясали карлы.
И медведь в полосатых портах заходился вприсядку. Кто-то песни орал. Кто-то замки лепил из воздуха, кто-то заставлял воду катиться с ладони на ладонь, с огнем забавлялся.
Крутил ветряные колеса да в разные стороны… а с тех искры разноцветные сыпалися, чтобы обернуться монетами золотыми. И верещала детвора, пихали друг дружку локтями, да и серед взрослых находилися дурни, которые оные монетки и ловили, и на зуб пробовали, и плевалися, когда золото чародейское дымом вонючим становилося.
И хохотали люди, и от того веселья мне вовсе не по себе становилося. А ведь в прежние-то времена я страсть до чего любила ярмарки. Вот что заботы боярские с нормальным человеком творят! Я выбралася из толпы, благо, ныне никому туточки не было дела до боярыни Зославы, невесты Киреевой… и пошла… куда пошла?
А куда глаза глядят.
Как оно позжей ясно стало, то глядели оные глаза аккурат на общежитию, видать, притомилася я сильно, вот ноженьки сами и принесли, только… вошла я в комнату свою, огляделася.
И внове не так все.
Не то.
Душно и так, что дышать нечем, окошко отворила, да не полегчало. И няемка мне, прям стены на голову давят. Хозяин высунулся было, да, завидевши меня, этакую, и сгинул.
И чего делать?
Не усижу дома… а как на крыше оказалася — не помню. Поздней для себя порешила, что сама Божиня меня за ручку привела, оборонить от беды дурня. А тогда только-только вдохнула ледяного воздуху, как попустило.
Ноченька ясная.
Мороз звонкий. Издали видна вся Акадэмия, и люд праздный, и ярмарочные представления, кои студиозусы учинили… а в другую сторону повернешься…
Тишина.
Чернота ночная, звездами убранная. И крупные оне, что из крышталя точеные, и висят густенько, этак под тяжестью ихнею и небесный свод проломиться способный. А он не ломится, покачивается только, и будто бы смеется кто-то…
Рядом смеется.
Я и скинула морок ночной. Ишь оно как… взаправду говаривали девки, будто бы ночи наперед зимнего свята чудесные, в такие всякое возможно, хоть ты ледяного царевича встретить, хоть — девку снежную, которая, коль по нраву придешься, одарит златом-серебром, каменьями драгоценными…
Еська стоял на краю крыши.
И смеялся.
Растрепанный… и камзол парчовый скинул, вона, лежит рядышком, только ветер любопытный кучу эту трогает-шевелит.
— Еська? — позвала я тихонечко.
И сама подивилася, что голос мой стал слабым-слабым… будто чужим.
— Еська, чего ты творишь?
Надо же, услышал. Вздрогнул, встрепенулся… и покачнулся, не упал едва-едва… от дурень! Кто ж так забавляется! Вона, был у нас весельчак один, про которого бабка сказывала, что зело любил он удалью молодецкою перед иными хвастануть. И залез одного разу на крышу, да там выплясывал… и свалился, потому как выплясывать на крыше — дело не зело умное.
Расшибся крепко.
Не до смерти, но так покалечило, что он и ныне не то что плясать — ходить едва-едва способный.
А тут же высота такая… тут спиною больной не обойдется, насмерть буде.
— А… пришла… зачем? — спросил Еська.
— Да… как-то не так все… — правду я ответила. — Задурили вы мне голову.
— Можно подумать, там есть чего дурить.
— Может, и нечего… а ты вот…
— А я вот…
Он внове отвернулся, уставился в темноту. Руки расправил. Только рукава рубахи белой на ветру хлопнули крылами дивное птицы.
— Чего ты удумал?
— Плакаться станешь?
— Я? Вот еще… — а сама-то бочком… может, пьяный он?
Аль еще какая беда приключилась? Но беда — она дело такое, любое горе, что сапоги по чужой мерке шитые, сначала сердце натирают, а после поразмякнется, пообвыкнется…
— Не станешь… и ты не станешь… и никто не станет. — Он склонил голову набок. — Вот и возникает закономерный вопрос… зачем тогда?
— Что?
— Все, Зослава… я уже свою роль отыграл… хорошая у вас шутка вышла…
— Кто ж знал…
Мне не было совестно, потому как и вправду не желали мы Еське зла. А что вышло, то, небось, уже не поправишь…
— Никто не знал, — согласился Еська. — И никто не должен был знать… а знают все…
— И что с того?
Я близенько подобралася. Боялася разве, что оглянется он, увидит да и шагнет в темноту. У самой-то сердце стучит-заходится, потому как этой смерти мне не простят.
— Не дури, Еська, — попросила. — Братья твои…
— Сказали, что сам виноват… дошутился…
— Прогнали?
— Сам ушел… мне там теперь делать нечего… был царевичем, стал холопом поротым. Весело? И матушка мною недовольна…
Не в том ли дело? Ведь тих он был в последние дни, да не думал о таком, пока с царицею не повстречался. А повстречался и на крышу полез.
— Она тебе велела?
— Что?! — Еська развернулся, и так резко, что рухнул бы, когда б я за рукав его не ухватила. Ох, спасибо Архипу Полуэктовичу за науку! Я тепериче быстрая стала, что шашок в курятнике! И ухватила, и сдернула с краю… только и покатилися по крыше, снег сминаючи.
Еська первым вскочил.
— Да что ты такое говоришь, девка дурная! — взвыл он, приплясывая. Снегу-то за ворот малехонько понасыпалось, оно и ничего, пущай охолонет маленько. — Матушка в жизни бы…
— Тогда с какой дури ты самоубиваться полез?
— Я… ничего ты…
— Расскажи.
— Тебе?
— А хоть бы мне, раз другим боишься.
— Я ничего не боюсь!
Ага, от смелости лишнее, стало быть, сбег. И ежель разумею я хоть малость, то братья евоные ныне Еську обыскалися, а как отыщут, то и навесят тумаков.
Надеюся.
Глядишь, от того и случится в евоной голове прояснение.
— Из-за Горданы, что ль, дурить вздумал? — спросила я, потому как тягостным было молчание, и чуяла, вот-вот беда случится.
Он отступил.
И рукавчик из пальцев моих выдернул. Попятился к краю…
— Бабка мне сказывала, что была одна раскрасавица… не в Барсуках хотя ж, но в соседнее веске. Там-то близенько, версточек десять, ежель через лес, — говорю и в глаза гляжу, а они дурные, что у волка шаленого. С этакими глазами убивать идут, не думая, на кого руку вздымают… и себя жизни лишит на раз, ежель до края доберется. А шелохнусь я, мигом отпрянет… тут-то всего шажок… и главное, снег-то за шиворотом боле не спасает.
А я вот говорю, он и слухает.
Будто бы слухает.
— По дороге-то оно дальше выходит, но наши привычные. За овражек, а там тропиночкою… так вот, жила в той веске девка красоты неописуемой… шорникова дочка единственная. Тятька-то ейный знатным мастером был, а потому за евоною работой купцы ездили, едва ль не билися. Богато жили. Холопку прикупили даже, чтоб женке по дому помогала. Дочку он свою дюже любил, говаривал, что барыней вырастет…
Говорю и смотрю.
Моргать и то страшно, а ну как оборвется та ниточка, которая промеж нами протянулася. Тогда-то не удержу горе-царевича.
— И выросла она вправду барыней. Ручки беленькие. Сама — раскрасавица… а что, тятька-то ее баловал, то отрезов шелковых прикупит на рубахи, то полотна красного, то бусов и иных украшениев. Нарядится она и ходе по веске, кажет себя иным девкам. Те-то завидовали… небось, мало у кого было такое, чтоб вовсе без работы. А этая только шелками шить и умеет…
— Хорошее умение…
— Полезное, ага… бабка сказывала, что девка та шила знатно, и что шитье ейное тоже на ярмарку возили, знающие люди хвалили зело, деньгу платили, тогда она и вовсе возгордилася. А что, со скотиной управиться иль огородом всякая способна, а вот шелковою ниточкою цветок сделать, да чтоб как живой, — тут талент надобен.
Слушает.
И дурь энтая, в душе засевшая, из глаз уходит.
— Сваталися к ней многие. А что, завидная невестушка. Да только не спешила она мужа выбрать, все искала… и тот ей нехорош был, и этот неладен… а еще был на веске паренек один, из небогатых… крепко ему шорникова дочка полюбилася. Уж он к ней и так, и этак, и цветы носил, и слова ласковые. Шорник-то не больно радый был, потому как не хотел бедного зятя. А девке лестно, что парень по ней так убивается. Сам-то рукастый, собою хороший… может, конечно, когда б поженилися, и жили б разом, да в город ушел он, к мастеру одному, который его обучить взялся. Парень-то славный, до учебы спрытный…
Еська руки скрестил.
Но взгляду не отвел, и только улыбка появилась прежняя, хитроватая.
— И что, — спросил, — доучился?
— Два года просил он у шорниковой дочери. И ждать она обещалась, да только той же осенью посватался к ней купцов сынок. Батька евоный шитье на ярмарку возил, а вот сынку и мастерица глянулась. Та-то живо про слово данное забыла. Купчихою заделаться вздумалось… и шорник радый. Свадебку сыграли быстро. Парень тот, как узнал, в село вернулся, на свадьбе чарку опрокинул, а после пошел и повесился.
— Проклял?
— Не, не проклял.
— Это зря… а она поняла, что любила и его тоже? — Еська ближе подвинулся.
— Да нет, бабка сказывала, что уехала она в Мязель с супругом своим, там и жила себе. И живет, быть может… шорник-то помер давно, но пока живой был, частенько наведывался, все хвастал, как хорошо его дочка устроилась, в каком доме живет, скольких служанок имеет…
Еська нахмурился. Не по нраву пришлась эта моя гиштория? Так я не больно-то мастерица.
— А парень тот… что с ним?
— А что с ним? Схоронили, как водится. Скинулися всем селом, чтоб свечку поставить Божине за упокой души… девки-то поплакали чутка, погоревали… женихов-то справных немного, да только их слезы быстрые.
— Какая-то неправильная у тебя история, Зослава. — Еська поежился.
Мерзнет? От и ладно… когда тело мороз чует, аль боль, аль иное какое неудобство, то, значится, попустило розум. Вон и глаза нормальныя.
— Почему неправильная?
— А мораль где?
— Мораль… — Я призадумалась, потому как в мудрых книгах у каждой басни мораль имелася, но только ж то басни, придумка назидательная, я ж сказывала, как оно на самом-то деле бывает. Но ежели без морали никак не можно… — Нечего из-за бабы в петлю лезть. Ей с того урон малый, как жила, так и будет жить. И он мог бы. Выучился б на мастера. Глядишь, и сам бы в городе прижился. Там и девку нашел бы иную, которой сам он был бы мил…
Еська похлопал себя по плечам.
— Поучительно…
— А то…
— Спасибо.
— Не за что. — Я ничего-то не сделала, хотя… — Пойдем-ка, чаем тебя напою, а то еще застынешь… тоже мне, удумал, на морозе в рубахе одной по крышам скакать…
— Ворчишь, как матушка… — хмыкнул Еська, но перечить не стал и камзол подобрал, отряхнул от снега. — Зослава…
— Никому я не скажу…
— И за это спасибо… и… извини за те шутки… дурные были…
Тут уж я ничего не ответила.
Вроде и от сердца прощения попросил, да от… верно Архип Полуэктович сказывал, что злопамятная я. Не могу от так взять и забыть, что позору свою, что…
А самовар Хозяин ужо притащил, да какой, медный, натертый до блеску. Шишечками сосновыми растопленный. И вар идет духмяный, наполняет чашки.
Еська свою взял, сгорбился, будто хребтину из него вытащили, глядит да думу думает. И тяжкая та дума, ежель голова Еськина все ниже гнется.
— Пряника возьми.
Пряники чутка зачерствели, но не выкидать же их, для Еськи он, самое оно угощеньице. И пущай жалко мне его, непутевого, да все одно не тот гость, за-ради которого я суетиться стану. Сама пряничек взяла, в чашку макнула. Так оно и мягче, и слаще чаек будет.
Еська тоже взял.
Кошака, сахаром глазурованного, с глазами клюквяными. В рот сунул, смокчет.
Молчит.
Ну и я молчу, ныне-то, чую, можно.
— Что не спрашиваешь, где меня угораздило? — первым не вытерпел он, то ли ухо коту высмоктал, то ли просто молчать непривыкший.
— Так а чего спрашивать? Захочешь, сам расскажешь, а нет, то и соврешь.
— Верно… — Еська вздохнул и кота с ухом обмусоленным отложил. Сунул пятерню за шею, поскребся. — Матушка пыталась вывести… целителей звала… из тех, которых можно звать… да… дядька Нестор сказал, что шрамы больно старые, их если скрывать, то под другими…
— Это как?
— Просто, Зослава… масла кипящего на спину вылить и погодить, пока шкура облезет… а там и лечить, если будет чего лечить.
Я только головою покачала: это ж надо было до такого душегубства додуматься! На живого человека масло кипящее лить! Нет, бабка-то лила раз один, но Вирчову-старшому, который случаем одним ногу посек себе. Ой, и верещал он! Трое мужиков навалилися, а еще к столу веревками вязали… и бабка зелья дала, чтоб боль стишить, а все одно верещал!
Но то было для дела, чтоб рана его, дурная, темная — не сразу к бабке пошел, все думал, что само затянется, — очистилась да прижглася. К слову, Вирчову-то оно помогло. Но он с той поры горячего страсть боится… а Еське-то не для лечения…
— Матушка не дозволила. И гнать не стала. Я очень боялся, что из-за спины этой она меня погонит… у других изъянов нет… всех проверяли… нас сперва дюжина была… а теперь вот шестеро остались… пятеро… никто-то не поверит, чтоб царевича да кнутом секли.
Он отламывал от пряника крошечки да в кружку кидал.
Размешал пальцем.
— Она меня на воровской слободе подобрала… туточки, в столице… местный я. И большой уже был, шесть годков… в шесть годков слободские детишки многое ведают, а еще больше — умеют… моя мамка из веселого дома. Продали ее хозяева… сперва-то в хороший, там, она сказывала, девок берегли, портить не давали. Кормили. Поили. Учили… а как постарела, то и перепродали… и снова перепродали, пока в слободке не оказалась. Отец…
Еська вдруг взгляд отвел.
— Кто-то из клиентов, надо полагать… кто ж еще? Главное, что я слободку помню… хозяйка в веселом доме злой была. Никого задарма не кормила. Хочешь хлеба — иди работай. А нет, то и сиди голодным. Сперва я по мелочи был… там полы помыть, аль по хозяйству. Но потом продала меня одному… специалисту… в ученики…
Он рукой перед носом помахал, а после протянул мой же перстенечек, который вот только что на пальце был…
— Учили меня крепко. Ставят болвана, в купеческие одежды ряженого, а в той одежде и бубенцы зашиты, и иголки торчат, и крюки рыболовные. Надобно исхитриться кошель с пояса его отцепить, потому как в кошеле хлеб… не выйдет — сиди голодным. А то еще и побьют, когда думают, что стараешься плохо… или просто день такой… потом и бабу учили раздевать… это такое выражение.
Колечко он вернул.
И серьги мои.
Ох же, лихая душа! Я слышала про то, что на ярмарках ворья множество и что беречься надобно… умные-то люди кошели зачаровывают, иль просто привязывают на ремешок из шкуры угря, в соке темнокудля томленое, этакую не разрезать ни ножичком, ни монеткою точеной.
— К шести годам я на дело ходил наравне со взрослыми. До серег, конечно, не дотянулся бы, а вот колечко с пальчика на лету снять, да так, чтоб девка не почуяла, это запросто.
И верила я охотно.
На ярмарках воров ежель ловили, то били, пока живые, а после и к столбу ставили, и кажный честный человек мог в такого кинуть что гнильем, что палкою… так оне и стояли.
Говорили, что иных, когда ловили не по одному разу, палками правили.
Руки секли.
У Еськи обе да целые. Его счастие. Небось, спина, шрамами разукрашенная, это одно. А вот руки… без рук человеку тяжко.
— Меня сам Микош Легкорукий учил, известный в своих кругах человек. И я гордился этакою честью. А что, Микош хорошо жил, мало хуже боярина… Все-то его боялись, все-то ему кланялись. Ел от пуза. Пил вина, сколько хочет… золотыми рублями направо и налево сыпал, и никто-то ему не указ. Стражники-то царевы боялись на воровскую слободу нос совать. Вот и думал я, что подрасту и сменю Микоша… а что, там-то быстро, ножа в бок — и гуляй, новый хозяин…
Я только головою покачала на этакое непотребство.
И ведь ничегошеньки не спрашваю, сам сказывает… надобны мне энтие чужие тайны, и без Еськиных столько набралося, что впору заместо огурцов в бочках солить.
Только от огурцов всяко пользы больше.
— Попался я по собственной дури. Захотелось учинить чего-нибудь этакого, чтоб прославиться, чтоб заговорили обо мне… вот и рискнул кошеля стянуть у боярина одного. Боярин-то больно гордый был, пузо — что бочка, шуба до пят. Шапка бобровая с перевязью… идет, плеткою помахивает. Нищим сыпанул серебра не глядючи… ну я и шмыгнул. Думал, скоренько кошель срежу. А только тронул, как меня и скрутило. Зачарованный был и…
Еська руку на стол положил да в ладонь свою пальцем ткнул, тогда-то и заприметила я не то звезду, не то кляксу под кожею.
— Если б не мой дар, то и вовсе рука отсохла б, а тогда мне почудилось, что в кипяток ее сунул. Пока очухался. Пока назад, а меня уже за шкирку и держат… боярин тот гневается, слюною брыжжет… а ему все кланяются до самой земли. Он-то и велел меня пороть, чтоб иным неповадно было. На земле-то и растянули… я терпел, сколько сил было, потом выл… да разве ж вырвешься… после и вовсе… думал, все, конец пришел… а туточки она ехала… и услышала, стало быть… и велела меня отпустить. Боярин тот не хотел, кричал, что воров развелося царскою милостью… правда, как сказал это, так и осекся разом.
Оно и правильно, этакое слово не то что до порки, до плахи доведет.
— После еще кланялся в ножки, прощения просил. Только… — Еська облизал сухие губы. — Глаза у него все одно волчьи… такие, как у Микоша… я-то Микоша хорошо знал. Он веселый-веселый, а чуть что не по нраву, то и махнет рученькой. А в рученьке той монетка с краем наточенным, горло получше ножа вскрывает.
Страх какой… но сижу.
Слухаю.
Пряника грызу.
Еська же чаек прихлебывает и сказывает дальше:
— Тогда-то я смолчал… только и думал, хватит ли мне силенок в нору уползти. А она велела своим… при ней много народу было, всегда много, так уж положено… велела меня в возок отнесть. Представляешь?
Я только головою покачала, потому как представить диво этакое было неможно, чтобы сама царица… ладно, что пожалела она дитя, которое до смерти били, но чтоб в свой возок…
— И старику велела сесть… а тот старик… он царице и говорит, что, мол, совпадение просто. Она ему — что не бывает таких совпадений. Божинина то воля…
Еська вдруг смолк.
— Лечить меня велела, потом выспрашивала все про мамку мою… как ее звали, откудова она родом… а то я знаю, откудова… я только и думал, что оклемаюся маленько и сбегу… потом уж… тебе Кирей про старшого нашего сказывал… Егоза его звали… он за мною ходил, да все рассказывал… не про то, что свезло мне, как одному из тысячи везет, я и сам знал, только силком благодарным не будешь. Я и не хотел… злился на всех. И рука еще не слушалась, она и теперь-то грубая, не поработаешь, тогда и вовсе еле пальцами шевелил. А Егоза меня грамоте учить взялся.
Еська выловил пальцами размокшую пряничную крошку и в рот закинул.
— Сказал, что грамотному человеку живется легче. Писать, читать… приносил книги всякие, про магиков… и поначалу сам, вслух читал. А потом уже и я сподобился. Нестор, тот зол был… все выговаривал, что волчонок, сколько ни корми, цепным кобелем не станет. Только матушка, ежели чего решила, не свернет… Егоза меня и драться учил, не так, как на слободе, тут я сам его уже научить мог, но с мечом, как бояре. И сказал, что отныне я тоже боярином быть могу. Если, конечно, останусь. Знал, что я уже и сухарей собрал, и иного… я ж не верил им. Не бывает, чтобы доброта и задаром.
Пальцы Еська облизывал.
Вздыхал.
И вновь в чашку сунул. По этикету-то оно неверно, зато и глядеть на этакое вкусно было.
— Не сбег я. Думал-думал, а ничего не надумал… куда мне возвращаться? В слободу воровскую? Так, небось, никто меня там не ждет. И чем я промышлять буду, когда рука еще слабая? Для дел иных я маловат и слабосилен. Да и то, одно дело кошели тягать и другое — душегубствовать… может, ежели б край настал, то я и подушегубствовал бы вволю, так ведь не настал. Жил я в тепле и сытости. А и то сказать, что кормили нас ажно по четыре раза на дню! И мясом, и рыбой… я такого в жизни не едал… постеля своя, мягонькая с периною всамделишной. Одеяло пуховое. Одежа боярская… а что учеба, так мне даже интересно было. Я ж… Егоза говорил, что у меня ум жадный и быстрый. Бестолковый только. То там схвачу, то сям… по куску от всего, вот и давлюсь. Но ничего… главное, мне этакая жизнь по нраву была. Разве что скучно, а потом уж матушка объяснила, что да как… и я за то ей очень благодарный. И еще, что пожалела меня тогда… я ведь не особо и нужен был ей. Хватало… а тут такой позор…
Еська замолчал и пряника обскубанного подвинул к себе.
Позор?
Не ведаю. Бабка сказывала, что и лебедь курицею станет, коль в курятнике его растить. А Еська-то рос среди лихого люду… и конечно, натворил он немало, да только как судить?
Мне ли?
Встретится с Божиней на Калиновом мосту, тогда она и скажет, на который из берегов душеньке его идти суждено. Я же… я же промолчу.
— А потом… наши умирать стали… сначала Еленька… он тихим был, спокойным. Малевать любил — страсть. И наставники говорили, что талант в нем немалый. После Ефран… с ним мы не особо ладили, он из боярских детей, а потому на всех нас глядел этак сверху, навроде как мы ему не ровня… били его не раз и не два. И он, случалось… а потом взял и помер. Тогда-то и переехали… а не уберегли. Егоза… уж лучше бы я, чем он… нас мало осталось, Зослава. А теперь еще и я… подвел…
Он пряник несчастный в кулаке сдавил, только крошки и посыпалися наземь.
— Ничего. — Еська руку кое-как отер. — Мы еще посмотрим, кто кого… а за Кирея ты замуж все одно не иди… дурной он. Одно слово — азарин.

ГЛАВА 45,
где Зослава возвертается в родные Барсуки, хотя и ненадолго

Наутре встала я спозаранку. Зимнею-то порой и солнышко не спешит из перин выбираться, людей радовать. Бывало, что и покажет свой сонный лик, плеснет жиденьким светом, да и внове в облаках скроется. Это уже после Перехлестья день прибавит, весну подгоняя. А ныне — самое оно сонное времечко. Такими днями не то что вставать, носу из-под одеяла казать неохота… да только подумалось мне, что ехать-то скоро, а ну как чего позабыла?
Нет, сумки-то свои я загодя собрала, те, которые с гостинцами, а все одно проверить надобно, хорошо ль лежит, ладно ли увязаны. А ну как попустит в дороге какой хитроватый узелок? Тогда и рассыплется все на смех людям…
Нетушки.
А еще в город я выглянуть хотела, на ель зимнюю, царевым повелением на лобном месте ставленную, полюбоваться, заодно уж прикупить всяких малостев. Орехов там медовых, пряников да сахарных петушков, детворе нашее на радость.
Потому некогда мне залеживаться.
Только-только умыться успела, волосы расчесала да косу наскоро заплела, как в дверь постучалися.
Арей?
От и славно. Его повидать я тоже хотела, пусть оно и не принято подарки дарить до Святочное ночи, да только в тую ночь меня туточки не будет. А подарок останется.
— Доброго утречка, — сказала я, гостя впуская.
Оный гость и званый, и желанный. Да только заходит ноне редко, небось, дядьки своего сторожится, аль еще какого глупства понадумал.
— И тебе, Зослава, доброго… рад, что застал тебя до отъезда.
Неужто думал, что уеду, с ним не попрощавшися.
— И я рада.
— Вот. — Он протянул шкатулочку махонькую да предивную. Никогда таких не видала. Сама-то, будто раковина речная, округла и вытянута. Крышечка расписана то ли белым по синему, то ли синим по белому. Главное, что роспись тонюсенькая, тут тебе и незабудки крохотные, с зерно маковое, веночками свиваются, и пташки с крылами дивными на ветках сидят…
Чудо.
А внутрях и того чудней, блестит она, будто жемчугами выстлана, только не жемчуга в ней — иголки, да такие, каковых у меня никогда не было. Тонюсенькие, с волос, но видно, что крепкие. Тут и на бисер отыщутся, и на шелк, и на гобеленовую плотную ткань.
Вот уж дар…
— Я слышал, что по вашему обычаю дарить иглы — дурная примета, но…
— В дурные приметы я не верю.
Шкатулочку я закрыла.
— Так угодил ли? — И глядит этак с хитрецою.
— Угодил, — отвечаю. — И никогда-то я такой красоты прежде не видывала… где ты…
И не спросила, потому как негоже это, про дар выспрашивать. Только Арей шире улыбнулся.
— Сделал я…
— Сам?!
Вот уж и вправду дорогой дар.
— Сам… это не так и сложно. Руки и капля магии… без магии, правда, было бы сложнее. Но если выйдет все, как надо… я очень надеюсь, что вышло все, как надо, то иглы не будут тупиться. А еще теряться не должны. То есть если вдруг какая потеряется, то поставь шкатулку открытой, она и вернется… на дальность десять шагов всего, но…
Он смутился.
И мне как-то вот… не так стало, вроде и подарок по нутру весьма, а в глаза Арею глянуть силов нет. И чую, что румянцем зашлась, что булка в печи…
— Спасибо… а то иголки, они вечно… и потом ищи их, ищи…
Ох, не то говорю.
Не так.
А как — сама того не ведаю. Потому и замолкаю, а замолчавши — сверток свой даю… и как-то от… плела я ленту от чистого сердца, и узором тайным шила, который на удачу, и еще от глаза дурного защитит, от лихоманки болотное, от злого умысла, от беды тайное…
— Вот, — говорю, — и тебе…
И руки у самой мало что не трясутся. А румянец мой, чую, так и пышет…
Арей же молча сверток принял. Поклонился.
— Спасибо…
— Только не открывай до Святочное ночи, чтоб уж по обычаю…
— Хорошо… тебя проводить? Правда, я только до ворот и могу… но ныне извозчиков будет вдосталь. Знают, что многие разъезжаются.
Верно.
Еще и сумки…
— А ты…
— Здесь останусь, — пожал плечами Арей. И усмехнулся: — От жалеть меня точно не нужно. Здесь не так и плохо… да и… нет у меня такой семьи, с которой можно было бы праздник провести.
Вышли вместе.
Арей сумки нес.
И больше не говорили, не о чем, стало быть… или было, много о чем было, да только робела я, хотя ж прежде за собою особое робости не замечала.
Но далече уйти не вышло, Еська нас на дорожке ждал. Со вчерашнее ночи он вновь переменился, возвернулся прежний, развеселый да удалой. В кафтане зеленом, алым поясом перехваченном, в портах широченных, шелковых. Сапожки сафьяновые белые с носами гнутыми.
Красавец, глядеть больно.
— А вот и невеста наша! — воскликнул он и шапку с головы сдернул, кинул под ноги… — С сопровождением!
Арей нахмурился. А Еська подскочил, под локоток меня взял, пальчиком перед носом самым погрозился:
— Что ж вы, боярыня Зослава, медлите? Карета подана… ждет-с…
И рученькою этак машет.
— Еська, — говорю, — хватит уже… шуток твоих.
— Да какие шутки? Ты ж у нас теперь не просто так, девка барсуковская, а самого наследного царевича невеста… пущай и азарского.
Вот язык, что помело… небось, когда б им дороженьки подметали, то не было б во всем свете белом дорожек чище.
— Еська… я ж не погляжу, что ты из царевых людей. — Арей мои сумки поставил, аккуратненько так, на чистое. И куртку расстегивать принялся.
Драться полезет? От мне только этакого счастия не хватало!
— Погодь, друже. — Еська меня выпустил и к Арею подскочил, приобнял за плечи. — Не спеши паром пыхать, а то весь изойдешь, ничего не останется… а разве оно так можно? От и я мыслю, что никак нельзя… в морду дать ты мне всегда успеешь… если сумеешь, конечно.
— Сомневаешься?
Странно, но со слов тех Арей приспокоился будто.
— Поглядим, — ответил Еська. — Я ж не о том… я о Зославе… до Барсуков путь далекий, а невеста нашего Кирейки многим поперек горла стала, что ихним, что нашим… может, конечно, и ничегошеньки не случится, съездит она домой, возвернется… а может, и произойдет по дороге несчастие какое. Лихих-то людей хватает… а ну как встретят карету почтовую? Аль скушает она в трактире пирожка с грибами отравленными… аль змею подушкою придавит, та и цапнет. Со змеи-то после какой спрос?
Арей нахмурился.
— Думаешь?
— Я думаю? Да ты что, Ареюшка! Где я и где думать?! — Еська по лбу кулаком постучал, и звук вышел звонкий, чистый, таким не каждый глиняный збан отзовется. — Нашлися люди премудрые, которые постановили, что раз уж обзавелся наш наследничек, чтоб ему до конца жизни орехи пустые попадалися, невестою, то надобно сию невесту уважить… а то ж где это видано!
— Еська! — рявкнул Арей так, что воробьи с куста порскнули. — Кто поедет?
— Ты и поедешь.
— Я?!
А меня туточки будто и нету.
Стою. На воробьев пялюся, да и думу думаю, только, чую, не удумаю толкового, хоть бы всю голову на мысли премудрые изведу. Да и откудова у девки премудрости набраться?
— Во-первых, ты нашему азарину не хвост собачий, а близкий сродственник… любимый, можно сказать…
— Кому сказать? — усмехнулся Арей, стало быть, и ему уже весело.
— А кому ни скажи, все одно не поверят. — Еська рученькою махнул, не то на воробьев, не то на меня, не то просто для пущее красоты. — Главное, что правда оно… во-вторых, принесла мне сорока на хвосте, что от одной своей беды ты избавился…
— Хвост бы той сороке открутить…
— Это ты брось! Куда сороке да без хвоста? — притворно возмутился Еська. — Нет, так с птицею неможно… а вот тебе и от второй беды лекарствие…
И бросил чегой-то, чего Арей поймал на лету.
Глянул.
Хмыкнул. И в рукав убрал.
— В-третьих… на от… ныне ты у нас не просто студиозус, а полномочный представитель азарское делегации, облаченный властию и, что важнее, дипломатическою неприкосновенностью.
Эк завернул.
И цепку золотую, толстенную, с пластиной о трехглавом орле самолично на Арееву шею повесил.
— В-четвертых… другая сорока… да что ты на меня глядишь-то так! Я, может, птиц люблю, и они ко мне со всем уважением… так вот, эта сорока сказала, что уровень у тебя совсем даже не тот, который официально в бумагах значится. И знаешь ты многое, и чутье у тебя хорошее. А потому лучшего сторожа не сыскать…
Ничего-то Арей не ответил.
Молчал долго.
Я уж и притомилася ждать… оно, конечно, выходит, что на карету почтовую спешить мне нужды нет, но вот… не люблю, когда судьбу мою заместо меня решать берутся!
И нахмурилась.
— Погоди, Зослава. — Арей меня попридержал, хотя ж я только шажочек по дорожке сделала. — Кое в чем он прав. Одной тебе отправляться небезопасно.
— Мостик под каретою проломится?
— Это малое, что может произойти… убийство — это крайняя мера. А вот… очаровать. Приворожить. Разум затуманить, а то и вовсе подчинить. Ты, конечно, не человеческой крови, но при желании… при умении… а при нынешних ставках умельцев, думаю, отыщут.
— Верно мыслишь, азарин. — Еська носочком сапога снег сковырнул.
— Разумно было бы вообще тебя никуда не выпускать… да, полагаю… есть свои планы, верно?
Еська плечами пожал: мол, думай, как оно тебе хочется.
— И если я не поеду, то кто…
— Ну… Лойко вон спит да видит, как бы с родичами многоуважаемое Зославы знакомство свести. Ильюшка с ним… братец твой тоже просился. Захотелось ему, видишь ли, поглядеть, как люди обыкновенные изволят жить да поживать…
Чтой-то Арею услышанное крепко не по нраву пришлось.
А я что?
Мне с Лойко ехать никакой радости немашечки, пущай он и перестал передо мною носа драть, да только все одно, чужой он человек.
Неудобный.
С Ильей и того хуже. Не могу я позабыть, что он царев сродственник… с царевичами и то как-то от проще, этот же, пущай и вежливый, обходительный, да я рядом с ним себя девкою преглупою ощущаю…
Хоть ты и вправду никуда не едь.
Мысль была трусливою. И мнится мне, что не дозволят не поехать, раз уж свиту такую выделили… ох, не желала я лезти в игрища боярские, да супротив воли потянули.
…в возок меня Еська едва ль не на руках нес. Крутился ужом, то справа зайдеть, то слева, то под ручку возьмет, то к пальчикам наклонится, будто целуючи. Только я опосля этих поцелуев всякий раз перстенечки пересчитывала. Не то чтоб боялась, что нарочно сымет, но про таких, помнится, говорят, что только могила и исправить. Ноне могила от Еськи, слава Божине, далече была.
А возок-то, возок… я как узрела, то и обомлела.
Небось, только царицу на этакой красоте возить и можно! Сам кругленький, аккуратненький, что шкатулочка бабская. На крыше будто бы яйцо креплено, а из того яйца деревянные перья торчать. Колесы задния огроменные, едва ль не с меня росточком, передние-то обычные, с тележное, да только червленые, а по червенью тому золотом цветы намалеваны. И мне ажно жалко стало золота того. Не для наших дорог этакая красота… хотя, конечно, взимку-то оно подмерзло, так что покотится возок с ямины на ямину…
На козлах сидит мужичок в алом тулупчике, поясом перехваченном.
Трясут гривами кони, цельный шестерик.
И звенят на все голоса серебристые колокольчики, в гривы те вплетенные… ох, чуется, полетят кони по одному слову возничего, только успевай дорогу под копыты метать… до Тольмова точно домчат, а опосля Тольмова дорога уже не та.
Еська мои сумки самолично в возок отнес. Лавки там стояли хитрые, седушку подымешь, а под нею будто бы короб, в который все влезло, даже местечко осталось на пряники с леденцами.
Эх, даже неудобственно просить, чтоб на рынок свезли.
Простые люди, небось, на каретах до рынку не ездят.
А Еська меня пальчиком манит.
— Гляди, Зося, вот тут корзина. Еда проверена, питье тоже. На денек-другой хватит… — Под другою лавкой тоже короб оказался, правда, деленный на части. — Здесь стазис-ларь. В нем тоже еда… оно, конечно, вкус будет специфический весьма, но с другой стороны, хотя бы точно без отравы. С водой, полагаю, проблем у вас не будет… тут одеяла… в трактирах вам ночевать очень не рекомендую. Зослава, не смотри на меня так. Тебе только домой доехать и обратно, а я таким макаром уже пятнадцать лет живу. Ничего. Попривыкнешь.
Вот же ж… болезный.
Пятнадцать лет жить да всего стеречься… этак вскорости от собственное тени бегать начнешь.
— Охрана будет. У них свои инструкции, но, Зослава, на охрану полагаться не стоит. Она нужна лишь для того, чтобы особо горячие головы остудить. От разбойников, опять же…
— Еська…
— Чего, Зослава? Я, если хочешь знать, был за то, чтоб тебя исключили…
— Что?! — Этакого подвоху я от Еськи не ожидала. Исключили?
Выгнали, то бишь?
— Зослава. — Он вздохнул и крышку закрыл. — Тебе, конечно, обидно, но лучше быть обиженной да живой, чем…
— Я помирать не собираюсь.
— Так а кто собирается-то? Но успокойся… поздно уже… и Кирею этот твой, надеюсь, еще рога обломает.
Было бы за что…
— В общем, бывай, Зослава. — Еська меня обнял. — И возвращайся… без тебя как-то жить скучно…
От уж сказал так сказал.
В возок я села… поерзала, лавки-то, хоть и резные, с мяконькими седушками, а одно узковаты. Да и места внутрях — как повернуться. Лавки стоят тесно, меж ними еще и жаровня вперта.
Ох ты ж, красота красотою, но на телеге оно как-то сподручней было б.
С другое стороны, на почтовой карете тож места немного, а потому грех жаловаться.
Меж тем Еська в оконце заглянул.
Подмигнул левым глазом.
И перстенек протянул, тот самый, царицею даренный. И когда только стянуть успел? А главное, как?! Я энтот перстенек крутила-вертела, так он, холера, что приклеенный был. Ни туды, ни сюды… Еська, надо же, стащил.
Я и почуять не успела.
— Не верь артефактам, Зослава, — сказал он, разом посерьезневши. — И этот хорош, и Киреев сделан крепко. Думаю, сейчас мало кто повторить его сможет, но все равно не стоит на них полагаться. Себя слушай… только хорошо слушай, чтоб услышать.
И выбрался из возка.
А я… что я… только и смогла, платочком помахать… и то не Еське — боярыням нашим, которые на мой возок сбежалися поглядеть. Вот пущай и твердят жрецы, что гордыня — сие есть зло, да не гордилася я собою, потому как не имелося в нонешнем представлении моей заслуги, но все одно приятственно было видеть удивление.
И зависть.
И много чего еще… только приятственности этой хватило ровнехонько до того, как на тракт вышли. Тракт-то хороший, мощеный. И кони по нему летят, возок катится, с камушка на камушек, и кажный этот камушек я задом чуяла… ох, не доеду до Барсуков… не доеду…

ГЛАВА 46
О дорогах и попутчиках

Так и ехала, и маялась… весь зад об лавку оббила, да что там зад. Часу не прошло, как заломило спину, ноженьки крутить стало, главное, я то так сяду, то этак, а все одно неудобственно.
И пусто.
Прочие-то верхами идут… уж я, хоть и не приучена к этакой верховой езде, стала думать, что, может, так-то оно сподручней было бы. Села б на кобылку какую бочком, да тихенько, без спешки… а тут трясешься горошиною в туеске пустом.
Опосля-то, конечно, на отдых стали. Так я с первого разочку из возка расписного мало что не вывалилася, благо, подхватили бояре добрые под белы рученьки, потянули к столу, то бишь, к скатерочке, которую на снегу, ироды этакие, разостлали.
Мужики, чего сказать.
Невдомек им, что сперва бы под скатерочку оную попонку какую, похужей, чтоб не жалко пачкать было, кинуть надобно, а то вон, промокнет лен, пойдет пятнами уродливыми, которые не выведешь, хоть ты все пальцы изотри.
И снедь из корзин, как оно есть, выставляют.
— Что, Зославушка, притомилась? — Лойко на краю скатерти сел, ноги подогнул, как оно Архип Полуэктович делает, одно что наставник навряд ли б с сапогами вперся туда, где люди снедать будут.
— Притомилась. — И возникло у меня желание немалое боярину оплеуху отвесить. Пущай подумает, чего творит, ежели, конечно, он к мыслительному процессу способный.
Заодно б и у меня, глядишь, кровушка быстрей по жилам бы побегла.
А Лойко знай хлебушек жует, прям от каравая кусает цельного, и вид при том довольный-предовольный, отчего в душеньке моей подозрения заворочалися.
— Ничего, Зосенька… вот выйдешь за Кирея замуж, тогда-то тебя в паланкине носить будут. — Подцепил из горшочка кусок мяса и в рот кинул. Пальцы облизал. — Представь, ты лежишь, а тебя несут…
— Куда?
— А куда скажешь, хочешь, направо, хочешь, налево…
— Не хочу налево.
Лойко только засмеялся.
— Ноги убери, — буркнул Илья. Он вот присаживаться не спешил, бродил окрест, потягиваясь, что кошак после долгого сна. И я б походила, только в сарафане потягиваться несподручно. Вот же, попривыкла-то я, выходит, к вольному облачению.
Но к бабке в этаком на глаза не покажешься.
— Ты, Зослава, не слушай эту бестолочь. Ешь. И поедем.
— Ага, не слушай. — Лойко не на меня глядел, на Ильюшку, ажно жевать перестал. — До свадьбы той еще дожить надобно, что Кирею, что тебе…
От самые оне разговоры, для аппетиту.
А еще во мне иная надобность, человеческому телу свойственная, назрела. И оная надобность обращала мой взор не на Лойко, который, паскудина этакая, этикету дикая, руку в горшок едва ль не по локоть сунул, но на елочки.
Хорошенькие елочки.
Пышненькие. Юбки растопырили, закрыли краешек поляны… я к этим елочкам боком-боком…
— Зося, ты куда? — поинтересовался Илья, с другого боку поляны остановившися.
— Туда. — Я на елочки указала.
— Зачем?
От и чего ему ответить? Умный же ж человек! Книг прочел болей, чем я слов, а такие глупости спрашивает.
— Надо.
Охрана-то моя разбрелася, делают вид, что вовсе не видят ни меня, ни Ильюшку…
— Тебе нельзя одной.
— Ага, — подхватил Лойко. — Сходи, Ильюшка, с нею… юбки там подержишь, или еще чем подсобишь…
— Не велено одну отпускать.
— И в кусты?
— В кусты тем более.
То бишь мне до самых Барсуков терпеть? Нет, Архип Полуэктович, помнится, сказывал про людей, которые силою воли с организмою своею управлялися и могли не есть, не пить седмицами… не гадили, стало быть, тоже. Нет, про то наставник не сказывал, но я так мыслю, что ежели они не ели и не пили, то и гадить им было нечем. Да и не о них речь, а об нонешней ситуации и об том, что моей силы воли до Барсуков всяко не хватит.
— Пойдем. — Откудова Арей вышел, я и не поняла, просто встал вдруг за плечом да руки коснулся. — Я полог поставлю…
— Ага… поставь. — Лойко хохотнул. — Полог…
Арей ничего не ответил, только, как за карету отошли, палец к губам приложил. А после присел, зачерпнул горсточку снега, сказал над нею слово да дунул.
— Что…
— Ничего, Зослава… сильно ему не повредит. Зато, может, вспомнит, что руки перед едой мыть надобно…
Про руки я не поняла.
Нет, еще бабка меня, малую, гоняла из-за стола, когда случалось за стол оный, рук не помывши, впертися. Поговаривала, дескать, на тех руках заразу всякую принесть можно.
— Иди, Зослава… только не уходи далеко.
А то я не понимаю.
С другое стороны, елочки — они елочки и есть, хоть слева, хоть справа… главное, что поляны не видно, и меня с поляны тоже. А вот что слух у меня получше человеческого, про то Лойко позабыл. Да и не он один.
— Прекрати вести себя как придурок. — Это Ильюшка, и чую, злой, только на кого?
— Да…
— Не у тебя одного планы были.
Это ж какие? А и то, какие бы ни были, но навряд ли он по собственному почину до Барсуков проехаться возжелал. Стало быть, царица-матушка иль иной кто, властию облеченный, повелел Лойко в провожатые пойти. Вот и злится он. Я б тоже злилася, когда б меня заместо Барсуков, к примеру, заставили б к боярину в гости отправиться.
— Да что ты знаешь…
— Ничего. Кроме того, что нам вместе три седмицы быть… и лучше бы провести их с пользой.
Лойко вздохнул. А после запел, громко так, с выражением:
— Во поле береза стояла… во поле кудрявая стояла…
Тихо выругался Илья.
Арей, тот ничего не сказал, стоял спиною, руки на груди сцепил, голову задрал, будто бы мерзлые ветки разглядывать, аль небо, которое гляделось бедным, суконным. И ранние звезды его вовсе не красили.
— Перекуси, Зослава. Дальше и вправду пойдем быстро. До темноты надо Белячь перейти…
Помнила я эту реку, ох и широка, полноводна… такая, небось, и в зимку до последнего стоит, не позволяет сковать себя льдам. Зато после уж, как закостенеет, то и становится вольною дороженькой. По ней ехать — одное удовольствие… ежели, конечно, лед держит. Ближе-то к весне удовольствия того меньшеет, потому как бывает, что полетит кто, дюже смелый, лихой, да и просядет вместе с санями… и добре, коль из саней оных выбраться успеет.
Многое я про Белячью хитроватую натуру слыхала.
А мы, значит, мостом пойдем да по дороге.
Может, так оно и верней, хотя нынешнею порой дороги позаметало…
Присела я на снег, стараясь на Лойко не глядеть. Арей, тот рядом стал. Сам не ест, сторожит… и чую, что не по нраву ему компания, что не мил Лойко, да и Ильюшка тоже не по сердцу.
— А ты, гляжу, совсем страх потерял. — Лойко поднялся медленно, вальяжно… хлеб погрызенный на скатерочку бросил. Руки отряхнул. — Тут честные люди сидят…
Отчего-то думалось мне, что промолчит Арей. Он же ответил тихо так, да все услышали:
— Честные ли? Виделось мне пару деньков тому, как ты, боярин, кости в рукаве прятал… а после того случилось с тобой везение…
Лойко взревел раненым туром да на Арея бросился, по-бычьи, прямо, небось, думая повалить да затоптать. Едва меня не снес… еле-еле увернуться успела.
Арей и вовсе в стороночку отступил и пинка боярину отвесил.
— А еще слышал я, будто некий… наверное, очень уж честный человек, в город носу не кажет, потому как ищут его Вердыш-Кузельские всем семействием… говорят, дочь их снасильничал…
Лойко вывернулся.
И красным сделался. После же побелел, что снег… глаза шалеными стали, безумными.
— Убью, — сказал так тихо-тихо… и поняла, что вправду убьет.
Вон, ножичек из рукава выскочил.
Хотела я вмешаться, потому как не дело это, когда по-за слов, хоть бы и злых, человека жизни лишать. Да только Илья не позволил. Стиснул локоть мой, и так, что захочешь — не вывернешься, да сказал:
— Не мешай, Зослава. Лойко нужен урок. К сожалению, он только такие уроки и способен понять. А ты сядь… поешь…
— Он же ж…
С ножом.
С кнутом, которого с поясу содрал. И силен, свиреп, что шатун-людожор. Да только Арей не боится. От хлыста ладонью отмахнулся… а после, как внове Лойко кинулся, то и под руку поднырнул.
И вынырнул.
Уже с ножичком.
Лойко же по снегу катился, шипя не то от злости, не то от боли.
— Что же, боярин? Весь запал вышел?
Поднялся Лойко.
Да как-то… руку правую прижимает, повисла она плетью. Глаза кровью налитые. И она ж из носу течет, а он знай слизывает.
— Может, — спросил Арей, ножик подкидывая, — подумаешь все же? Или тебе голова для еды дана?
Лойко головою упомянутою мотнул, аккурат что бык старостин, и вновь кинулся.
Полетел.
Хорошо так животом снег пропахал, у самого колеса остановившися, мало что не врезался. Но встал… и шагнул… упал…
— Хватит уже, — Илья попросил тихо. — Лойко, не дури…
Тот лишь головою помотал.
Стоит на карачках. Из носу юшка течет… а все одно, упрямый человек.
Арей же рядышком присел. И ножа протянул.
— Послушай, что я скажу, боярин. Ты, конечно, роду хорошего. Славного роду. И учили тебя крепко. Только учили воевать, а не выживать… и потому думаешь ты, что оно всегда по-честному будет.
Лойко ножа не взял.
И Арея боднуть попытался, да щелбана получил.
— Успокойся… смотри, мне всего-то пару слов понадобилось, чтоб ты мигом позабыл, чему тебя учили… попер, что медведь на рогатину. Извини, Зослава.
А я чего?
Я, может, и берендеева роду, да и то ведаю, что медведи всякие бывают. Иных и на рогатину поднять не грех.
— И случись это в каком-нибудь трактире, то так бы и вышло. Один удар… тот, который я наметил только, даже не ножом, пальцем можно, главное, чтоб посильней, и к утру, боярин, тебя не стало бы… а если ножом, то и раньше.
Лойко вывернулся, встать попытался, да без Ареевой помощи не вышло.
— Ублюдок.
— Твоя правда, как есть…
— Раб!
— Был. — Арей глядел прямо и кротко, аки агнец, милостью Божининой овеянный.
— Ты…
— И оскорблять противника надо умеючи. Ты, боярин, силен. Но умом, извини, не вышел. Я ж наугад ткнул… и видишь, что получилось? А враг ваш про вас, будь уверен, все вызнает. И уж он-то сумеет слабость твою против тебя обратить.
Лойко на руку оперся-таки.
— Крепко ты меня…
— Не подставляйся.
— Значит, учил…
Арей плечами пожал.
— Хорошо учил. — Лойко нос разбитый рукавом отер. — А чему другому научишь?
— Это смотря чему…
— А если я твою мамку гулящею обзову?
— Сломаю нос… позже…
— Почему позже? — Свой нос Лойко пощупал, и только теперь Илья меня выпустил. Я и подошла, буркнула:
— Присядь, погляжу. А то будешь потом кривоносым ходить…
— Что, — прогундосил Лойко, — кривоносый я тебе не по нраву?
Отвечать не стала, ну его, пустобреха боярского… он же ж к Арею прицепился, репей репеем.
— Так почему позже?
— Потому что мстить, боярин, надо на холодную голову. Тогда месть и сладка… и безопасна. Относительно, конечно.
— От же… Зослава, хоть ты меня пожалей! Видишь, что этот гад утворил?! Побил ни за что ни про что… покажешь после, как ты с ног сбил? И тот удар еще… ну, который пальцем… он же ж едва печенку насквозь не проткнул! Вот кому я нужный с ломаным носом и дырявою печенкой… ой, как на коня ныне сяду…
Сесть-то сел, да вскоре слез за ближайшим кусточком.
И еще за одним.
И за третьим.
Илья только хмурился, Арей же, плечами пожавши, сказал:
— Надо было мыть руки перед едой…
От же ж…

ГЛАВА 47,
в которой длится дорога

С того-то разу и повелося, что не давал нам Арей ни минуточки свободной… коль в седле трясся, то Ильюшке чегой-то говорил, а тот слушал, кивал. Порою и руками размахивать пытался, знаки хитромудрые крутить, да одного разу так увлекся, что головою в сугроб ушел.
С Лойко-то иначе… не то чтоб позабыл боярин про давешнюю науку, по глазам видела — не позабыл, не простил, да попритих. Он-то с магией не больно ладил, пытался, тужился, да выходило, как и у меня, — плоховато. Зато от с ножом скакать по полянам, белок пужая, — самое оно занятие.
А главное, что рожа при том довольная-предовольная, будто нет для него ничегошеньки слаще…
Непонятно.
И меня учить Арей повадился, главное, ладно бы этикетам, с оною наукою я и пообвыклася, так нет же ж, вопрется в возок, нанесет снегу, который опосля тает да ковры пачкает, ноги вытянет свое длиннющие и начинает говорить.
Про щиты, которых ажно дюжина есть и супротив всякое волшбы — свой. Про волшбу ту, как распознать ее да поспеть оный щит выставить.
Как чужой разглядеть.
И поломать.
Я-то слушаю, небось, говорить наш Арей ученый, живо у него выходит, с душой, будто сказку какую сказывает… правда, доскажет и, глянув этак с хитрецою — отчего делался он похож на Еську, чтоб ему икалося каждый день, — и говорит:
— А теперь, Зослава, переходим от теории к практике…
Ага… перейдешь тут.
Кони копытами груцают. Возок прыгает, то налево клонится, то направо. Скамейка деревянная, задница моя тоже уже деревянная, Арей же только приговаривает:
— Сосредоточься…
Как сосредоточиться, когда ноги затекли так, что прям оно немашечки сил терпеть? А чуть повернешь, то под чулком будто мурашки бегают… очень они меня от благостного дела созидания щитов отвлекают.
И запахи лесные.
Или костровые… и то, что за окошком не то деревенька мелькнет, не то городишко… а мы-то все мимо…
— Зослава, пожалуйста…
Нет, я стараюся, Божиня видит, что так стараюся, ажно пыхаю от старательности, да только не лезет из меня сила.
Вот Архип Полуэктович, тот сразу бы скумекал, что надобно мне для сосредоточения и отвлечения от делов посторонних оплеуху отвесить. Он на руку скорый, а рука та — крепка… Арей же только хмурится и головой качает.
— Давай сначала. Повторяй вербальную формулу…
Это, значится, вспоминать словеса. А словеса те — на языке древнем, который еще первыми людьми пользован был. Мы-то его только-только учить начали, да давался он тяжко. Люциана Береславовна, правда, заверила, что к пятому году он нам ближе родного станет, и поди ж ты ей не поверь. Но то когда еще будет.
Ныне же я выговаривала слова старательно.
Губами разве что не шлепала от этой старательности. И гласные тянула, и согласные катала… Арей только морщился.
— Теперь руки…
А что руки, руки у меня вроде и гнулися, но все одно не так. Уж я мизинчик оттопыривала-оттопыривала, пока не заболел он. Безымянный палец колечком загибала…
И большой пыталась поджать.
У Арея-то на раз выходило.
Главное, что быстро так — моргнуть не успеешь, как стоит пред тобою марево щита евоного. И ладно бы того, которому нас Архип Полуэктович учил, тот-то я худо-бедно одолевала. Нет же ж, тот щит зело простенький да слабенький, в бою таким особо не спасешься.
Вот Ареев — дело иное.
Его ни огнем, ни водою за просто так не проломишь… и вроде, коль послухать, то просто этакий щит ставить, а у меня не выходит.
— Эх, Зослава… — На третий день измучились оба, и ему уже наука не в радость была, а мне так и подавно. — Давай иначе… в конце концов, что вербальная составляющая, что жестикуляция — лишь вспомогательный инструмент.
— Чего?
— Представь картину. Ее можно нарисовать кистью, а можно взять вместо кисти палку. Или вовсе пальцами…
— Пальцами несподручно.
Видела я, как храм наш размалевывали. А что, вся детвора сбегалася поглядеть, уж больно ловко паренек тот управлялся с красками. Там желтою ляпне, там красною, и поначалу-то рябенько только было, жрец ажно хмуриться стал, а после раз — и получилося благолепно.
— Это с непривычки несподручно. А вот если человек привык пальцами рисовать, то ему будет неудобно держать кисть.
— Я вовсе малевать не умею.
— И не надо. Представь… вот ты шьешь, верно? Представь, что щит — это узор, который тебе вышить надо. А сила твоя — это игла…
От затейник!
Но главное, что как подумала, так оно и вышло… вот и вправду ж узор, и не сложный, коль приглядеться. Главное, как в любом узоре, с канвы не соступать. И шить силою легко оказалося, главное, не думать, что по пустоте шьешь… а там — где надобно, там нить ширилась, а где нет — тонюсенькою становилася… и хорошо, ладно…
Только узора какой-то неправильною вышла… кривоватою. Ось я кривизну и выправила. Так-то оно лучшей будет.
Вышло… хорошо вышло.
Ажно сама залюбовалася с этакой красоты.
Стоит щит пузырем прозрачным. Я руку протянула, потрогала. Надо же ж…
А с ниткою дальше чего делать-то? Ежели оно как в шитье, то оборвать надобно и закрепить. А то ж оно как, чуть попустишь, и мигом разлезется вышиванка… было у меня такое. Вот я и лбу наморщила да ниточку под другими протянула.
После еще разок. На всякий случай.
— Молодец, — сказал Арей, на щит глядючи. — Только надо быстрее… ты пока вышьешь, три раза мертвою будешь. Но для первого раза сойдет…
И рукою махнул.
Но щит остался.
Арей хмыкнул и внове рученькою провел, теперь неспешно и слева направо. Первый-то раз справа налево… щит висел.
— Эк оно… а если так? — Арей раскрытою ладонью толкнул щит. Тот и толкнулся, ажно стенка возка захрустела. — Зослава… что ты с ним сделала?
— Ничего.
— Странно… очень странно…
Он рукою над полом провел, а после скрутил фигу и прорычал чегой-то этакого, на древнем языке. Я-то, чую сердцем, этак рычать ни за пять, ни за десять годочков не научуся…
Щит полыхнул красным.
И растопырился. Ниточки его сделалися толстыми, а узор — поярчел.
— Зослава… — Арей подвинулся поближе.
— Чего?
— Ничего… убирай свой щит.
Ага… я б радая была, оно-то понятне, что ниточку ту, которую я спрятала, вытянуть надобно и распустить узору, да только ниточки энтой будто и нету. Я и так глядела, и этак, и боком, и раком, едва ль не носом в щит влезла. Он-то стоял себе… а ниточки нема.
Пробовала иные тронуть — так загудели… и только.
— Не могу, — вынуждена была признаться я.
— Просто перережь основную нить.
— Так я еще уже давно того… ну, перерезала…
— Как давно?
Щит покачивался, стукался об стенки возка, издавая при том звук глухой, костяной.
— Ну… как поставила, так и сразу…
— Зослава!
— Чего?
— Ничего… Кто тебя учил обрывать заклятья? Вот скажи, чем ты думала, а? Любое заклятье нуждается в постоянной подпитке. Без подпитки оно саморазрушается…
Так это ж хорошо! Значится, щит мой тоже саморазрушится.
Когда-нибудь.
Надеюся, до нонешнего вечера еще, потому как спать в возку еще и со щитом вовсе неудобно будет.
— И без удерживающего контура… разве что… ты нить просто обрезала?
— Неа. Я ее… узелочком завязала.
— Узелочком…
— И под другими пропустила. Я всегда так делаю, когда вышиваю.
Лицо Арея сделалось задумчивым-презадумчивым. Вперился в щит. Глядит, а меня и не замечает, будто вовсе тут нету.
— Будем считать, что ты стабилизировала контур… — Он хмыкнул. — Если предположить, что щит изначально заклятие низкой энергоемкости…
Ну пошел по словесям гулять.
Нехай себе.
Ему, может, со словесями привычней, как от мне с иглой… а славно подумал… Интересно, что щит у меня из красных нитей вышел, огневой будто бы… да только есть в нем места, узором не затянутые… туда так и просятся завитки, только не красные…
Зелень?
Нет, зелень не пойдет… и синий — не то, а вот белый, крыштальный… чтоб с искрою.
И я добавила пару нитей. Узор вышел красивым.
— …и вместе с тем внешнюю энергию он не только гасит, но и поглощает… Зослава, вот что ты сейчас сделала, а? — А голос ласковый-ласковый, как у бабки моей, когда она вопрошала, где это я загулялася до позднего вечера. И вопрошать вопрошает, а крапиву за спиною прячет, подбирается, чтоб по ногам хлестануть.
— Ничего. — Я смутилася.
И от Арея отползла к самое стеночке возка. Щит колыхнулся и встал полукругом. Крепко так.
Арей же глядел с укоризною.
— Ну… так оно красивше. А то ж сам видишь, что ось тут дырки были. — Я пальцем ткнула. Узор вышел чудесный, дивный, хоть и непонятный. Не кветки с птахами, как оно привычно мне было, а линии, одни пряменькие, другие — волнами. Кругами.
Завитушками.
Этакие, помнится, Люциана Береславовна на бумаге рисовала.
И я, только на бумаге оно не так красиво выходило, одни тоньше, другие толще… тут оно как-то от… правильно, что ли? И белые нити с красными переплелись.
— Зославушка. — Арей заговорил еще ласковей, я б и из возка вылезла от такое ласки, да тот ехал споро, катил с камушка на камушек. Не выскочишь. — А тебе никто не говорил, что сочетать различные виды магии — занятие опасное… здесь правил много. Ограничений. И если ошибешься…
Щит стоял.
Ни пыхать огнем, ни рассыпаться не собирался.
— …от нас и пепла не останется… Никогда так больше не делай, ладно?
Я кивнула.
Так не буду. Буду иначей, потому как понравилося мне это дело, без пальцев растопыренных и древнего языку, на котором я собственный, Божинею даденный, язык едва ль не вывернула, но с нитями.
Шитьем.
А что, шитье — оно самое что ни на есть женское дело. Нитки ж правильно подбирать меня с детских годочков учили…
— И сделай с ним что-нибудь… хотя погоди… потренируемся, если не развалится до вечера.
Не развалился.
Из возка вот его с трудом превеликим выковыряли. И тянули, и пихали, матерясь душевно… особенно Лойко старался, можно подумать, что и не боярин, такие выверты давал… нашим мужикам, чай, понравилося б…
После поставили посеред поляны и начали изгаляться.
То огнем пулялися, то ветром били, что бревном… щит гудел, да стоял, где велено было… после уж Ильюшка с ним присел, запустил руки по самыя локти… поначалу-то его шибануло маленько, ажно волосы заскрипели, а после ничего, приноровился.
Я тоже села.
Любопытственно мне было, чего он там делает…
— Самовосстанавливающийся контур. — Илья пальцами шевелил, ниточки трогал, бережно так, ласково. — Я о таком только читал. Теоретически его резерв невелик, но в сочетании с функцией поглощения энергии…
Я из сказанного разумела слово через два.
Да Илье разумение мое без надобности.
Увлекся, стало быть. На коленке тетрадку примостил, перышко… и рисовать взялся. Только как-то оно… неправильно.
— Дай я, — не выдержала я, когда он заместо широкое линии узенькую намалевал.
— А не жалко? — Илья от щита аж повернулся.
— Чего?
— Разработки. На ней курсовую можно построить…
Тю, это он про рисунок? Не жалко… есть мастерицы, которые свое узоры втайне ото всех хранят, да только я не из таких.
— От и построишь. А я… все одно случайно вышло.
— И вправду, стало быть, над вами Божиня стоит… — покачал головой Илья, но тетрадочку дал. — Чтобы такое и случайно… ты его сама, главное, запомни. Чую, пригодится.

В Барсуки мы въезжали ближе к полудню. От как свернули с тракту, так у меня всякую мыслю об учебе из головы-то и повынесло. Поелику мыслей тех было и немного, то Арей рукою махнул… мол, делай, чего хочешь.
И из возка выбрался.
Верхами пошел… а я… я ерзала, подпрыгивала прям-таки, ажно хотелося к кучеру пересести да и пустить шестерик бегом, чтоб летели кони белые, несли возок мой предивный по барсуковским буеракам, по улочке главной. Хотя ж после вспомнилася ямина, которая аккурат напротив михрюхинского дома кажный год появлялася. И засыпали ее по весне песком, и каменьем мелким, ровняли-выравнивали, да все одно каждую осень внове выползала.
Не, ежель сядет возок колесом в тую ямину, то и всякая благолепность с моего въезду выйдет.
Смех один получится.
Лучше уж неспешне… а что… спереди троица конных. Да каких! Лойко вон, пущай по всем сугробам валяный, но принарядился ноне. Шубейку короткую расстегнул, чтоб видать было кафтан золотой да пояс расшитый, и шаблю, что с поясу свисала. Конь его гордо идет, упряжь каменьями драгоценными посверкивает… и Ильюшка, даром что книжник, а солидно глядится.
Арею коня доброго дали.
И пущай сам он небогато одет, да все одно видный хлопец.
За конными — возок мой о шестерых конях, да кучер поважный… а сзаду еще конных… вот только подумалося, чего мне с ними делать-то? В столицу отправлять? Так, чую, без меня не возвернутся. И значит, на постой ставить надобно, со старостою сговариваться…
И возок убирать.
Коней… они-то к конюшням боярским привычныя, а ну как занедужуть в сараях обыкновенных? И тех сараев столько не наберется… сена опять же, зерна… ой, чую, введу я родные Барсуки в великое разорение, за которое мне ж платить нужда выйдет, потому как иначе не миновать обид.
А обижать людей родных — нехорошо.
И мне б о том загодя подумать, а я все о вышиваниях, щитах… дурища ученая… выглянула в окошко, чтоб Ильюшку кликнуть. Он книгочей, головастый, да и с того разу, как ему щита своего намалевала, то ко мне подобрел. Вчера вечерочком ажно присел и выспрашивать стал, мол, как я вижу, ежели в этом щите кое-чего изменить.
Усовершенствовать.
А я что?
Попробовать предложила… Арей же пробовать запретил. Кинул только:
— Погодите. Вернемся, и на полигоне уже пробуйте, хоть испробуйтесь.
Так вновь не об том… о конях и конниках, которых на довольствие определить надобно… только поздно я одумалася: показались Барсуки.
И от родной их картины — стоят хаты, снегом укрытые по самые окна, пыхают дымом из труб, теплом исходят — в грудях защемило.
Ажно слеза на глаз навернулась.
На левый.
А может, соринка просто попала… я ее смахнула. Буде. Еду царицею… а где это видано, чтоб царицы плакали? Не, неможно…
— Зослава. — Лойко попридежал жеребца. — Вот скажи… куда ты нас притащила-то?
А то он не ведает!
— В Барсуки, — с гордостью ответила я. — В Большие…
— В большие — это хорошо… в малых, небось, было бы еще хуже…
От же ж… не угодишь ему… надо будет сказать, чтоб к боярыне нашей в гости наведался. Она радая будет. Домина у ей здоровущая, места для гостей много… и конников пущай с собой прихватит, для сбережения его, боярское, особы…
Мыслю додумать не успела.
— Едуть! — заголосил кто-то тоненько, а после с плоту скатился человечек.
Пальчиных малой? Или Нисюковых? Главное, спрытный, понесся по улочке, крича:
— Едуть! Гости едуть!
И глосище-то! Тонкий, да звонкий, кони и те оглохли… а на улицу выходили люди. Первыми-то дети, конечно. Им-то все любопытственно, да так, что с любопытствием этим не справится ни мамкина оплеуха, ни тятькин ремень. Кто в шубе, кто в рубахе, как дома валялся… кто в валенках чужих, преогромных, а кто и босой по снегу к забору летит.
Только слышится вдогонку:
— Куды ты, ирод!
А этот ирод уже по забору карабкается, сядет наверху, что кошак вольный, да глядит круглыми глазищами совиными. Оно ж верно, диво дивное, этакого отродясь не видывали.
За детями и взрослые спешат.
Лойко же, хитрован этакий, коня на дыбки поднял, свистнул по-разбойничьи, да руку за пазуху сунул.
— Ловите, кто смелый!
Полетели леденцы сахарные на сугробы искрами разноцветными. Детвора-то и кинулася, небось, трусом никому прослыть не охота… да и леденцы — радость редкая, добре, ежель раз в год мамка с тятькою с ярмарки привезут.
Тут же задарма.
А Лойко знай хохочет и кидает горсть за горстью на радость детворе…
У Мисюковых коня попридержал, глянул на молодшенькую их — ей только третий годок минул — и спросил:
— А ты что не спешишь?
Мисюкова, которая на чужаков поглазеть вышла, да не одна — с черною курицей, едва ль ее не большей, — глянула на него с укоризною. Дескать, сам дурак, дяденька, коль не разумеешь — а девка-то с малолетства разумницей росла, — и говорит этак серьезно:
— Нельзя мне. Маленькая еще. Затопчуть.
Лойко ажно смутился.
Но ненадолго. Вытащил горсть и велел:
— Подставляй подол… только чур с другими малыми поделиться.
Мисюкова и кивнула. Она поделится. И все-то у нее по справедливости будет… наши приговаривали, что этакую разумницу только в старостихи и отдавать.
А мы остановилися у колодца.
И как-то вот разом охватила меня робость небывалая, будто бы и не домой воротилася, а в чужую страну сослали. Как теперь людям-то показаться? И не показаться нельзя. Старшие мелюзгу разогнали по хатам, чтоб, значит, погрелися те… но надолго не удержат, глазом моргнуть не успеешь, вновь повысовывают любопытные носы.
К возку спешил староста, да некрасиво спешил, на бегу рубаху в порты заправляя. Почти босой, в тулупе, на рубаху накинутом.
— Дядьку Панас! — крикнула я и выскочила навстречу. — Дядьку Панас, это ж я!
Он ажно споткнулся.
Благо, не упал, а то и вовсе нехорошо б получилось.
— Зослава?!
— Я… дядьку Панас… я потом всего расскажу… а у меня к вам дело… и гостинцев привезла… и пойдем до хаты, а то замерзнете, после спина зновку болеть начнет… бабка писала, что вы надорвалися. Я ж вам казала, что неможно тяжелое подымать. А вы телегу толкали!
— Так села ж, Зослава, в яму клятущую и села! — он глядел на меня сторожко, будто не до конца поверить готовый был, что я — это и вправду я.
— Так позвали б кого…
— Я и позвал… а потом…
— Подмогчи полез.
— А то… молодые же ж… бестолковые… пихают, пихают, а ее с накату надобно… значит, возвернулася?
— Так… вакации…
— А… — Он на возок мизинчиком показал, с опасочкою, будто поджидая, что вылезет из него… кто?
Кто-нибудь этакий, боярского роду-племени да гордости немалое, пред которым и спину гнуть надобно, хоть бы и вольным человеком был дядька Панас, как и все иные барсуковцы.
— Да… после расскажу… мне бы… людей по хатам, чтоб не померзли. И коней поставить куда… я заплачу. За все заплачу…
Дядька Панас задумался. Не то что я боялась отказу — не откажет, он мужик разумный, и лишнего со своих не попросит. А что думает, так о делах.
— Значится, этих троих ко мне веди… коня одного возьму, сами поглядите, какого… к вам троих поставить можно… у вас сарай просторный. Может, и возок твой загоните, чтоб не помок.
И верно, был конь и у тятьки, и у деда… и воз, и телега… да только продать пришлось, потому как к чему телега без коня, а конь — без хозяина.
— Маланька! — заорал дед Панас. — Ходь сюды… возьми кого на постой… скольких?
Маланька на конников глянула без опаски, она баба спрытная, живая, даром что прошлым годом овдовела.
— Да двоих приму…
— Туська… Одного к Бирюковым…
Дядька Панас командовал громко, а я… я глядела на людей, да бабки своей не видела… и все село, почитай, явилося, даже старшая Гручиха, которая вечно плакалася, что ноженьки ее не ходют.
Дошла.
А бабки… неужто приключилось что? Дядька Панас сказал бы… а он…
— Иди ко мне, Зослава… отдохни с дороги… а бабку твою еще вчерась в Витюшки кликнули. Там бортничихина невестка рожать вздумала…
И отлегло прямо.
В глазах посветлело… рожать… рожать — это хорошо… правда, дело небыстрое, но коль Божиня сподобится, то возвернут сегодня бабку. Уж я-то витюшковцев знаю, с почетом примут, с почетом проводят.
А в доме дядьки Панаса натоплено было жарко — не продохнуть.
Аль то с морозу мне померещилося?
— Заходите, гости дорогие. — Старостиха-то успела принарядиться, и рубашку надела вышиваную, и юбку трехцветную. Волосы платком цветастым прикрыла, на шее — бусы красные в три ряда, в ушах — серьги тяжеленные.
И сама-то она, Алевтина Саввишна, женщина хоть и не молодая, но видная.
Гостей встретила с поклоном.
Кваску домашнего поднесла, коий Лойко выпил и поклонился за ласку… экий он вдруг вежливый. Ажно боязно, как бы не учинил беды какой. Илья, тот пил медленно, да все оглядывался, не с брезгливостью, как того боялась, с любопытством.
Видать, не случалось ему прежде в избах бывать.
Поднесла тетка Алевтина и Арею кваса… в лицо глянула и прям побелела все… ото ж… а мне-то мнилося, что на азарина он и не похожий.
— Спасибо за ласку, хозяйка. — Тот кубок с квасом из рук онемевших вынул и на стол поставил. — Пойду я, пожалуй… на улице… подышу.
— Я тебе подышу! — Тетка Алевтина с белое на красную стала. — Не продышался еще? Вона, рожа вся красная…
Лойко хмыкнул.
А она полотенчико так перехватила за концы.
— Надышится он… после околеет с передыху, да хорони его с честными людями! Руки мойте да за стол идитя… и квас пей. Чай, не потравленный…
Да полотенчиком этим Арею по руке шлепнула. Не больно, знаю, но обидно. Только Арей обижаться и не подумал. Поклонился. Квас принял да выпил до капельки… а там уже и мне налили. Квас у тетки Алевтины свой, на закваске, которую еще ее бабка ставила. И крепче оное закваски во всех Барсуках нету.
На ржаных корочках ставленный.
С медком, с травами душистыми, квас этот в летку холодит, а зимою-то и греет… от него и сил прибавляется, и на сердце спокойно.
— Садитеся вон туда. — Тетка на лавки полотенцем махнула. — А ты, Зославушка, подсоби… ох, мы уж тебя, грешным делом, и не ждали… видано ли, туда ехать, сюда ехать… да по зиме… а ты вона как…
В печи шумел огонь.
И пусть не ждали нас, да полны были погреба тетки Алевтины. Сыскались в них и грузди черные, соленые, и моченые яблоки, капустка с клюквяными красными глазами.
Возлег на праздничное расписное блюдо копченый гусь, да такой, что не гусь — порося целое, как поднять его. А тетка Алевтина уже сомятину режет тонюсенькими ломтиками. Она-то жирная, на березовой щепе томленая, ароматная — страсть… вона, Лойко на сомятину глядит, да с такою любовью, с какою, верно, ни на одну девку не глядел.
А что, тетка Алевтина у нас по коптильному делу известная мастерица. Уж на что девки крутилися-вертелися, силясь вызнать, чего она в щепу добавляет, какими травами дичину аль рыбу натирает, да не вышло ничего. Только у старостихи получалось мясо столь духмяное да со слезою. Я же сыры режу, что молодые, только-только ставленные, крохие — тронуть страшно, что старые, потемневшие, да со своим духом.
Из печи и горшок со щами появился.
И пироги.
— Прошу, гости дорогие, за стол. — Это уже староста возвернулся, и не с пустыми руками, небось, к деду Вязилю ходил за настойкой. Он-то ея на меду делает, да тоже с травками, с наговорами, от которых не только хмель в голову шибает, но и на душе леконько становится.
И многие рады были б пригубить, да свою настоечку дед берег… вот и старосте для особого случаю бутылечку отжалел не самую великую.
Уговаривать не пришлось.
Сели.
Дядька Панас, стало быть, во главе стола, как и положено хозяину. Илья — по правую руку его. Лойко по левую, не потому, мыслю, что старшинство Ильюшино признал, а чтоб к сому да поближе. За ним и я присела… Арей то мялся, то на стол глядел, то на дверь, пока тетка Алевтина ему по хребту полотенчиком своим не переехала.
— Особо звать надобно? — спросила она, брови насупивши. А насупленных бровей тетки Алевтины и дядька Панас опасался. Арей вот тоже пыл подрастерял, на местечко сел тихенечко и чарку, до краев медовою настойкой наполненную, принял.
— Ну… — Староста только крякнул да на хозяйку свою покосился, ничего ль не скажет? — Будьма… за здоровье ваше, гости дорогие…
Чарочку опрокинул.
Вздрогнул.
Да хлебом занюхал. Оно и верно, я-то только одного раза тую настойку попробовала, из любопытствия, после целый день отдыхаться не могла. Потому-то и рюмку свою тетке Алевтине подставила. Она вино делает из вишень да малины, сладкое, ароматное, самое оно — сердце девичье потешить. Его-то мы и пригубили.
Лойко же, воспоследовав примеру деда Панаса, ажно пополам согнулся. А староста наш, сердешный человек, боярина по спинке похлопал.
— Ты дыши, паря, — присоветовал. И ржаную горбушку сунул. — На от, занюхай… вторая, она легче пойдет.
Илья чарку глядел-разглядывал. Да, не сыскав ничего, решился. Этот сгибаться не стал, а с виду-то хилый, но хлеб так нюхал, что едва горбушку в нос не запихал.
Арей же выпил, со старосты взгляду не спуская, но при том не поморщился даже.
Крепкий.
И дядька Панас заценил.
— Молодец… груздя скушай. Сам собирал… груздь черный после настоечки — самое оно… солененький и хрустит.
И то дело, грузди у тетки Алевтины отменные выходили. Она их в дубовых бочках, которые в приданое привезла, — еще от ее мамки осталися, — ставила. А те бочки уже сами просолилися насквозь, и потому грузди выходили ядреными, хрусткими.
Ешь таких — не наешься…
Тетка ж Алевтина щей разлила… ели молча, сосредоточенно. А то, тут вам не столовая студенческая, дядька же Панас по второй разлил…
— Не гони, — нахмурилась тетка Алевтина. — Поспеете еще…
— Оно-то верно. — После настоечки староста наш становился благостен и со всем согласен. Ел он мало, больше баловался, знать, сыт был. — А ты, Зославушка, сказывай… как оно, в столицах…
— По-разному… — Лойко сома жевал да пальцы облизывал, не чинясь того. — Где-то хорошо, где-то плохо… как везде. Но такой рыбы я там точно не пробовал!
Тетка Алевтина зарделась.
Приятственно ей было.
— И настойка знатная… у отца на что погреба огромные… а и еще налейте…
— Ты закусывай, сынку…
— Закусываю…
— Ты получше закусывай… от ишшо рыбки возьми. Сома этого мы с мужиками летось подняли… в бочаге жил. Я тебе скажу, такая скотина, что думали, не взопрем на воза! Двадцать пудов!
— Врешь!
Лойко рюмочку поднял.
— Да чтоб мне век рыбы не едать! — Дядька Панас не обиделся. — Харя — во! Человека заглынуть мог бы…
Лойко головою покачал, дивясь этакому чудищу.
— У вас там такого, небось, нема…
— Нема, — согласился боярин, и настоечке должное отдал, на сей раз не согнулся, занюхнул только. — Ох, нема… чую, хороши будут вакации…
— Что, тож студиозус? — Тетка Алевтина тарелочку с пирогами к Ильюшке подвинула. — Ешь, боярин, а то больно выхудл… и ты жуй, не гляди, чай, не потравим…
Это уже Арею, он только усмехнулся и заметил:
— Меня потравить сложно…
— Ну… это ежели не умеючи, — отмахнулась тетка Алевтина. — Небось, на каждую тварь своя травка Мораной дадена…
На тварь Арей нисколечко не обиделся. И тетке не поверил.
А зазря.
Тетка Алевтина про иные травы поболе бабки моей ведала. Оно ведь и есть так, что у каждое былинки два обличия есть. То, что Божинею дадено, явное, да то, которое сестрицею ейной единоутробною сотворено. И то обличье тайное, не каждому явится, надобно знать и час, и день, когда трава, пускай бы самая обыкновенная, навроде пастушьей сумки, силу мертвую обретает.
И слово, которым силу эту запечатать можно.
Про старостиху у нас всякого сказывали, и когда я, малая, выспрашивать бабку начала, что в том правда, та велела не лезть к тетке Алевтине. Мол, каждому свой урок миром нынешним даден.
А тут вдруг страшно стало. Ну как и вправду сыщется в сенях ее, помеж пучков с мятою да душицею, особый пук травы неведомой, заговоренное мертвым словом? И будет она безвредною для всех, окромя Арея…
Подумала так и устыдилась.
Тетка Арея квасом потчевала. И сама ж хлеб поднесла. И не переступит она, старостиха, Божининого закону, по которому свят гость, под крышу принятый.
Ели.
Говорили.
Дядька Панас про рыбалку, до которое дюже охотником был, про лес местечковый, где ноне волки завелися, и пущай никого не трогают, но все знают, уж коль пришла стая, то сие надолго… мужики-то ходили, капканы ставили, да стая хитра.
Воют.
Кружат. И не ловятся. Иным-то разом весь снег истопчуть, будто здекуются. Лойко головою качал, а глаза-то поблескивали, не то от настоечки, не то от забавы… волков-то загонять самое оно для Лойковой непоседливой душеньки.
Илья ж хмурился.
Арей ел молча. А тетка Алевтина, рядышком примостившися, знай подкладывала в тарелку…
— Схуд, болезный… и давно ты в энтой Акадэмии…
— Пятый годок уже…
— Пятый, значится. — Она подперла пухлую щеку кулаком, тоже пухлым, да этая пухлявость не мешала теткиным рукам силу иметь. И с силою оной не только дядька Панас считался. — Совсем обтощал… жуй, гостюшка дорогой… жуй…
Арей и жевал, на тетку искоса поглядывая.
Я ж молчала.
Слухала всех и разом, и до того тепло мне было на душе, спокойно. Домой возвернулася, как есть, и нет во всем свете места Барсуков роднее… терем боярский? Навошто он мне надобен?
Тут мое место.
— Алевтина Саввишна. — К старостихе я обращалася вежливо, потому как ценила тетка Алевтина этакое обхождение. — А где Боряна…
Потому как дивно, что час минул, а не явилася старостина сестрица, чтоб за стол сести да видом своим аппетиту убавить. Она-то, сама тоща, ела мало, клевала по крошечке, да с видом этаким, что разом совестно становилося, что в тебя много лезет.
— Так бабка не написала? Сосватали ее!
От так новость! Чтоб Боряну да сосватали?! Да кто ж это такой сыскался? Ее ж норов не только в Барсуках ведають…
— С самой боярское усадьбы эконом явился… домоправительница-то у боярыни стара уже стала, глазами слаба, да и розумом. — Тетка Алевтина пересела ко мне, и Арей вздохнул с немалым облегчением. Не то боялся он старостихи, не то стеснялся. Разве ж поймешь? Главное, что тетка Алевтина пальчиком погрозила и велела строго:
— Ешь. Я за тобой гляжу… так от, мы-то и не чаяли… а по первому снежку явился… весь такой солидный. С животом.
Она показала, каков живот у нового сродственника, и все закивали, соглашаясь, что с этаким животом жених точно солиден.
— И давай говорить, что на ярмарке в том годе встретилися… и что в медах она смыслит, и в копчениях… и вся такая разумная… а я-то думала, чтой-то наша Борянка в усадьбу зачастила. То ей пуху туда отвезть надобно, то маслица нашего просят, будто своих маслобоен нетушки… и главное, деньгой платют за все… вот и отдали. Нехай себе живут…
А и вправду, нехай живут.
Стало быть, и ей срок пришел. Верно говорят люди, что каждому человеку Божиня свою пару создала, только поди ты, отыщи ее, пойми сердцем, что твое это… и коль вышло сие у Боряны, то только порадуюся за нее.
Жаль, подарка не привезла достойного…
О подарках вспомнила, то и о сумках своих! Вскочила, да только тетка Алевтина за рукав уцепила, дернула.
— Посиди ужо, егоза… поспеется оно… а без Боряны-то попустело… поразлетались сыны мои… кажный по своему дому…
…а дочку-то они еще позатым годом в Вершовичи отдали. Опосля бабка еще на роды ездила, писем свезла, гостинцев всяких… у тетки Алевтины, ежель посчитать, внуков шестеро.
И хата пустая.
— Говорила я молодшему, чтоб шел к нам жить, да не захотели… боится, что с невесткою залаемся, — пожалилась тетка Алевтина. А головою покивала: лаяться аль нет, но всякому ведомо, что двум хозяйкам у одной печи места не хватит, пускай даже печь оная с избу величиною станет. — Так от и живем, Зослава… я там велела, чтоб печь тебе растопили… но погодь, пока оно прогреется. И пирогов дам… с утра опару поставила, как сердцем чуяла…
Ага, а у нас пирогов-то нема, нешто я бабку свою не ведаю? Не бывало такого, чтоб вовсе в хате снеди не сыскалось. И погреба у нас, пущай не столь велики, как старостины, да и не пустые.
Хотя…
Кто нонешним годом до лесу ходил? Грузди те же резал, в короб складывая бережно, чтоб не поломались хрупкие шляпки. Кто рыжики собирал аль масляты… кто бузину драл? Калину?
И не вышло ли такого, чтоб хозяйство наше от моего отъезду ущерб претерпело?
— Благодарствую, Алевтина Саввишна, — ответствовала я и тетке до земли поклонилась. — Но сама ведаешь, что в гостях оно хорошо, а родная хата ближе сердцу.
— Я провожу. — Арей тотчас поднялся.
— И я… — Лойко встал было, да на лавку обратно плюхнулся, махнул рукою. — Не… вы сами…
— А то и верно. — Тетка Алевтина засуетилась, в корзину пироги складывая. — Проводи… нечего девке одной впотьмах шастати…

А и вправду, засиделися.
Взимку-то рано темнеет, и позабыла я ужо, как оно тут… в Акадэмии-то иначей. Там дороженьки расчищены, вдоль дороженек — столпы стоять с камнями магическими, от которых и светло, не как днем, конечно, но и впотьмах не заблудишься.
Общежития, опять же ж, сияет.
Иные строения.
А тут… вышла и прям-таки ошалела.
Темень-темнотища, шаг ступишь, другой, а на третьем и заблудишься. И снежит-то, главное, сыплет снегом крупным, пуховым, этакий-то самое оно, укроет и поля, и леса, даст землице продыху, а по весне сойдет водицею студеной, напоит допьяна.
Но до весны еще далече.
И вот стою я, гляжу на снег оный, на небо черное, тучами плотненько затянутое. Слухаю, как кобели местечковые лаются, реденько так, от скуки, стало быть.
Воздухом дышу холодным, ажно в грудях коле…
— Тихо у вас тут. — Арей за мною вышел, да не с пустыми руками. Тетка Алевтина сама собой не была б, корзину снеди не всучивши. — Непривычно…
А то…
— Ты… ежель что, возвертайся… тетка Алевтина не обидит.
— С этим утверждением и поспорить можно… не каждый день Моранью травницу встретишь.
От же ж как. Разглядел!
И как это вышло…
— Она безвредная… бабка так казала. А я ей верю. Никому туточки тетка Алевтина зла не чинила… ей самой это не в радость…
Я шла по узенькой дорожке, снег поскрипывал, похрустывал… и так все было по-родному, знакомо. Сколько уж раз случалось хаживать мне? Что весною, что влетку, а что и зимою, когда слала меня бабка за особыми травами…
…Моранья травница — верное слово. Ведала травы тетка Алевтина, не тую их сторону, которая Божиней дадена, но иную суть, в тенях сокрытую. И случалось, что и в этих ведах нужда прибывала. Вона, как в Малиновке старуха одна помереть не могла, долго маялася, все прощения просила, видать, много грехов на ейной душе поналипло, вот и не пущали душеньку оне. Уж как плакала бабке, хватала за руки, да только не можно тому, кто исцеляет, темными путями идти. Тогда-то меня бабка и послала с запискою к тетке Алевтине, которая дала мне сушеных одуванчиков.
Я-то еще подивилася, какая с одуванчиков тех польза?
А бабка только махонький кусочек в рот той, бедолажное, сунула, как и отошла душенька… было еще, что мужика одного деревом привалило, да так неудачно, что половину тела отняло. Одною рученькою шевелит, а другою — не способный… и лежит лежмя, и мается. Долго так пролежал, с год почти… женка за ним, что за малым, ходила, надрывалася… все надеялися, что, может, отойдет. А он никак.
К этому мужику тетка Алевтина сама ходила.
Наутре и преставился.
А вдовица прибежала лаяться, обзывала тетку Алевтину по-всякому, пока жрец не явился да не увел. Еще попросил не держать зла, мол, горе в бабе говорит, разум зостит…
Мне потом бабка сказала, что так оно всем легчей, что и магики б того мужика не подняли. Он-то понял, что до конца жизни ему лежать, вот и послал за Алевтиной Саввишной…
…сказывали еще про один случай, да только шепотком да с оглядочкой. И было сие давно, а потому как знать, где правда? Но не вернулся боярин с сечи, и сынов из троих двое полегли… тогда-то и наняла боярыня молодшенькому охранника будто бы.
Или дружка.
Или еще кого, главное, что роду тот человек был знатного, да, видать, сбедневшего, коль на службу подался. И главное, не род, а кровь дурная… по первости того никто не разумел. А после слухи поползли… будто бы холопов он пореть да самолично, и все больше до крови. И не по делу, по всякое пустой причине. Особливо к девкам гораздый… и что насильничает их, но то не диво — кто за холопку заступится? Да только этот так насильничал, что девки опосля лежмя лежали… а одна и вовсе руки на себя наложила.
И что боярыня сама не смеет гостю укорот дать.
И не гостем он живет, но хозяином. А молодой боярин ему в рот глядит да каждое слово ловит… и что, стало быть, этаким же зверем вырастет.
Может, когда б остался тот, чье имя позабыли, в усадьбе, ничего б не случилось. Да повадился он по весям ездить. Поначалу просто ездил, а после одну девку в седло утянул, другую… мужики к боярыне жалиться, а она серебром за обиду платит и кривится. Мол, сами виноватые, что девки вашие на мужиков падкие. До Барсуков тож доехал.
У старосты стал…
И говорили, будто бы по нраву ему пришлась Войтюхова старшенькая, аккурат в те годы заневестилася… да так по нраву, что не постеснялся ни отца, ни матери… ее хлыстом, его шаблей… дядька Панас заступиться попробовал, так тот ему голову расшиб, чтоб, значит, знал свое место. Уехал тот человек поутру. А к вечеру слег с лихоманкою. Долго, сказывали, помирал… с две седмицы огнем горел. Кричал, будто бы нутро ему клещами тянут… боярыня лекаря звала… тот уж по-свойму врачевать пробовал, и так, и этак… а не спас.
Схоронили его на местечковом кладбище, своего-то погосту боярыня пожалела.
А может, побоялася этакого гостя вновь приветить.
Но девке той коня прислала да рябую норманскую корову, за обиду, стало быть, учиненную. Только нашие-то по-свойму поняли.
Вспомнилася давешняя гиштория.
И внове сердце кольнула. А ну как… нет, не забидит тетка Алевтина Арея. Приняла же. И сама кормила… и стало быть, разумеет, что не в ответе он за родительские грехи. Оно ж всякому свой путь написан, кому-то надобно и азарином родиться.
Так и шли.
Я молчу.
Арей рядом. Думает о своем будто бы… да как до избы дошли моей, так и сказал:
— Я первым пойду… мало ли…
От дурень. Кого мне в Барсуках стерегчися? Туточки все свои. А чужие — на виду. И шагу им не ступить… это только мнится, что с Ареем мы вдвойгу гуляли. Небось, завтра же по селу слухи поползуть про этую прогулку, и пересказывать об ней стануть подробненько. А то и придумают чего, для пущего интересу.
Но Арей слухать не захотел. Короб сунул, калиточку тронул, она и отворилася тихо.
— Постой тут.
Я и постояла. А что, нетяжко, чай.
Арей же тенью за дверь скользнул. Эк у него выходит-то ладно! Этак и двор обнесть можно, цепного кобеля не потревоживши… кобеля-то у нас нет, как сдох Полох, то бабка другого брать не пожелала. Оно и верно, к чему нам? В Барсуках-то собак держут с большего для порядку, жизня тут тихая, татей немашечки… но и подворью без кобеля неможно.
Бабка-то том годом прибрала махонького собачку-пустозвонку, да запестила, тепериче он от бабки ни на шаг. Мыслю, и на выезд с нею подался.
Меж тем Арей появился и сказал:
— Чисто.
Как чисто… конечно, бабка моя порядок блюдет, да только изба без хозяйки второй день стоит. И стало быть, полы не метены, и в горнице лавки не прибраны. Валяется кукла тряпичная, мячик, из шкурок шитый… стоять на столе миски с пирогами, наспех обрусом прикрытые.
Вон и гребешок лежит на подоконнике.
А у печи кошка трется трехцветная. Откудова взялася? Тож приблуда, как новая бабкина ученица? Кошку-то я поманила, чай, совсем сголодалася. Зимою-то корму скудно, мыши и те хоронятся.
Печку, к слову, не сподманула тетка Алевтина — протопили. Я заслонку сняла, дрова поворочала кочергою перегорелые и разбила, чтоб, значит, огню сие сподручно было.
Арей стоит.
Оглядывается.
Любопытственно ему.
— Тут, значит, и жила?
— А то… там моя комната.
Избу-то дед большую ставил. В ней всем места хватало, и ему с бабкою, и мамке моей… а мне и вовсе — диво дивное — свою комнату отгородили, чего в селе вовсе не принято.
Жила я и вправду княжной.
Только вясковой.
— Присядь куда… аль пойдешь?
Арей куклу поднял, на лавку усадил.
— На тетке твоей… — замолчал, глядючи с ожиданием, и я призналася:
— Не родня она мне, но ее завсегда теткою именовали…
— Хорошо, если так… на ней знак Мораны стоит. И странно, что… не подумай, я не желаю ей дурного. Хотя…
— Боишься?
— Опасаюсь. — Арей не стал кривить душою. — Есть люди, Зослава, которые ходят под богом…
— Все мы под ея рукою…
— И это верно, но ото всех боги далеко, а к некоторым людям то и близко. Никто не знает, как и по каким приметам они выбирают… просто… читал я про целителей, которым кланялись и города, и веси, и люди к ним стекались со всего царства Росского… и пожелай бы такой целитель корону, мигом вздели бы. Да им того не надобно было. Они одним жили — людям помогая. Эта часть натуры их такова была, что и не переломить… а пишут изредка и о других, которые жизнь могли легко отобрать… травкой вот или касанием, взглядом даже. И это вновь же было вне воли их. Такие люди сами над собой власти не имеют, Зослава. Им боги говорят…
И замолчал.
Это он об чем сейчас распинался? Не об том ли, что тетки Алевтины я страшиться должна? Что повелит ей Морана мою жизню забрать, а тетка не сумеет воспротивиться?
И страшно выходит, да только… ежели бы Темное сестре моя жизнь надобна, так неужто не сыщет она иного способу? Она ж в мире везде… и бывало, что бережется человек смерти. И себя бережет. И не ест он еды вредное, и живет по законам Божининым… а все одно, то лествица из-под ног вывернется, то гадюка неведомо как в постелю заползет, то и вовсе в чашке воды потонут.
У смерти тысячи дорожек, и для каждого человеку — своя.
— Не боишься, значит, — с интересом заметил Арей. И кукле волосья пригладил.
Эх, надо было на ярмарке не жалиться, а купить красивую, с лицом резным да покрашенным, с волосьями длинными, в убранстве роскошном… этаких кукол для дочек боярских делают.
Была бы Станьке радость.
Да и мне… ныне, в доме своем былая ревность виделася глупою. Что мне с сиротою делить? Сама-то сирая… стали б сестрами. Я, помнится, одно время очень бабку просила, чтоб она мне сестрицу нашла… вот и нашла.
— Что ж, Зослава, тебе лучше знать… только… я молчать буду. Да и ты постарайся про тетку свою никому… даже намеком. Тут половина людей — соглядатаи царицыны. Другая половина — не только царицыны. Многим любопытно, что ты за человек, где живешь и чем дышишь. Магов среди них нет, а простому люду… передай своим, чтобы осторожней были в речах.
Кивнула я: сама о том думала, потому как одно дело — меж своих шептаться, а другое — с чужаками. Да барсуковцы не глупые, никто лишнего словечка не скажет. Будут с гостями добры да приветливы, но и только.
— Видишь ли, Зослава, — меж тем продолжил Арей, — Моранья травница — редкий дар… опасный, но и ценный. Подумай, что даст та же царица человеку, который способен избавить ее ото всех врагов… так избавить, чтоб никто дурного не подумал. С одним боярином болезнь приключится. Другой от старости уйдет… третий… не мне рассказывать. А что бояре дадут за шанс крохотный царицу неугодную на тот свет спровадить?
Ох, и тут игрища этии. Я уж надеялася, что дома-то без них будут.
— А может, не о деньгах думать станут и выгоде, но испугаются, как бы кто больше не дал… и тогда, со страху…
Он замолчал.
А и говорить не надобно, сама розумею: у страха глаза велики. Похоронят тетку Алевтину туточки, и не спасет ее Моряниное темное благословение.
— Что ж… — Арей куклу тронул. — Я… пойду, наверное? А то еще… у Лойко язык длинный, такой только резать, да неможно…
— Иди.
И надобно еще чего сказать. А не говорится.
Отпускать его неохота… как он там один по этакой темени доберется. Да и предложи проводить — обиды будет… оно и верно, где оно видано, чтоб девка хлопца провожала?
Засмеют.
И меня, и его… и сказать, чтоб остался до утра? Что боюся я одна темноты да мышов? Не поверит такому. Не боюся ж… говорила навроде, что не боюся. Да и верно он, не у одного Лойко языки длинные. Найдутся… вроде и свое все, да по-свойску обговорить кого — оно найпервейшее дело.
— Ты там… не думай… тетка никому не позволит гостей обижать… и дядька славный… пригляди за боярами, а то настоечка у деда крепенькая, с такой влегкую поведет… как не натворили делов.
— Не натворят, Зослава… не маленькие.
Он поднялся и шапку свою поднял.
— И… ты тоже тут… поосторожней. Я понимаю, что дом родной, но…
— Я поберегусь.
Все ж таки ушел.
Только кобели нашия загавкали… кобели да луна кособокенькая, в драные тучи глянувшая — от и романтика… сию романтику я пирогом заела, с рыбкою да копченым сальцем. Печку поварушила, чтоб разгоралася, да и прилегла.
Утро вечера мудреней.

ГЛАВА 48,
где Зося встречается с родными, а бояре колют дрова

А спозаранку и бабка явилася.
Темень темная, корова и та спит, а она уж туточки, с волокуши соскочила молодухою да в хату бежить, юбки подхватила, и голосить на все Барсуки:
— Зославушка! Детонька моя родная…
А за бабкою мужичок пьяненький — стало быть, разрешилася молодуха счастливо, коль так посидели, что даже ледяным ветром хмель не повывелся, — сползает. Корзину плетеную тащит. Тяжела корзина, аль мужичок ослабший, идет-бредет, качается, того и гляди в сугроба присядет. Вот чтоб не присел, с ним девчоночка бледненькая рядышком семенит да за руку мужичка придерживает.
Вот она какая, стало быть, Станька из боярское усадьбы.
— Ах, деточка… — Бабка ступеньки перескокнула, меня обняла. — А похудела-то, побледнела-то…
И хлясь оплеуху.
— Куда полезла, дура с косою? Тебе чего велено было? В целительницы идти… а ты удумала… — И за косу поименованную дергает, будто бы и не коса это, а веревка колокольная. С бабкиной силы станется оное головушке и звоном зазвенеть, самым что ни на есть благостным, медным. — А осунулася… одные глазищи и осталися.
Мужик корзину до порогу доволок, бухнул и поклонился… ну как, навроде как поклонился, рученькою махнув.
— С-спасибо… х-хозяйка… п-поеду я…
— Доедет? — Что-то мне боязно стало за мужика, а ну как не доедет? По пьяному-то делу легко свернуть не туда. А дядька Панас сказывал, что волки в округе лютуют.
— Доедет. — Бабка была спокойна. — Ванятка — мужик крепкий, не гляди, что пьяный, он и трезвому сто рублей наперед даст. А от волков у него обережец, тетка Алевтина заговорила… отпусти-то, Зославушка, а то ж раздавишь ненароком.
Отпустила я бабку.
А она мне только пальчиком сухоньким пригрозила, мол, не окончен еще наш разговор, чую, тяжек он будет. Это она еще про жениха моего не ведает… и про бояр… про приезд, возок да прочее.
Ох, говорить нам до вечера, а потом еще всю ночь переговаривать.
— Пойду корову подою, — сказала я, глядючи, как небо светлеет. Оно-то верно, что взимку дни короткие, зато рассветы чудо до чего хороши.
От и сейчас небо будто бы жемчугами изукрашено.
— Не забыла еще, как? — Бабкины глаза блеснули.
Неужто плакать надумала?
— Ты чего, ба?
— А чего? В столицах-то коров нетути… сама писала… жила ты там без хозяйствия, так, может, и отвыкла-то?
Может, конечно, и отвыкла, но руки дело вспомнят.
…В хлеву было тепло и сухо. Пахло коровою, и темная она ворочалась, вздыхала. Краюху хлеба, солью посыпанную густенько, Пеструха приняла ласково. Да и меня, носом в ладонь ткнувшись, признала.
Руки и вправду дело не забыли.
Звенело молоко о подойник.
И кошка, что вчерась в избе отиралась, явилась поглядеть. Села на столбик, вперилася зелеными глазами, хвостом лапы прикрыла…
— Буде и тебе молочка…
Налила я ей парного, и Станьке, которая в дальний угол забилася, откудова и зыркала на меня со страхом — за него мне тотчас стыдно сделалось, будто я взаправду в том страхе виновная, — кружку протянула.
— Пей, — сказала ей.
— Спасибо.
Голосок тихенький.
Да и сама, что мышь… неужто и я такою некогда была?
Бабка же блины затеяла, да со шкварками, с яйцами жареными, с лучком… красота… стали у печи, как некогда, она на одной пательне колдует, я с другою. И говорим, обо всем и сразу. Я ей про Акадэмию, она мне — про свое житие… за окном вовсе светло сделалось.
И значится, надобно хату порядковать — часу не пройдет, как потянутся к нам гости.
Оно-то как, вечером нам столы накрывать, но разве досидят до вечера любопытные бабы? Вот и потянутся, кто за солью, кто за мукою, кто по иной, срочное надобности. И ничего-то выспрашивать не станут, не принято оно, зато уж глядеть будут в оба глаза, все приметят.
Чего не приметят, то и попридумают…
Так оно и вышло.
Первою заявилася Скульчиха, которая жила ажно на другом краю Барсуков, маслица ей надобно стало… ага, ближей не нашла… зато сама сметанки принесла свежее. За ею и иные потянулися. И тянулися, тянулися, кажной поклонися, слово скажи, потому как не скажешь — за тебя скажут, что возгордилася в столицах и с простыми людьми знаться не желает…
И чтой-то так оно меня притомило, что и пироги, которые подходили, ужо и не в радость стали.
Бабка то заприметила, она у мене вовсе глазастая, и говорит этак, значится, со смыслом:
— А не сходить ли тебе, Зославушка, к старостихе? Негоже гостей без пригляду бросать…
Это ж не в том дело, что я ей заминаю, но в том, что и самой ей в охотку с бабами словечком-другим перекинуться. Небось, донесли уже, с какими провожатыми я в Барсуки въехала. Да толком не рассказали, бабке оно и любопытственно. Спровадит меня с глаз долой, а бабы, что вокол двора нашего вьются, что синицы над рябиновым кустом, мигом в помогатые напросятся. Оно-то и принято… и сподручно. Кто с пирогами подменит, кто за мясное примется, скоренько столы поставят, скатерки расстелют.
А заодно обговорят, кто чего видывал, кто слыхивал…
Ну а я, стало быть, пойду гостей звать.
— Иди, иди, — подтвердила тетка Ждана, она-то и со двора не пошла, мести взялася, чтоб оно перед приезжими не стыдно было. — Поглянь… а то ж споит хлопцев Панас…
— Гарные, — Вильчукова ближей подошла. — От и гарные… небось, бояре?
И на меня глядит.
— Бояре, — отвечаю, чегой мне скрывать. Да и не скроешь этакое, вона, у Лойко ежель не на лбу, то на портах его шелковых боярское звание золотою нитью вышито.
— И азарчик тож?
От же ж! Ничего-то от них не сокроешь.
— У него мамка из азарского племени… полонянка… — пояснила, хотя ж бабы не спрашивали, но станется с них попридумывать такого, что с этой выдумки Арей вовек не отмолится.
Бабы ничего не ответили, переглянулися и головами покачали.
Жалеют, стало быть.
Дальше я уж говорить ничего не стала, подхватила тулупа и сбегла со двора.
У тетки Алевтины было людно, хотя ж облепили забор не бабы любопытные, этих тетка Алевтина отваживать умела, только глянет, бровию поведет, да и сгинут все, как не бывало. Детвора-то дело иное, ничегошеньки не боятся.
— Глянь! Глянь! — шепчутся, друг дружку подзуживая. — А ща как рубанеть!
— Не рубанеть!
— А я те кажу, что рубанеть… она кака секира…
— Ею не дрова рубять, а ворогов…
— Так ворогов нетути! А дровов вона много…
Дров у тетки Алевтины и вправду целая поленница была. Оно-то и верно, поколоть стоило, да дядьку Панаса внове спина прихватила, как оно писала бабка. И крепко, судя по поленнице, прихватило. Чутка побил, чтоб было чем печь топить, а остальное так и стояло, чурочками.
Вот Лойко за них и порешился взяться.
Вышел во двор в рубахе красное шелковой… ага, то-то я гляжу, что девки нашие по улочке разгулялися, туды и сюды… и внове туды… да хмурятся — детвора, стало быть, вид им загоражвае.
А поглядеть есть на что.
И Лойко, пущай и с похмелья, но хорош. Волос золотой, глаз хитрый, рубаха переливается, порты полосатые поясом узорчатым перехвачены. Сапожки дорогие.
Боярин, одним словом.
И топорик на плече держит.
Ага, топорика этого — назва одна, уж не ведаю, на каких ворогов идти, разве что супротив зайцев, до того махонькая. Он же красуется, с руки на руку перекидывает. Выбрал колоду поболей, еле-еле выкатил из-под навесу. Этакую только колуном и бить, а он секиркою размахнулся, хэкнул… и вогнал по самый обух. А она и увязался.
Детвора засмеялась… Лойко покраснел, покосился не то на девок, не то на меня… дернул рукоять разок-другой, а там и поднялся, руку выпростал и провел над колодою.
Та и зашипела.
Развалилась надвое.
От же! А нам такого Архип Полуэктович и не показывал!
Детвора смолкла, впечатленная. Небось, живых магиков им видывать не доводилося. А Лойко рученькою махнул… и снова… чурочки выходили аккуратненькими, ровненькими, просто заглядение. Надо же, я-то, грешным делом, уверенная была, что немашеки от нашего боярина в хозяйстве пользы никакой.
Ошиблась, стало быть.
— Неэргономично. — Это уже Ильюшка из избы выглянул. Он рубахою девок спокушать не стал, тулупа накинул, дядьки Панасового, колматого.
Зевнул во все зубы.
Присел на лавочку, только снег под задницею скрипнул.
— При нынешних параметрах у тебя резерва хватит колоды на четыре…
— Попробуй лучше. — Лойко пот со лба смахнул. Видать, нелегкое это дело — магиею дрова колоть. Наши-то мужики больше топорами махать привычные, и то, бывает, намашутся так, что после женки до бабки за мазею на бобровой струе бегут, чтоб мышцу отогреть.
А тут, ежели прихватит, мазь оная не сподмогнет.
Я так мыслю.
Ильюшка же зевнул, потянулся и встал, шубейку скинувши.
— Поставь… а штучки три для начала и поставь, только ровненько.
Лойко приволок три корчаги, да выбрал нарочно которе побольше, чтоб, значится, помаялся Ильюша. Да тот только кивнул.
Встал перед колодами.
Одною рученькою направо крутит, другою — налево… и глядит этак примеряючися. А после, как нагляделся, стало быть, то и рученьками махнул. Ох и громыхнуло. С колод только щепа и брызнула.
Заверещала детвора.
С забору посыпалась… да и я, признаюся, присела, потому как мало ли чего с этой волшбы выйдет. А как встала, то и глянула. Колод не осталося, да и чурочек не было, а вот щепою мелкою двор плотненько засыпало. Ильюшка посеред этого двора встал, рученькою голову подпер и думает, да так старательно думает, что ажно уши шевелются.
— Помощничек… — хмыкнул Лойко и щепу подбросил. — Зослава, а ты как дрова колешь?
— Топором, — ответила я, потому как магиею этакою не володаю… я и плетение, ежели по-хорошему, разглядеть не успела.
— И что, сама?
Я плечами пожала.
Сама, а кто ж еще? Нет, конечно, будь я послабше, мужики б подмогнули, не оставили старуху и сироту без дровей, но с топором дедовым я управлялася ладно. Оно ж только мнится, что работа этая тяжелая, а надобна в ней не сила, которою меня Божиня не обидела, но сноровка. Как оно приноровишься, куда бить, то и останется, что топор подкидвать да целить в нужное место, там он уж и сам колоду, как надо, расколет.
— Третий вектор ослабить стоит… — сказал Ильюшка и в ладоши хлопнул. — Тащите дрова…
— А если все изведем? — Лойко на дом покосился.
Я не сомневалася, что приглядывает за гостями тетка Алевтина, да только дров ей не жаль. Авось и вправду поколют, все польза.
— Ничего… как изведем, так и разведем… в лес съездишь, нарубишь.
Лойко хмыкнул только, а я головою покачала: не верилося мне, что способный он на этакое геройствие. Но колоды приволок.
— Еще давай… чем больше объектов, тем плотнее и равномерней покрытие…
Об чем это Илья, я не ведаю, но сподмогнула Лойко, притащила еще парочку колод. А опосля в сторонку отступил. Детвора-то, вновь заборы облепившая, дыхание затаила.
Внове громыхнуло, да тише, чем в прошлый раз, а колоды распалися на ровненькие брусочки.
— Вот так-то лучше, — довольно произнес Илья и себя по бокам похлопал. — Собирай…
— Я?
— А кто?
— Дядьку. — Мальчонка скатился с забору. — А давайте я соберу?
— И я можу…
Парни были из кузьминских, этие с малолетства смелые до дурости. Но Лойко перечить не стал, рукою махнул, мол, собирайте. А малые и радые стараться. Несут порубанные дрова в поленницу… а оттудова мы с Лойко колоды волочем…
— Тренируетесь? — Арей вышел на крыльцо и потянулся. — Хорошее дело… попробуй делать контур не статичным, тогда он сам будет регулировать толщину воздушного лезвия в зависимости от плотности объекта…
И внове не разумею, а вот Ильюшка понял.
— Это как?
— Вот так. — Арей поднял щепочку и принялся на снегу чертить. — Вот, видишь, здесь и здесь два узловых элемента, которые нужно перестроить… и если исходить от базы…
— Умники, — Лойко свою секирку, которая от ворогов, выдрал-таки. — Эх, Зослава… хорошо тут у вас… воздух свежий…
Ага, настойка тоже славная, небось, не от воздуху его намедни повело.
— Хату, что ли, прикупить… — Лойко оседлал колоду и секирку поставил обухом на дерево, обоперся на рукоять, прищурился. — А что… куплю от тут… настоящую себе… и жить поеду. Гори она ясным пламенем, эта Акадэмия… хозяйство заведу.
— Корову.
— И корову… двух…
— Зачем две?
— А чтоб было. У всех по одной, а у меня две… кур, петуха… нет, петуха не буду, он тут у вас орет, что оглашенный, — пожаловался Лойко, на колоде покачиваясь. — А главное, знаешь, что хорошо? Жизнь у вас спокойная. Ни забот, ни хлопот… одна проблема — как волков пострелять… или где сена накосить… это ж разве проблема?
Для кого как… вона, будет сено дурным, так и корова доиться не станет, а то и вовсе сляжет с нутром перекрученным, потом или выпаивать ея, или бить, чтоб не маялась. И волки — то не шутка. В прежние-то времена, деды сказывали, волчие стаи огроменными плодилися и людей не страшились. Ходили по вескам, в ставни билися, в сараи лезли, особливо когда зима выдавалась холодной. И случалось, что находили слабину, а тогда скотину вырезали подчистую.
Могли и не только скотину.
— Волки — это ерунда… волк тебе яду в воду не плеснет и удавку на шее не затянет. В спину бить не станет, потому как этакое извращение в волчью его голову не придет. А главное, волк своих волчат не трогает…
Лойко говорил и раскачивался.
И все сильней раскачивался. Этак он и с колоды сверзнется, да еще, не приведи Божиня, по голове своей пустой секирою приложится, не оберешься беды.
Чегой это с ним? Неужто опохмелиться успел? Иль то с вчерашнего не выветрилось.
— И за убийство волка, который по сути есть просто зверь, но меньше зверь, чем иные люди, никто тебя судить не станет…
Он поглядел на меня снизу вверх, печально этак, ажно появилося у меня желание Лойко по голове его колматой погладить. Появилося и зникло, небось, сыщется кому и погладит и приголубить…
Бахнуло чегось.
И внове щепою брызнуло, густенько так, я еле успела щита поставить, и то — само собою вышло. Не все ж приседать-то?
— Жену заведу… пойдешь за меня, Зослава?
— Неа, — отвечаю.
— Отчего так? — Лойко глазыньки-то разлупил, насупился, обиделся, стало быть.
— Я уже обещалась.
Обида боярская мне ни к чему… только дивно, отчего это они все, что Лойко, что Кирей, что Ксения Микитична, думають, будто бы мне за радость с боярами породниться.
— Так разобещаешься… дело-то легкое. Колечко возвернешь… мое-то не хуже. — И колечко из кармана вытащил. Ободочек тонюсенький, зато с камушком лазоревым. — Примерь, Зослава…
— Не буду.
— Не нравлюся? — Колечко-то Лойко не убрал.
Вот же… до вечера еще все Барсуки ведать будут, что боярин ко мне сватался, а я возгордилася, отказала.
— И чем же я тебе, свет мой Зославушка, не мил… всем мил, а тебе вот, стало быть…
— Тем и не мил, что всем мил, — сказала я да попятилася, ну его, шаленого, то не замечает, то вдруг жениться приперло. — За этаким мужем, как ты, боярин, глаз да глаз нужен. И не только глаз, но и рука крепкая, чтоб, если загуляешь, то и поучить…
— Как поучить?
Колечко-то в кармане исчезло.
— Скалкою. Аль сковородой… сковородой-то многие бабы своих вразумляют, говорят, дюже доходчиво выходит, но боюся, что коль чугун возьму, то и покалечу невзначай.
— Экая ты… прямолинейная… но все равно женюся… на ком тут у вас можно?
— Да на ком хочешь, боярин… выйди на улицу, прогуляйся. Девок у нас хватает…
Лойко привстал.
— А и вправду, — произнес задумчиво, — отчего б мне не выйти… не прогуляться… на хаты погляжу… жену поищу… вдруг и найдется кто не такой переборливый.
Отчего б не найтись. Бабка моя повторять любила, что на каждый товар свой купец сыщется.
— И корову… — повторил Лойко, уже не для себя. — Две коровы… три… и жену…
— Две. Или три.
— Чего?
— Ничего, боярин… идите, погуляйте. Только ж вы аккуратней туточки гуляйте, а то и вправду оженят.
У нас же это быстро… Было дело, как застал Митюхин свою старшую с купцом заезжим. Так вилы к энтому купцу приставил и спросил ласково-ласково, сподобится ли тот девку честною бабой сделать аль так покуражиться решил? Вечерком же свадьбу и справили, пока не сбег жених.
— Не страшно, — Лойко рукою махнул. — И к лучшему оно… вот он взбесится…
И ушел.
Я ж только головою покачала: крепка дедова настойка. Аль боярин слаб, к оной непривычен. Но не мне с ним нянькаться…
…Арей с Ильею дрова кололи, да как-то так хитро, после кажного разу все больше колод выходило, и кололися те что вдоль, что поперек. Одного разу вовсе ровнехонькими кубиками нарезало, да величиною с яблоко… оными топить — только маяться.
Но тетка Алевтина споро сунула мальцам корзины плетеные, коих кубиками и набрали с дюжину. После распишут, мыслю, да на ярмарку свезут, забавками дитячими.
— Справные хлопцы, — сказала мне старостиха, глядючи на боярскую работу с нежностью. — Особливо азарин… гляди, Зослава, не упусти…
И этак подмигнула.
— Так ведь я обещанная… — сказала я тетке краснеючи, но старостиха только рученькою махнула, дескать, пустое.
— Кидала я на вас кости. Выпал сговор да скорая беда. Смерть. И разлука долгая…
Ну оно понятно, что коль смерть, то и разлука.
Горько сделалося.
Неужто не убережется Кирей?
Иль не об нем речь?
— А еще дороги две… и суженые… запутано, — призналась тетка Алевтина. — А вот с ним у тебя сладилось бы… вона, поглянь, какой сурьезный. И главное, ты ему крепко по душе пришлась.
От же ж… нашим-то бабам только дай кого просватать.
Придумали.
Мне, быть может, и по сердцу Арей, только…
Уйдет он. Год минет, получит грамоту свою и сгинет, как не было… у него свое резоны. Он об них мне сказывал, и честно, а я… что я?
Сказать, что примут его в Барсуках, как родного?
Может, и примут, тетка Алевтина, уж на что азар не любит, а про Арея сказывает с теплом… а может, и не примут… да и чего ему тут делать? Магик он, и силы немалой. Куда ее девать? На дрова тратить? Аль сосны корчевать? Не то это… неправильно.
Вздохнула я:
— Не о том вы, тетка Алевтина, говорите…
— Об том, Зославушка, очень даже об том. Не видишь ты, как он на тебя глядит… да только гордый больно. С гордости многие беды идут. Просто помни, что от добра добра не ищут…
Сказала и пошла.
А мне вот, значится, думать, чего она такого сказать желала. У тетки Алевтины завсегда так, навроде и просто все, да только после та простота вовсе не простою выходит.
В общем, постояла я, постояла, да и возвернулася бабке помогать…
…Вечером в нашем дворе все Барсуки собралися. Славно посидели, душевно, с песнями. Девки и хоровода устроили, Лойко на радость. Тот-то гораздый был водить, как только в ногах не путался? Главное, что еще до полуночи сгинул, видать, жениться пошел.
Ильюшка сидел рядом с теткою Алевтиной смирнехонько, рукою голову подпер, глядел не то на девок, не то на костры, которые прям-таки во дворе и разложили, думал о своем, а об чем — поди догадайся. Арей вот…
Нет, не то чтобы я тетке поверила, ей только волю дай, мигом всех вокруг оженит и радоваться станет, что угодно сие Божине, но вот… засели ее слова.
И боязно с них стало.
Вдруг да упущу чего? По глупости девичьей, по недогляду… аль, наоборот, придумаю, чего и вовсе в природе нетушки? И спросить бы, да разве ж о том спрашивают?
Соромно.
Он же… глядит? Так за всеми глядит. И за мною, и за Ильюшкой, и за Жученем разгулявшимся… ведь не скажешь же, что в Лойко влюбленный. А после и вовсе из-за стола вышел.
Куда?
Не знаю… в хороводах видала… а потом и вовсе исчез. И оттого мне сделалося неприятственно, ажно в грудях заняло.
— На от, — бабка рюмку малиновой настойки сунула. — Эх, дурная ты девка, Зослава…
А то я не ведаю.
Настоечка была сладкою, а угри копченые, которых тетка Алевтина за ради этакого случаю из погребов потянула, солеными. Самое оно, чтоб сердце девичье, до сроку разбереженное, успокоить.
Ушел? Пускай. Силком мил не будешь. И… ежели Божинею суждено мне свою половину найти, то найду… постараюся.
Так мы и сидели, после, конечно, пошли с бабкою до хаты, Станька ужо спала, куклу тряпичную обнявши.
— Дичится еще, — сказала бабка, Станьку по волосам погладивши. Та сквозь сон затихла, сжалась. — Несладко ей у боярыни было, ну да позабудется… а ты давай, сказывай, да все как есть.
И что тут делать было?
Сказала.
Что смогла по-за клятвою, то и сказала. А чего не смогла, об том бабка сама дошла. Она у меня головастая.
— Эх, Зослава, Зослава. — Она головою покачала. — Не было нам печали… и вправду не стоило тебя в столицу слать, да я, дура старая, решила, что так оно лучше будет. Но ничего, перетрется-перемелется — мука будет. А с нее и блинцов напечем.
И обняла меня.
Я-то, часом, думала, что заругается бабка, забранится, а то и перетянет рушником, оттого вдруг и больно стало видеть ее такою, опечаленною. Будто бы я виноватая в чем.
— Ложися спать, — велела она мне, — утро вечера мудреней.
Может, оно и так, но поутряни явился нарочный из усадьбы, с приглашением, стало быть…
Не было мне заботы.

ГЛАВА 49,
в которой Зослава отправляется гостевать в боярскую усадьбу

Про боярыню нашую след сказать, что женщина она сурьезная. И пущай лишилася что мужа, что сынов, но горе не одолело ее, иссушило только.
Про нее всякое баили.
И что хозяйствие ведет она крепкою рукою, самолично, хоть бы и предлагали ей помощь, да ведала боярыня — с этаких помогатых, из бедных родичей взятых, больше вреда, нежели пользы. И что в хозяйствии этом она каждую корову в морду знает, да что там коровы, кур с гусаками и тех считает самолично, не брезгуя на птичий двор заглянуть. Что строга она с холопами. И спрашивает крепко. И коль положено по Правде, то свое возьмет, зато и на чужое спокушаться не станет.
Небось, когда пару годочков тому полыхнули Серпюхи, которые под усадьбою ея числятся, так боярыня самолично приезжала глядеть да со старостою убытки считала. А после выделила ему рублей золотом на скотину, да лес брать дозволила невозбранно. И зерном сподмогнула. И тех, кто сиротами остался, в усадьбу забрала… правда, те рубли, как отстроилися, пришлося податями возвращать, но так оно и верно — за просто так никто ныне и грошика медного не кинет.
В Барсуках боярыня Юрсупова бывала редко, об чем дядька Панас нисколько не печалился, зато наши к усадьбе ездили частенько, что молоко торговать на боярскую маслобойню, что кур иль яйца. Возили полотно красить, да жбаны глиняные, миски, репу с морквой, яблыки, мед, чего было, то и везли… цену давали честную.
Сами покупали веревки конопляные, тонкое сукно, зерно пшеничное в неурожайный год, а то и муку, когда случалася нужда. Теляток иль куранят, ежели кто желал особое породы, но тех-то боярыня торговала лишь курочками да телочками, а быков при себе держала, блюла породу.
И мне случалось бывать в усадьбе, было дело, когда мор поросячий начался, вот и кликнули кого, потому как лекарь боярский в свиных болезнях несведущим оказался. Оно-то, конечно, дальше скотного двора нас не пустили, но зато и двор этот был огромен. Каменных птичников я до сего дня не видела, крепко дивилася, а уж как в свинарник зашли, так и вовсе онемела. Огроменное строение, а в ем — для каждое свиньи свой закуток, значится. И свиньи в тех закутках, что бояре в палатах царских, лежат да бока належивают. Отдельно — хряки здоровущие, рядом — свиноматки с приплодом аль брюхатые. Тут же борова жир нагуливают аль свинки…
И главное, повсюду чистиня и порядок. Пахло и то не хлевом.
С мором-то мы управилися споро, не в проклене дело было, а в воде, которую свиням из старого колодца носили, тот же засолился, вот и расперло им брюхо. Потом, сказывали, за той колодец и свиней померших боярыня троих свиноглядов едва ль не до смерти засекла.
В своем праве была…
И вот тепериче в гости… и как быть? Отказаться? Так не затаит ли она обиду? А ежель затаит, как с оною обидой жить? Барсуковцам с нее беда выйти может… Согласиться… так не ведаю я, по-за какою надобностию она меня видеть возжелала.
Иль не меня?
Княжна Зослава с сопровождением… так сказано было… а в глазах-то холопьих видно, что не считает он меня княжною, вот ни на грошик. И если не лыбится, то едино из боязни, что хозяйке нажалуюся. А так бы и плюнул под ноги этакой-то княжне.
— К ужину ожидають, — сказал он да голову задрал, аккурат что петух наш, перед курами выступаючи. — И велели передать, что зело оскорбятся отказом…
— Передал? — Откудова Арей взялся, я не увидела. — Вот и езжай… добрый человек. Скажи, что княжне собраться надобно. Честь этакая…
И вот правду вроде говорит.
Честь немалая. И собраться надобно, ибо нарядов я в Барсуки не везла. Куда мне в Барсуках да с нарядами? А выходит, что зазря не везла. И Ареевы слова при всей их правильности звучат… не так звучат.
Неправильно.
Будто смеется он, но не понять, над кем — над боярынею нашей аль над посланником ейным, которого и самой мне послать в охотку, да куда подалей.
— Так что пусть не взыщет, если опоздаем слегка…
Гонец на конька взобрался, хлестанул его ремнем по сытому крупу, злость вымещая, да и сгинул, как не бывало… Арей же ко мне обратился:
— Поедешь?
Я вздохнула.
В охотку было б мне остаться, чай, завтра день особый, зимнего солнца. В этакий день негоже из дому выходить. А поспеем мы возвернуться или придется гостевать, не ведаю. Но только знаю, что не хочу я бабку оставлять…
— А поедет, — бабка моя тут как тут, — все поедьма, сказано ж, с сопровождением… чай, негоже княгинюшку одну да с вами, олухами, отправлять. Вдруг после дурного думать станут?
И Арею обоими глазами подмигивает, значит.
Тот и рад стараться:
— Верно, — говорит, — без сопровождения даме высокородной нельзя уезжать… так что собирайтесь, ману…
Бабушка и разулыбалась.
— Станька! — кликнула. — Ходь сюды…
— Как ты бабку назвал? — спросила я шепотом, когда бабка ушла.
От, небось, все сундуки открыла, наряды выискивая…
— Ману… — Арей смутился. — На азарском — это тетушка… вроде того…
Ой, мнится мне, недоговаривает. А главное, что сказал и со двора так пятится.
— Куда ты…
— Тебе действительно надо собираться… да и мне… найти этого охламона… домой ночевать не явился, представь…
Я-то представила, заодно уж и представила, что сам-то Арей, выходит, дома ночевал. И от этой мысли мне сделалось радостно-прерадостно.
А собиралась бабка со знанием дела.
Юбку достала шелковую, какую еще дед ей справил, и блузу, расшитую бисером. Летник тяжеленный, атласный… шапку с золотой нитью, какую и боярыне не стыдно одеть.
На шею — жемчуга.
На пальцы — перстни.
Станьку в мой старый сарафан нарядила, который, правда, ушивать пришлося, потому как больно худою была сирота. И грядущему гостеванию она не обрадовалася, насупилась, стихла…
Несладко ей жилось на боярских харчах.
— Ничего. — Бабка Станьку успокаивала, косу заплела с лентами, мною купленными. — Теперь мы по приглашению… пусть увидят, какая ты у нас красавица…
А Станька и вправду была хороша. Тонюсенькая, что тростиночка, стоит, качается, глазищи темные, что вишня перезрелая. Волос — мед гречишный. Кожа белая…
Еще годочков пару, и за такою красой со всей округи женихи слетятся.
Мне бабка отыскала материно убранство… я и вздевать-то не желала, чтоб не попортить, да она велела. Мол, нечего над тряпками трястися, память — она прочней атласу. Атлас же был хорошим, блискучим и на две стороны. И узоры на нем, лазоревом, серебром вышиты морозные. А летник, тот из серебряного атласу да с синим шитьем и фирузы камнями.
И село платье… помнится, прежде-то мамкины наряды велики были, а это… я и не помню его.
— В храм она надевала, когда жрец их с отцом венчал… — Бабка вздохнула да тряпицею слезы отерла, которые и были, и будто бы не было их. — Они-то венчаны заявились, да разве ж нашим-то скажешь… будут после шептаться, что по вере иной, аль вовсе…
Она махнула рукой.
— Так-то оно проще… да и деду твоему надобно было видеть… ох, и рад был бы, когда б и тебя… — Бабка смолкла и засуетилась, то за одно хватаясь, то за другое.
Небось, одного наряду мало.
Бояре кажный день иной вздевают. Вот и появлялися из сундуков что рубахи шелковые, что летники расшитые…
— Любили ее, что дед, что муж… баловали безмерно. — Бабка гладила ткани, прижималась лицом, будто ласкаясь. И глаза ее, сухие прежде, блестели подозрительно. — Да и меня не забывали… как оно забудешь, когда… пустое… вот это возьми. И еще этое… Станька, не сиди пнем, неси шкатулку… тую, с кветками… во-во… Зося, сподмоги, а то ж не поднимет…
Этаким чином мы и собиралися…
…После бабка вспомнила, что с пустыми руками в гости ехать неможно, и отправила нас в погреб, меду шукать, да не простого, а чтоб донниковый, белый, дюже для здоровья пользительный…
…а после — угрей копченых, которыми ей старостиха за мазь для дядьки Панаса кланялась…
…и шкурок беличьих, что им зазря пылиться…
Умаялись, пока собралися.
Возок бабке по нраву пришелся. С одное стороны обошла, с другое, языком поцокала, головою покачала: экая красотень! Я не мешалася, мне бы с сумками управиться было. И пущай Арей их споро в короба пораспихивал, но надобно было примериться, чего и куда поклал. А то ж после обыщешься…
Тронулися мы к полудню.
Впереди Лойко на жеребце своем, едет-красуется… девки повыбегли глядеть, не то на Лойко, не то на возок… Ильюшка, тот в хвосте.
Арей вовсе на козлы сел, уж не ведаю, с какой надобности. Не доверял кучеру? Аль тот сам притомился, перепил накануне? Как бы там ни было, но из дюжины царевых людей только половина свитою стала. Оно и ладно, и без того солидне выходило.
— С почетом едьма, — сказала бабка и семак тыквенных вытащила. — Будешь?
А и буду… ехать-то хоть и близенько, да зимою дороги длинней делаются. Вот и займу себя семками, чтоб дурное в голову не лезло.

ГЛАВА 50
О боярском гостеприимстве

Добралися затемно. Оно и верно, что дни-то взимку коротенькие, утром моргнешь, а глядь, уже и вечер наступил. Сумерки тянулися от вырубок, ложились лиловыми тенями на ковры снежные, марали. И солнце угольком догорающим спешило скрыться в тучах.
Внове наснежит.
В этакую ночь, оно только так и бывает…
Встречали нас холопы со старостиною сестрицей во главе. Она-то, раздобревшая слегка, но все одно с лицом худым и недовольным, держалася истинною боярынею. Ручкою махнет, и бежит детвора к коням, распрягать, разводить…
Вторую подымет, и к нам уже дворня спешит, ковер под ножки расстилает, кланяется, несет хлеб свежий да с солью.
Хлеб я приняла.
— Вас ожидают, — сказала старостина сестрица и мимо проплыла. А гонору-то в ней опосля свадьбы не поубавилося, напротив, прибыло даже. — Прошу проследовать за мной.
Прежде-то она попроще говорила.
Но раз просит, то и проследовали.
Только гостинцы бабка вытащила и Станьке велела рядышком держаться. Та и кивнула, оно понятно — шагу не соступит… вона, со страху в бабкин поясок вцепилася, идет, головою вертит да жмурится.
И я поглядела.
На парадную лествицу из камня тесанную да статуями красоты ради обставленную. Лежали огроменные звери, не то быки, не то коты, да еще и с крылами.
Возвышалися колонны, крышу подпирая.
И двери преогромные пред нами отворилися, мол, пожалуйте, княжна Зослава, в гости…
Идем по коридору… впереди, стало быть, я. Рядом — бабка моя со Станькою. За нею — Лойко, которому бабка корзину с гостинцами всучить успела. Илья тут же… Арей сзади.
Охрану-то спровадили в людскую. Негоже простому люду да за белым столом сидеть.
А чую — не по нраву Арею то, как и местная усадьба.
Что сказать… мне тут тоже было неутульно… вот навроде все как у людей, может, получше, чем у иных. Полы коврами устланы, стены беленые да расписанные цветами. Сундуки вдоль стоят с добром всяческим, и кажный на свой ключ заперт. Те ключи, сказывали, боярыня с собою носит, никому не доверяя. Над сундуками — картины шитые, что крестом, что гладью, а что и вовсе бисером… и свечи горят, светло, что днем. А вот… неуютно.
Привели нас к иным дверям, из дерева резанным да вызолоченным.
И человек, открывши их, проорал:
— Княжна Зослава с сопровождением…
От же ж… будто бы боярыня кого иного ждала-то. Иль по этикету принято, чтоб дворня глотки драла? Не ведаю, опосля у Арея спрошу. А ныне он в спину подпихнул, стало быть, не надо медлить.
Боярыня ждет.
Я и шагнула.
Присела, как Арей учил. Бабка моя только хмыкнула, небось, таких кудесей от меня не ждала. Тихонечко всхлипнула Станька, а Лойко шепотком сказал:
— Не боись, малая, не дадим в обиду.
И как-то сразу спокойне сделалось: этот, хоть и брехливый, что пес по осени, а тут не солгал. Не даст. Он же ж не просто так, а урядников сын, и за меча ведает, с какой стороны браться, и магик не из слабых. Туточки магиков, небось, нету…
Огляделася я.
Горница-светелка, да только темно в оное светелке. И невелика она, кругла непривычно. Окошки махонькие, под самым потолком. А посеред горницы кресло резное стоит, опричь него — шандала с дюжиною восковых свечей. В кресле, стало быть, сама хозяйка имения отдыхать изволят, да не просто, но с шитьем, коие девка сенная споро подхватила, в кузовок спрятала, а сама рученьку боярыне подала, чтоб поднялася та.
— Премного рада… — Голос боярынин оказался грудным и глубоким, этаким в храме бы петь, весьма бы благолепно вышло, — что вы соизволили принять мое скромное приглашение…
— Так…
Хотела ответствовать красиво, да язык заняло.
— Это огромная честь для нас, — не растерялся Ильюшка, вперед выступая. — Единственно, мы просим простить нас великодушно за неподобающий внешний вид, ибо не смели мы надеяться на подобную встречу…
Гладко говорит.
Боярыня кивнула да с места своего сошла.
Что сказать, была она женщиною крепкой, и годы не отняли сил. Да и красоты не зело убавили. Помнилося мне, что прежним часом она не столь хорошо гляделась. Может, с того, что издали ее видала? А туточки вот близехонько… стою, пялюся. Дивлюся.
И чем ближе подходила Добронрава Любятична, тем сильней я робела.
Какая из меня княжна?
— И с кем же свела меня воля Божини? — спросила она, глядючи на меня.
— Илья Мирославич… Батош-Жиневский. — Илья запнулся, явно не желая называть род свой, который был в царствие весьма ведом. — А это Лойко Жучень…
— Уж не Игоря ли Жученя сынок?
Лойко склонил голову.
— Были мы знакомы… были… рада принимать сына его в своем доме…
— Арей… будущий маг-огневик…
— Какая честь, — сказала, что словом бросила, вот ни на мгновеньице не поверила я, что и вправду сие она честью полагает. — Что ж, вижу, сопровождение у княжны знатное… с таким не боязно по дорогам ездить…
— Так и княжна у нас не из боязливых, — заметил Илья.
И с чего это он разговорился? Прежним-то часом помалкивал больше…
— И это замечательно…
Боярыня в ладони хлопнула, и тотчас из-за двери выскочил кривобоконький человечек.
— Вели накрывать. Гости прибыли. И музыкантов кличь, праздновать станем…
А бабку мою и не заметила будто, не говоря уже о Станьке. Бабка с корзиной сунулась было, да ту ловко из рук приняли и уволокли куда-то.
Боярыня ж меня под ручку подхватила, будто бы подруженьку сердешную, да повела… куда вела? А недалече, в залу, стало быть. Этая зала, в отличие от горницы, огроменною оказалася. В ней, небось, былыми временами и боярин сидел, и вся его дружина с женками да юнцами. И славно, мнится мне, сиживали… но и нынешним часом боярыня расстаралася, и вправду себя дорогою гостьею чую.
Стоят столы дубовые.
Накрыты скатертями алыми, парадными, да с шитьем. Пылают свечи числом бессчетным и в серебре да золоте отражаются.
Богат дом Добронравы Любятичны.
Есть в ем и подносы чеканные, на которых осетра разлеглися. И талерки круглые с каймою для перепелов и куропаток… стоять черпачки с икрою белужьею да паштетом из почек заячьих… хозяйка меня вдоль стола ведет и сказывает, значится, про паштеты, про икру энтую, которая мне горсточкой земли гляделася. В жизни не подумала б, что этакое ести можно.
А тут тебе и раки в панцирях красных да расписанных празднично.
И порося молодое.
Гусаков ажно три… и всякое мясо, будь то копченое аль вяленое, жареное и пареное… я этакого роскошества в жизни не видывала.
Боярыня же в креслице села с медвежьею башкою.
А меня по правую руку усадила…
По левую же сел парень вида смурного. Сам длинен, что жердь, тощ и нехорош лицом, побито оно пятнами красными, жирными. И припухлые оне, а те, которые давнейшие, корочкою покрылися. Парень головою крутит, пальцами трогает, да боярыня хмурится.
— Сынок мой, — говорит она с нежностью. — Добромысл… Добруша, поприветствуй гостью высокую…
— Ага, — буркнул тот, сгибаясь. — Щас…
— Добруша… — С голосу боярыни холодком потянуло. — Помнишь, о чем мы с тобой говорили? Не обижайтесь, княжна Зослава. Он славный мальчик, но, к сожалению моему немалому, несколько одичал тут… сами понимаете, глушь, ни развлечений, ни друзей…
Добромысл лицо потрогал, скривился.
— Но по весне, как подсохнут дороги, мыслю в столицу его отправить. Пусть тоже в Акадэмии поучится…
— Глядишь, чему-нибудь и научится. — Лойко на лавку плюхнулся и потянулся к блюду с почками заячьими верчеными.
А может, с гусиною печенкой.
Главное, что безо всякого стеснения и на политес наплевавши.
Бабка моя рукава подобрала, бранзалетами защепила и тоже боярскому столу должное отдала. Пришлось ли сие Добронраве Любятичне по нраву, мне неведомо, ибо глядела она на гостей ласково, так ласково, как лисица на каплунов.
— Кушайте и вы, Зославушка, — молвила, подвигая ко мне тарелочку с перепелами, в меду варенными. А себе-то травы какой-то наложила, пояснив: — Лист сие салатный, зело полезный для движения крови.
И вилочкою двузубою лист этот подцепила, только он и хрустнул. Сунула в рот, сидит пряменько, жует… рученькой махнула, тою, с вилкой, да уже без листа.
Тут-то давешний человечек и захлопотал…
В залу вбегли скоморохи да потешники, стали кувыркаться, рожи корчить. Иные страшные, иные — смешные… карлица на поросяти проехалася. После будто бы бойку устроили, только вои оные на детских конях сидели, которые головы на палки крученые да при гривах мочальных. Заместо мечей — веники, заместо шеломов — ведра.
Весело получилось.
Боярыня и та милостиво улыбнуться изволила да монеткою скоморох за старание пожаловала.
— Ешьте, — сказала она, — гости дорогие… пейте… и ежели чего вашему сердцу недостает, то говорите, коль сыщется, чем вас порадовать, то и с охотою превеликой порадую. А нет, то не взыщите…
Ели.
Пили.
Гутарили… про сады яблоневые, которые Добронрава Любятична нонешним годом наново садила, потому как в прошлым пошли яблони гнить, да и вовсе старыми были. На новый-то сад магика звала, стихийника, который землю чует. И обещался он ей, что все яблоньки примутся да в рост скоро пойдут. Может, селета уже порадуют урожаем.
Про смолокурни, которые только в проекте.
Про ткацкие станки царьградское манеры, с которых полотно выходит тонюсеньким… про луга и коров, коней… про иное хозяйство, бывшее при усадьбе богатым. Сказывала она обо всем охотно, даже чересчур уж охотно, только с каждым словом се наследничек все более мрачен делался.
Он сидел смурен, не ел ничего, не пил.
Только щеки драл, когда того маменька не видела. Она же, ко всем ласковая, стоило взгляду на Добромысле остановиться, мрачнела, и улыбка на губах ее блеклою делалась, натужною.
Ох, неспроста эти разговоры.
И ласка внезапная… да только понять я не могу, сколь ни силюся, чего ж ей от меня да надобно-то?
Сидели мы этак, сидели.
И здравицы боярыня поднимала.
А после Лойко подхватил, Ильюшка там… и бабка моя слово молвила за хозяйку, стало быть, дома. Да я не пила, и она, гляжу, губы помочит и чашу огроменную в стороночку отставляет. Бояре нашия за ея примером идут. И Добронраве Любятичне сие очень не по нраву пришлося.
— Что ж вы, гости дорогия, — спросила она, вздевая ко рту горошинку одинокую, — не пьете ничего? Аль нехороши вина погреба моего?
Вина, как по мне, и вправду были кисловаты, что белое, что красное… вот меду бы. И коль попросила б, то и принесли б мигом, быть того не может, чтобы в погребах Добронравы Любятичны не сыскалось бы медов. Да вот, подумалося, что голове моей лучше бы ясною побыть, тверезою.
— Уж прости, хозяюшка. — Бабка моя рученьки на грудях скрестила преблагостною манерою. — Да только стара я стала, кости ломит, голова болит и без вина. Оне-то хороши, да неможно… для здоровья сие вредно.
И ножку курячью двумя пальчиками в тарелку потянула.
Курячьи ножки, они для здоровья пользительны.
Надо думать.
— А ты, боярин…
— А что я? — Лойко чашу отодвинул. — Нам по уставу Акадэмии пить неможно.
От оно как выходит! А позавчерась кто уставу нарушал? И Вчерась?
— Так вы ж не в Акадэмии!
— Оно-то верно… да Акадэмия магическая… не взыщите, Добронрава Любятична, да хуже пьяного мага — только пьяный маг-недоучка, — степенно произнес Илья. — Он такого натворить способен, что после вся Акадэмия не разберется…
И Арей кивнул.
Этот и вовсе ел осторожно да больше по сторонам глядел.
— Что ж… хоть ты, Зославушка, меня порадуй…
Ага, нашли тут самую радостливую.
— Так ведь, — я руками развела, — где ж это видано, чтоб девка безмужняя винами напивалася? Нехорошо это…
Как есть нехорошо.
И боярыня головою покачала, а сынок ее к чаше-то и потянулся, за что и получил по рукам.
— Мамо!
— Добромысл, — молвила боярыня мягенько, — тебе уже пора…
— Но мамо!
— Пора, я сказала… вы и нас простите, гости… да только сыну моему, чтоб с болезнью управиться, надобно режим соблюдать… и диету.
— А что за болезня? — Бабка была б не собой, когда б не спросила. Ее-то книгами этикетными не мучили, где писано про неудобственные вопросы, которые задавать людям никак неможно. Она-то по-простому. И ноженьку курячью обглоданную на краешек тарелки примостила, пальчики платочком отерла. Поднялася. — Ходь сюды, сынку…
Добромысл на мамку глянул и со стула сполз.
Боярыня же вздохнула тяжко.
— Редкая, — говорит, — хворь… мы уж кого только не кликали, и лекарей, и целителей, и в столицу даже возили, да только без толку. Чуть отступит, а потом сновку начинается… такое мучение. Пятна вот эти по всему телу… чуть перенервничает, так и пузырями идут.
— Пятна, значит… — бабка своему пациенту и до плеча не доставала. — Наклонись… чешутся?
Он головою кивнул.
— А ночью как?
Добромысл вздохнул тяжко. Стало быть, и ночью чешутся. Мне его аж жалко стало, мается парень зазря… вона, небось, как одолел бы болячку свою, то и ладным парнем сделался б. Оно-то, может, и кажется, что нет такой уж беды, ну пятны, ну свербять маленько, так у людей болячки посурьезней случаются. Да только я сама помню, каково это, когда комарье погрызет на сенокосе. После вертишься-крутишься, на один бок ляжешь, на другой, изведешься вся, покудова заснешь, да и во сне чухаешься, бывало, что и до крови расчешешь. А главное, от паскудства этакого ни одно бабкино зелье не спасает.
— Ест он только мясо вареное да репу… пьет — воду. Чуть выпьет не того, так и коростою покрыться может… а говорят, что не лечится сие, что от разладу идет душевного.
Боярыня платочек к глазам поднесла.
А глаза-то сухие.
И на сына глядит строго, тот с этого взгляду и сжимается, голову в плечи втягивает.
— Что ж, Добронрава Любятична. — Бабка пятна потрогала, глянула искоса да головой покачала. — Этой беде и вправду нелегко помочь. Раз уж целители не сподобилися… но вот… могу я сделать мазь одну, на солончак-корне, которая зуд снимет. И настой один ведаю. Будет принимать, то и спокойнейший сделается, а заодно уж с едою поглядьма, может, и наладится. Всего-то сразу ести неможно будет, но потихонечку… дело-то неспорое…
— Уж не знаю…
— Хуже все одно не сделается, — сказала бабка.
А в глазах парня мелькнуло что-то этакое… непонятное.
— Раз вы уверены…
— Видала я уже такое. Оно, ежели потихоньку, то годика за два, за три и вовсе повыведем. Только, правда твоя, боярыня, болячка этая из поганых. Ее не вытянуть, не повывести до конца, затаится, будет сидеть в теле. И коль даст сынок твой слабину какую, зновку вылезет…
Мне же вдруг спать захотелося, и с такою силой, что не сдержала я зевка, рот, правда, рученькой прикрыла. Но сонлявость обуяла страшенная.
— Вижу, вы устали… — Боярыня поднялася с крестлица своего. — И мне следовало бы подумать, что в деревнях ложатся рано… ваши покои уже готовы. Добромысл, проводи гостью…
Он только вздохнул тяжко, не было заботы с этакими гостями, да матушке своей перечить не посмел.
— Прошу вас, княжна, — сказал тихо-тихо, так, что едва рас слышала. А уж у меня-то слух — не чета человеческому.
— И Станьку с собой возьми… умаялась девка.
— Вижу, вы за сиротой хорошо глядите…
— А то. — Бабка Станьку со стула сдернула, та и вправду носом ужо клевала, этак и на тарелке спать устроится. — Хорошая она, справная. И не без таланту. Пару годочков пройдет, знатною лекаркою будет…
— Мы для нее отдельные покои приготовили…
— Да зачем? — удивилася бабка. — Оне привычные, вдвоем на одное кровати лягуть, чай, Станька худая, что хворостина, не замине.
А боярыня только нахмурилася.
— Идите, — говорит, — отдыхайте…
И Добромысл повел.
Коридорами какими-то, лествицами… этакая домина, и как в ней не путаются-то? Остановился у дверей резных.
— Скажи, — впервые он говорил громко, и голос его был, что у матушки, красивым, глубоким. Эх, когда б не пятна на лице, задурил бы боярский сын немало голов девичьих, — а твоя бабка… она вправду способна сделать то, о чем говорит?
— Не знаю, — не привыкшая я врать. — Я такой болячки не ведаю, но она никогда попусту не обещалась, и коль говорила, что сделает, то и делала.
— Хорошо…
Он хотел добавить еще чего-то, да отступил.
— Ложитесь спать. Завтра вставать рано. Жрец приедет служить во память…
…самый короткий день.
Темный.
И кажуть люди, что оттого темный он, будто бы приотворяются двери Мораньиного царствия, и души, которые в ем заперты, на волю выходят. Что летят они журавлями да по небу, жалются, плачутся на судьбину свою, ищут добрых людей, которым не жаль поминальной каши и молока свежего.
И как найдут такого, то и возьмут молока.
Каши.
А может, с нею и прощение добудут. В Мораньино царствие души попадают, которым грехи на крыла неподъемною тяжестью ложатся, а как скинут оную тяжесть, так и воспаряют в вырай.
Люди-то молоко у порогов ставят.
И кашу.
Оно ж не ведомо, как оно после смерти будет, может, и тебе случится за серый порог идти.
А еще, говорят, что в этот день и иное царствие до людей снисходит. Что слетают незримыми тенями те, кто ушел, да еще не возвернулся в новоем теле. И порой в теле память просыпается чужая… и всякие иные чудеса случаются.
Главное, что в храмы люд идет.
Несет подношение обеим сестрам, ибо равны они в силе своей.
И молит их о милосердии, любви да благости к ушедшим. И сам вспоминает тех, кого не стало в доме… печальный то день. И неохота его на усадьбу тратить, да только, чуется, не отпустит нас гостеприимная боярыня.
Сенная девка помогла мне разоблачиться. И водицы полила на руки, и полотенец поднесла влажных, чтоб пот обтереть. Рубаху полотняную.
Подарок хозяйкин.
И отказаться бы, да уж сил нет… глаза слипаются, куда иду — не вижу… ведут за рученьки к кровати, в которой уж Станька сопит. Ухнула я в мягкие перины, что в пропасть. Только подумалося — это ж надо было умаяться-то так!
Проснулася я от визгу.
И ктой-то так верещал, ажно заходился, что прямо сил никаких не было. На оный визг я глаза и разлупила… а понять-то ничего не могу.
Где я?
И чего это деется-то?
Кто верещить? Зачем?
Села… глаза тру, а их будто бы воском залепили. И плыветь все, качаеться. Темно, и свечечка куцая, на листку-подсвечнику поставленная, темени лишь прибавляет.
— Заткнись, дура, — раздался знакомый голос.
Арей?
А он тут чего творит?
— Ой, — ойкнула девка, рот обеими руками зажимая. — А б-боярин где?
Мне вдруг дюже любопытственно сделалося, какой же энто боярин потерялся и отчего искали его в моей постели. Я и рот открыла, зевок давя, когда двери распахнулися и на пороге возникла Добронрава Любятична собственною персоною.
— Что тут происходит? — громко спросила она.
И я знать хочу.
— Он… — Девка ткнула пальцем в Арея. — Я захожу, а он тут… на полу лежит…
Боярыня нахмурилась.
И комнату взглядом обвела, хмурым таким взглядом, от которого девка сжалася в комок. Свечка в ея руках и та тряслася хвостом мышиным.
— И что вы здесь делаете? — В голосе боярыни был лютый холод.
Да только что энтот холод Арею. Усмехнулся он, потянулся, нарочито медленно, Добронраву Любятичну дразня, и говорит:
— Мой родич поручил мне стеречь его невесту… вот я и стерегу.
— Здесь?
— Стеречь ее в другом месте было бы несколько затруднительно, не находите?
— Вы думаете, что княжне в моем доме что-то угрожает? — И бровку этак вздернула, да только Арей и бровок боярыниных не убоялся.
— Я не думаю. — Он зевнул. — Я исполняю поручение.
— Вы… — Боярыня аж покраснела, небось, никто с нею не смел так разговаривать. — Да что вы себе позволяете?!
— Чего он там позволяет? — На пороге появился Лойко, сонный, встрепанный. — Безрогий ты наш… давай ты себе будешь позволять в другое время… спят все давно.
Безрогим он Арея нарочно обозвал.
Да только тому что с гуся вода.
— Это недопустимо! — ярилась боярыня, только как-то… очень нервозно ярилась. — В постели незамужней девушки…
— Рядом с постелью, — деловито уточнил Арей.
— Неважно! В одной комнате… ее репутация…
— …заботит ее нареченного. А ему спокойней, когда кто-то рядом с княжною. А то ведь сами понимаете, дом большой, запутанный, еще ошибется кто невзначай. Потом объясняй ему, что он и вправду ошибся, провожай…
— Куда?
— За дверь, — ответил Арей, в глаза боярыни глядючи. — Иные и такие упертые… прям бараны… хоть силком выволакивай.
Добронрава Любятична рот раскрыла.
И закрыла.
И девке отвесила оплеуху.
— Дура… чего верещишь?
— Так ведь того… матушка…
— И этого… прочь пошла.
Девка и шмыгнула за двери, следом и боярыня выплыла, правда, напоследок Арея взглядом недобрым одарила, будто примериваясь, как оно половчей будет с него шкуру-то спустить. Арей взгляд оный спокойно выдержал.
Поднялся даже.
И поклонился боярыне в пояс.
А как вышла она, то и на шкуру подле кровати вернулся, будто бы оно так и надобно. Я только рот и раскрыла…
— Сами справитесь? — зевнул Лойко и живот поскреб. — Аль подсобить?
— Справлюсь. — Арей на шкуре вытянулся.
— Ну глядите… если чего, то свисти.
И дверь закрыл.
А я… что я… сижу дура дурой, что кура на насесте, и понять пытаюся, чего ж тут творится-то.
— Ну? — Я, конечно, не боярыня, и грозности голосу моему, может, недостает вовсе, да только и без грозности сумею. — Чего ты вытворяешь?
— Сплю, — глазом не моргнув, ответил Арей.
— Тут?
— Тут, — и по шкуре медвежьей похлопал. — А что? Мягенько, тепло даже, если завернуться…
И вправду завернулся, да этак ловко, что только и осталося — диву даваться. Лег этакою косматою гусеницей, да и лежит.
— Арей. — Я с кровати-то сползла да ноженькою его в бок пихнула, не сильно, так, чтоб не заснул. — Рассказывай…
— А не то?
Глаз он открыл, левый.
— А не то за кочергу возьмуся.
Ухватом-то оно удобственней спрошать было б, да где ж я в тереме боярском посеред ночи ухвата возьму? Вот и приходится кочергою обходиться, подручным, стало быть, как учил Архип Полуэктович, материалом.
Арей же не испугался.
Сел.
Зевнул.
И сказал:
— Мне это местное гостеприимство, уж прости, Зослава, очень подозрительным показалось. Тетка Алевтина сказала, что прежде-то в гости вас с бабкой не зазывали. Верно?
Я кивнула: как есть, не зазывали.
— А тут вдруг этакая милость… и с чего, спрашивается?
— Не знаю.
— И я не знаю. Ты у нас, конечно, ценный приз…
— Чего? — За кочергою было вставать далече, потому я вновь Арея пнула, пусть говорит, да не заговаривается.
— Это выражение такое. — Он не обиделся, но на всяк случай отсел подале. И верно, разговор долгий, на этакую никаких боков не хватит. — Про кровь берендееву вам уже объясняли. И потому, конечно, можно списать все на желание вашей боярыни породу улучшить…
— Какую породу?
От умный человек, а говорит порою такое глупство, что ни кочергою, ни ухватом не выбить!
— Собственную. Ты же сама слышала, дети здоровые будут, и их дети… и дар твой опять же, удача. Это немало, Зослава. И в ином случае я решил бы, что причина только в этом, но…
Он поднялся на ноги, легко, будто не сидел только что, оные ноги скрестивши. К двери подошел, прислушался. Кивнул и провел по ней ладонью. И по оное двери распозлись, растеклись нити бледное паутины. Оплели и дверь, и комнату.
Было иначе, чем в тот раз, когда буря играла с нами.
— Если она так хотела женить своего сына на тебе, то почему не сделала этого раньше? В деревнях, как понимаю, сватают рано. И возможности у нее имелись, и время. И о крови твоей она знала, не могла не знать.
Арей говорил тихо, а мне от слов этих и от паутины жутко делалося.
Вот же… съездила погостевать.
Домой, и завтре же…
— А она медлила, в Акадэмию позволила тебе отправиться, хотя, уж извини, Зослава, твое образование будущей родне невыгодно.
— Отчего? — Стало за себя обидно. Это ж выходит, что думает он, будто бы не будет у меня силов выучиться? Аль умишка недостанет?
— Оттого, что человеком образованным управлять сложней. А для родни благородной, прости, но я говорю, как оно есть, ты навсегда останешься холопкой. Таких оставляют в отчем имении, в тереме, девками сенными окружив, да наведываются раз в год, чтоб нового наследника сделать…
Зло он говорил.
И на кого злился? На меня ли? На свою ли судьбу? Еще на кого? Не знаю. И знать не желаю. Встала я, взяла его за руку и попросила:
— Присядь.
А он и послушал, сел на лавку, головою тряхнул:
— Извини… мне велено тебя стеречь, вот и стерегу, как умею…
— Ладно умеешь. Так что… тут было?
— Что было? А ты с полбокала вина захмелела крепко, за столом едва спать не улеглася, вот боярыня и велела своему сыночку тебя проводить. И я за вами пошел.
Навряд ли боярыня сему обрадовалась.
— Остановить не пытались, только девки подскочили, в комнату мою повели, стало быть. Говорить начали, будто притомилась ты безмерно. Я и пошел. Понял, что сразу, по белу дню, не полезут, а если вызову подозрение, то найдут способ отвадить. Сказался пьяным, побушевал слегка порядку ради, потом позволил себя увести, только повесил на твою дверь сторожка. Кто порог ни переступит, я и вижу… и не только вижу. Хочешь глянуть?
А то!
Оно ж, конечно, я человек терпеливый дюже, да, чуется, любому терпению конец подходит.
— Тогда гляди. Временной слепок. Магия нестабильная, но тут по свежему следу наложено, так что видно будет неплохо… вы это позже проходить будете.
И вновь пальцы скрутил хитро, мизинчиком дернул, невидимую нить подцепляя.
Мигнула паутина.
Сыпанула мелкою пылью, да какою-то седою, блискучей. И энтая пыль вдруг картинкою сделалась. Вот девка сенная к двери идеть, да не одна, а со Станькою, которую через плечо перекинула, будто бы мех какой. Только руки и мотляются.
Вот девка этая назад возвертается, одна.
И к кровати прямиком, а на ей я сплю… ох и страшно было на себя-то глядеть! Чтоб не ведала, что морок это, так бы и заверещала, не хуже давешней холопки. Так же ж только вцепилася в руку Арееву, сколько моченьки было. А моченьки у меня было, Арей вона и скривился.
— Ой, — сказала я, — прости…
А я-то, сонная, нехороша… она, щека по подушке растеклася, коса растрепалася, одеяльце-то съехало… срам один, иначей и не скажешь. Девка же сенная к самому моему лицу склонилася и еще за нос ущипнула. От же ж…
После одеяльце стянула, меня подвинула… и вышла тихенько.
Внове дверь отворилася, впуская Арея, который ко мне подошел, наклонился, поводил руками над головою. Ну хоть за нос щипать не стал, все радость. Лег у кровати, и так лег, что не разглядишь.
Покосилася я… сидит ровно, глядит. И сам такой сурьезный-сурьезный, прямо моченьки нету. А я, которая морок, так разоспалася, что ажно пузыри пускаю. От же ж… красавишна.
Туточки дверь приоткрылась, пропуская на сей раз не девку сенную, а Добромысла. Он вошел бочком, со свечечкою, которую рукой придерживал. На меня глянул и ажно перекривился весь. Мне тут обидно сделалося. Я, конечно, не Велимириной красы, да и сплю тут… сонный же ж человек, он иначей глядится, но коль не по нраву столь, то чего лезти?
Добромысл же к кровати подходил медленно, с неохотою.
А как подошел близенько, то и вырос перед ним Арей… мало того, что вырос, так и рот рукою закрыл, и боярина за плечики придержал. Тот только трепыхался, что рыбина приморенная. Арей же чтой-то ему выговаривал, а чего — не понять, потому как морок вышел беззвучным.
Жаль.
Я б послухала.
Арей боярина отпустил, видать, решивши, что все-то он уразумел, да только не привык Добромысл, чтоб ему перечили. Вывернулся, руки в боки упер, грудь выпятил, и Арею чегой-то в ответ говорит, да лицо такое, что без словей понятно — не награду сулит.
— Грозился? — спросила я шепотом.
— Ага, — Арей плечом дернул. — Не он первый.
И не он последний.
А я-то сплю, и так крепенько сплю, что и ухом не повела, только на бок другой повернулася. Арею ж боярина слухать прискучило, аль иных каких гостей дожидался. Главное, что пятерню он растопырил, а после будто бы фигу скрутил…
Добромысл от того лишь поморщился и щеку поскреб.
— Магия на него не действует, — шепотом объяснил Арей, — что тоже очень и очень странно. Защитных амулетов я не почуял, поэтому либо врожденное свойство, либо делали их настоящие мастера, до которых мне, что земле до неба…
…Вот только откудова этим мастерам в наших краях взяться?
Нет, могло выйти так, что амулету для сына боярыня по случаю прикупила, у купца заезжего аль на ярмарке, в жизни-то всякого случается, но что-то не верилося мне в этакое совпаденьице.
Меж тем Арей на руку свою глянул, нахмурился: не по нраву ему пришлося, что магия евоная на боярина не подействовала. Зато и без магии управился. Рученьку левую Добромыслу на плечо возложил, а правою, стало быть, в шею тыцнул. Ну боярина и повело, покачнулся он, упал бы, да Ареем был подхвачен бережно, под локоточки.
Арей боярина к дверям поволок, но остановился, прислушался к чему-то, да так слухал старательно, что уши дергалися. И, небось, выслухал чегой-то, отчего с боярином повернулся к моей кровати.
Глянул на меня.
На одеяльце сбитое.
— Зослава, — Арей вдруг отодвинулся, — ты только не кричи, ладно? Времени у меня было немного…
Тот же другой, намороченный, споро запихал боярина под перину, благо пышные лежали, и одеяльцем прикрыл.
Я рот раззявила.
И закрыла.
От же ж… как же ж… мне в постелю мужика сунуть? И главное, сам под бочок прилег…
Меж тем дверь — этая дверь нонешнею ноченькой вовсе не запиралася — пропустила ту самую сенную девку, которая, не дойдя до кровати на два шага, слепо прищурилася — свеча у ей была слабая — и заголосила… а там Арей рученькою махнул, и морок развеялся.
— Видишь, как оно… странно…
Странно.
Еще как странно… это ж выходит… они нарочно? Ну а как иначей. Станьку забрали, чтоб не заминала. Одеяльце стянули. Добромысла привели. Слыхала я, что этаким чином девки хитромудрые иных парней на себе женили. Придут на сеновал, а следом и тятька с братами аль иными сородичами, чтоб свидетели, значится, были, что девичьее чести урон нанесен был.
А там и жреца притянут.
— Жрец. — Я глаза потерла, все ж таки спать тянуло со страшною силой, и на перинки бы прилечь… да как приляжешь, когда под перинками цельный боярин лежит. — С утра жрец должен явиться…
…и стало быть, обвенчали бы нас поутру, на рассвете, так сказать…
Одного не пойму, зачем?
Арей же пальчиком меня поманил да на перины указал. А и то! Надобно у боярина спросить, он, верно, знает, с чего вдруг матушке евоной этакую предивную невестушку обресть восхотелося.
Главное, чтоб не задохнулся сердешный.

ГЛАВА 51
О том, что поведал боярин

Добромысл лежал тихенечко, что мыша под веником, правда, те не лежать, сидять, но так разница, как по мне, малая. Арей его выволок, ужо не под локоточки, но за пятки, без всякого пиетету. И на шкуру столкнул, мне почудилося, с немалым удовольствием. Боярин же и глазом не моргнул, оба глаза его были закрытые, и вид Добромысл имел такой, будто бы спит.
— Что ты с ним сделал? — спросила я, на карачки опускаясь. А то, может, сердце боярское нежное этакого обхождения безполитесного не выдержало. Да и любопытственно было поближе на пятны глянуть.
— Ничего. На точку особую надавил, есть такие в человеческом теле. Если правильно нажать, то и усыпить человека можно, и покалечить…
Не договорил, да и так ясно — убить тоже станется.
Экие, однако же, душегубские науки в Акадэмии нашей родной имеются…
— Спит он, спит, — заверил меня Арей.
— И долго еще спать будет?
А то ж я б и сама поспала, но не с мужиками же ж при кровати! Да и любопытствие мучит, чегой это вокруг меня игрища подобные затеяны. Чай, не царское крови особа…
— А пока не разбужу.
И ладно.
— Пока не буди. — Я перевернула боярина на спину и рубаху потянула за ворот, на шее-то пятна вроде темнейшие были. Рубаха не тянулася, тогда я подол задрала и попросила Арея:
— Свету дай.
Он ладонь раскрыл, огонька зажигая. Огонек был махонький, зато и светил за дюжину свечек. А как поднес его Арей к самому Добромыслову животу, то и охнул.
Жуть экая!
С лица-то боярин был гладок, худляв, оттого и мнилося мне, что годочков ему немного. Однако ж тело евоное иное говорило. Я-то мужиков наших повидала, кого опосля бани, кого в работе, небось, рубахи-то скидали, чтоб не пропотели. Приходили и к бабке, плечи править, спину лечить аль иные какие болячки. Главное, что навидалася я и юнцов, и стариков, и мужиков, которые в самоей силе.
Добромысл давно уже юные годы сменял.
За два десятка ему было, и крепко так было… вона, плечи широченные, руки крепкие, мышцы узлами идут. Грудь волохатая, и живот курчавым волосом порос. И оттого дивно, что одежи он носил детские… да и боярыня держалася так, будто был сынок ейный годами юн.
Однако не о годах думать было след.
О болячке евоной.
О язвах, что покрывали и плечи, и грудь, и живот. Особливо одна выделялася, которая на боку, темною вишней выглядывала в растрескавшейся коже. На этакую и глядеть-то жутко.
Арей вон, на что силен, и то отвернулся.
— Зослава, — произнес он, — а это не заразно?
— Не ведаю. — Я боярина прикрыла. Помочь ему я не могла, надеюся, что бабка моя сумеет, потому что не заслужил человек, хоть бы и не самых честных намерений он, этакой судьбы…
— Тогда, будь добра, убери от него руки.
Убрала.
И даже о шкуру отерла.
Дед казал, что людские болезни род берендеев стороною обходят. Уж буду надеяться… да и бабка упредила б, когда б заразно. И боярыня не стала б сына в щеку целовать…
— И присядь на лавочку. — Арей меня за плечи взял да к лавке указанной проводил, точней, не лавкою она оказалась, а сундуком низеньким с крышкою покатой, на которую удобствия ради подушку кинули. — И Зослава… может быть, то, как я с ним буду говорить, покажется тебе неправильным. Жестоким. И ты захочешь вмешаться, только мне нужно, чтобы он ответил на вопросы. Я не причиню ему вреда. Не имею права. Но он об этом не знает. Понимаешь?
— Грозиться будешь?
— Еще как.
Я рукою махнула.
Переживу как-нибудь. Оно, конечно, радость то не великая, да только всякого странного и помимо Добромысла хватает, а от угроз еще никому плохо не делалося.
Арей же боярина усадил.
Да руки ему за спиною пояском стянул. И ноги тоже стянул, крепко так. Чтоб не сбег, значится. Верно, а то шукай его опосля по всему терему.
— Просыпайся, красавец ты наш, — сказал Арей и мизинчиком в грудь тыцнул. Я шею вытянула, до того хотелося ту самую особую точку разглядеть, да ничего не увидела.
Только боярин споро очухался.
Головою замотал.
Замычал.
Глазыньки разлупил и, меня увидавши, скривился премного. А я что? Я сижу тихенечко, как велено было. Семак бы ишшо… наши девки, когда чегой-то интересное случается, завсегда с семками идуть, так и смотреть интересней, и руки занятыя.
И рот молчит.
— Да как ты смеешь, холоп! — Голос у боярина был маменькин, грудной, глубокий. А я внове подивилася с того, как приняла Добромысла за юнца.
С того ли, что невысок?
Сутуловат?
И кость в нем мелкая. Мелкая — не значит, что слабая.
Он же руками дернул, ногами, понял, что связанный, надулся, что индюк.
— Ты, — говорит, — еще поплатишься!
— Не грози. — Арей присел на корточки и ножичек вытянул. Махонький ножичек, такой за сапогом носить сподручно. А люди сведущие бают, что главное не величина, а умение. Этаким ножичком многое сотворить можно. — Ты, по-моему, неверно оценил ситуацию. Ты связан. Я свободен.
— Ненадолго. Помогите!
Заорал Добромысл так, что у меня уши заложило. И на сундуке я подпрыгнула, заозиралась… а после глянула на Арея, который ножичком ногти чистил, и успокоилася.
— Не надрывайся, — присоветовал Арей. — Не услышат. Я ж и вправду маг… вернее, скоро стану. Грамоту вот получу… и иные привилегии…
— Не доживешь. — Добромысл голову вздернул. — Я лично прослежу, чтоб тебя вздернули…
— Это будет сложно. Если, конечно, ты сам не маг. Нет? Так я и думал… и в поместье твоем магов нет, я бы почуял… а со мною еще двое… трое, Зославу считая. Как думаешь, отобъемся?
— Да вы…
— Мы приехали в гости из огромного уважения к твоей матушке. Моя будущая родственница, невеста моего дяди, Кирей-ильбека, будущего кагана… того, который воссядет на Белую кошму…
Он говорил медленно-медленно, будто с силою из себя кажное слово тянул.
— Так вот, она пожелала почтить твою добрую матушку визитом… и я не счел нужным отказывать ей в этаком пустяке.
А он смог бы?
Ух, вовремя я языка прикусила. И голову задрала, аккурат как Добромысл. Ну, надеюся, что как Добромысл, щеки-то дуть я по-боярски не научилася. А вот семак зазря не взяла, с семками, небось, делать вид, что беседа тебя не занимает вовсе, легчей было б.
— Так уж вышло, что дядюшка мой, да продлят боги его годы, свою нареченную любит безмерно…
…ага, дурить.
— …и потому меня следом отправил, чтоб я, значит, в оба глаза глядел…
…абы не угляделся вовсе… от захотелося Арея треснуть да чем тяжелым, тою ж кочергою, которая при камине лежала спокойненько. А там еще и лопаточка имелася махонькая, кованая узорами, чтоб, значится, пепел прибирать.
От лопаточкой бы да по самому темечку.
А то несет всякое…
— …ты ведь понимаешь, что в мире много всяких людей. Есть обманщики, есть воры… убийцы… насильники. — И ножичек будто бы из руки выронил, да только ножичек, в воздухе кувыркнувшись, по самую рукоять в шкуру ушел.
Добромысл только глазом дернул.
Левым.
— Я н-не н-насильник…
— Да? Хорошо… а то ж с насильниками ваша Правда как поступать велит?
— К-как?
— На кишках собственных вешать. А мне бы не хотелось… грязно это. Неэстетично.
Тьфу ты, придумал жаху. А Добромысл побледнел прямо весь.
— М-мы н-не знали, что она просватана!
— Да ну?
— Божиней клянусь… за кого просватана… в селе всякое говорили, что нашла жениха… кого она там найти могла? Да она ж… девка обыкновенная. У мамки таких сотня…
— От и гулял бы по мамкиным. — Арей ближе придвинулся и за плечи приобнял. — Пойми, Добромысле, нет у меня желания с кровью увязываться. Да только вот призовет родственник мой меня после поездочки, спросит, как прошла… разве совру я?
От соврет и глазом не моргнет, ни левым, ни правым.
Роги и те не зачешутся, пущай и спиленные.
— Придется рассказать историю занятную, как невестушку его дорогую… деву беззащитную…
И на меня воззарился.
Я только и смогла, что глазки долу опустить. От как есть сидит на сундуку дева самая беззащитная, каку только вообразить можно. Сидит и розовеет щекою, стыдится, стало быть.
Переживает.
— …опоили зельем неведомым… или…
— Сон-трава! От нее вреда не бывает! Настой мамке целитель один делает! Я сам им пользуюсь!
И дернулся почесаться.
— Сиди смирно, — велел Арей. — Значит, опоили настоем сон-травы, а после покушались на честь ея девичью… и он спросит меня, зачем? Чего отвечу?
Добромысл засопел.
На меня глянул.
К Арею повернулся.
Голову повесил.
— Матушка мне велела… думаешь, я сам бы к такой поперся? Я девок других люблю, чтоб тонкая, изящная… твой родственник… у вас, наверное, другие вкусы…
— Эт точно, — заметил Арей, не понять, к чему.
— Она ж страшная! И здоровая… не жена была б — коровища… такую людям не покажешь… а мать велела… сказала, что этот брак меня спасет.
— От чего?
— А ты не видишь, от чего?! — взывал Добромысл. — Я же нормальным был… нормальным…
— Погоди. — Арей рученьку на плечо боярское положил, и тот, верно, памятуя, чем оное дружелюбие прошлым разом скончилося, затих. — То есть тебе нужен брак с Зославой, чтобы вылечиться?
Добромысл кивнул. И на меня глянул с ненавистью. А я чего? Я ж ему ничегошеньки дурного не сделала, за что ж ненавидеть?
— Это как? — Арей руку убрал. — Что-то я не слышал про такое…
— Не знаю… мама сказала…
— А ты и поверил?
— Матушка не стала бы лгать… она сказала, что кровь берендеева сильная… что сразу надо было, когда она… а она уехала!
И вновь скривился.
— Да она радоваться должна! Боярыней стала бы! Из холопок…
— Она и так княжна…
— Ага, княжна со скотного двора, — сказал, как в душу плюнул. Я-то ведаю, что княжества моего всего удел — наш двор, где и вправду скот обретается. Но иной скот душевней человеков будет. Небось, Пеструха меня никогда зазря не забижала…
— Что ж… передай своей матушке, — очень-очень ласково произнес Арей, — что идея, конечно, своеобразная весьма, да только невеста эта просватана. А коль вздумается ей на браке вашем настаивать, то говорить я иначе стану.
И для пущей убедительности, надо полагать, ладонь раскрыл. А с той ладони столп пламени выпустил. Оный столп до самого потолку поднялся, рассыпался искрами белыми.
Добромысл только охнул.
Арей же огонь убрал.
— Сейчас я тебя отпущу. Советую… скажем так, о нашем разговоре не забывай, не нужно, но коль станут спрашивать, то прошел он у нас в теплой и дружеской обстановке. Ты же не хочешь лишних проблем? Нет? Вот и я не хочу.
И поясок лишь тронул, как тот распустился.
— Ты все равно за это заплатишь, полукровка.
Поднялся он на четвереньки, и рубаха нехорошо задралась, обнажая изъязвленные ноги.
— Всем нам когда-нибудь да придется платить по счетам, — миролюбиво заметил Арей. — Иди уже… женишок.

ГЛАВА 52,
где случаются беседы и не ладятся договоры

Поднялися мы на самое зорьке, да и где ж ты наспишь, когда туточки этакое непотребство едва ль не случилося? И хотя ж мягкими были перины Добронравы Любятичны, да чудилося мне, что в мягкость этую будто бы крошек кто сыпанул, аль плевела отмолоченного, как оно разлучницам на селе делають. Помнится, опосля первое ночи Зданешка, которая молодшенькая, за муж за Станюкова выскочившая, да не просто выскочившая, а отбившая его у Любавки — с ею-то почти и сговорилися, — вся красная была, расчесанная. После неделю скреблася.
Наши-то только посмеивались.
Кто и как пробрался в сараю, где молодым стелили, того неведомо… а может, и свекровушка поспособствовала, ей, говорили, зело не по нраву новая невестка пришлася. С Любавкиною ж матушкой оне — лучшими подругами были…
Ну, так я ж не о том.
Вот мыслилося, только упаду, как глазыньки сами склеются, усну сном беспробудным. А упала, так они не склеилися, и сна того ни в левом, ни в правом немашечки. Ворочаюся с боку на бок, ерзаю… и тут мне свербит, и там чешется.
Арей же внове лег спокойненько, в шкуру свою, то есть не свою, а медвежью завернулся.
Сопит.
— Злишься на меня? — шепотом спросила я.
— За что?
— За то, что Кирею слово дала…
Он вздохнул и перевернулся, знать, тоже неудобственно. Ну так я его не звамши была, сам пришел, сам лег… и не уйдет ведь, как ни проси.
А я и не хочу, чтоб уходил.
Оттого и уши горять, да впотьмах не видно.
— Нет, — Арей ответил шепотом. — Мне не следовало втягивать тебя в свои проблемы.
Так ить не втягивал, сама я втянулася. Лежу, перстенек трогаю. А ить хорошо сидит.
— И как выяснилось, оно к лучшему. — Арей все ж таки сел. — Надеюсь, теперь они тебя тронуть не посмеют.
— Надеешься?
Он только кивнул.
А я… я вдруг припомнила, что сказывали о Добронраве Любятичне, что будто была она норову крутого, и коль полагала чего своим, то в жизни не упустила б.
— Не волнуйся, Зослава, — тихо произнес Арей. — Я не позволю причинить тебе вред…
И как-то и вправду на душе спокойней сделалось.
— Одного не пойму… Кирей тебе родовое кольцо отдал. Почему оно не предупредило? Оно ведь не только яды знает… а тут промолчало, будто глушил кто. И это мне не нравится. Надеюсь, ты не будешь против, если мы уедем завтра?
— В Барсуки?
— Для начала в Барсуки… а там и в Акадэмию.
В Барсуки-то ладне, но я ж еще погостевать хотела. Но в Акадэмию… только-только приехали, а тут ужо обратно. И с чего? Из-за блажи боярское? Так этакою манерою меня вовсе без хаты оставить могут!
— В Акадэмии безопасней. — Арей говорил мягко, что с дитем малым. — Зослава, подумай сама… как-то это… не вяжется. Я читал книги по обрядам, много книг… и по истории. По эволюции… да неважно, главное, ни в одной не нашел такого обряда, через который жена супруга излечивает. Здоровье, уж извини, половым путем не передается.
Это он верно говорил.
И разумом-то я понимаю правоту евоную, да вот…
— А если хочешь, возьми с собой бабку. И Станька пусть съездит. В столице на зимние дни ярмарка открывается огромная… Кирей дом снимет.
— С чего бы ему?
Он-то ласков не в меру, да только ласке этой веры не видать.
— Ну, — хмыкнул Арей, — коль назвался женихом, пусть отрабатывает. Нечего знакомства с родственниками избегать… спи давай. Чую, нелегкий завтра будет день.
И ночь не лучше.
Завтрашняя-то, самая долгая в году, не для спанья.
Для молитвы.
Для размышлениев благочестивых. Для веселья. Для бесед с духами и гаданиев девичьих, прошлым-то разом, помню, мы в старостихиной бане так угадалися под малиновую настойку, что по три разу замужними побывали, и за купцами, и за боярами…
…за царевича вот и то угораздило. Пущай и не замужняя, зато просватанная.
Тьфу…
А бабке-то столица глянулась бы. Она-то, небось, сколько лет никуда дальше Мулявской ярмарки не выглядывала. Конечно, отнекиваться станет, что за скотиною пригляд нужон, за домом, и люд опять же по зимнему времени имеет обыкновение болеть.
Ну так не одна она в округе знахарка, найдутся иные, послабже, но все ж…
За Пеструхою дядька Панас глянул бы. И за хатою… свои ж люди… а там на седмицу-другую…
— Арей, бабку я лесами не повезу, — сказала я, на перинах ворочаясь.
— И не надо… не думаю, что будут ждать скорого возвращения. Людными местами нам удобней будет. Найдем обоз… в столицу сейчас многие едут, хотя большею частью приехали уже, но всегда опоздавшие есть.
И вновь непонятно, отчего сюды, так по лесам и буеракам, а назад — трактом да с обозом.
Хитрое это дело, воинская наука.
…И подумалося, что на ярмарке той Станьке платьев справим, аль тканей возьмем, того ж шелку азарского… будет у ней рубаха — всем на зависть.
С тою мыслею и задремала.
А уже в дреме и поняла, где видела я этакую картинку… чтоб пухлая белая кожа, будто одревесневшая, и трещина, и вишенкою в трещине этой — язва.
…не урожденная сие болячка.
…и не от еды она, не от пития дурного с Добромыслом случилась.
…прокляли его, да не просто прокляли, проклятие обыкновенное отмыть можно, а это — смертным словом наложено, вздохом последним, криком, что от самого сердца идет. На этот крик и отзываются Боги…
…и в книге той, которую Марьяна Ивановна мне давала, писали, что воздают сии боги по справедливости… тогда, выходит, заслужил Добромысл свою болезню.
Вот только ведает ли о том боярыня?
А коль не ведает, то… сказать? Бабке-то скажу… Добронраве Любятичне же… не поверит. Кто я? Княжна со скотного двора? Верно сие сказано… она ж боярыня и у всяких лекарей бывала. И не могли те лекари, коль и вправду учеными были, проклятия не разглядеть.
Значится, ведает…
Тогда и сказать должны были, что нет иного средства, кроме как раскаянием душу очистить да молить Божиню о милости.
Ведает, конечно, ведает.
Но не привыкла Добронрава Любятична молить, пусть бы и богов. Иное придумала, а что… надобно будет с Марьяной Ивановной побеседовать. Уж она-то об этаких проклятиях должна знать, авось и присоветует чего. Оно и случается, что в книгах не всегда все пишут.
На том и успокоилась.
И верно, возвернуся в столицу, побеседую… а там ужо и письмецо напишу боярыне, так оно правильней будет. Пока ж пущай бабкино лечение примет. Глядишь, и поможет хотя ж бы самую малость.
Заснуть я не заснула.
Успокоилась.
И поднялася засветло, сама. Сама и умывался — Арей на руки лил. После я ему… водица за ночь выстыла, ну так студеною мыться, оно только пользительней.
Только-только прибралася, как в дверь поскреблися.
— Добронрава Любятична к себе княжну Зославу зовет. Завтракать, — сказала давешняя девка тихим голосочком и глаза-то отвела. Стыдно ей, небось, за тое, что ночью случилося, да только зла на нее не держу, подневольный человек.
Я-то поеду, а она останется с боярынею, с сыном ейным.
— Мы идем, — ответил за меня Арей. И рученьку подал.
Понятно, что одну меня не пустит. А то вчера сонного зелья плеснули, сегодня, глядишь, и приворотным пожалуют. Мне оно надо?
Девка только носом шмыгнула.
Но за собою повела.
Трапезничать боярыня изволила в светелке, по-простому. Стол накрыли белою скатерочкой, а там ужо и блинцов высится стопка, да ладных, тонюсеньких, этакие не кажная баба сумеет испечь. К блинцам и сметанка была, и мед, и варенье малиновое… стояли блюда с орехами да грушами, в сахаре варенными, и иные какие сласти.
— Присаживайся, Зославушка. — Ко мне Добронрава Любятична обратилася хоть и ласково, да все одно с холодком. — Беседа у нас пойдет… приватная.
И на Арея взгляд кинула недовольный.
Ему-то за столом места не сыскалося, два креслица стояли. В одном Добронрава Любятична восседала, а другое, значится, для меня.
— Скажи своему человеку уйти, — велела боярыня, когда Арей это креслице отодвинул.
— Он не мой человек.
— А чей?
— Свой собственный, — отвечала я. И рюмку с наливкой из ручек Добронравы Любятичны приняла, сделала вид, что пригубила, чтоб не обижать хозяйку, да в стороночку отставила.
— Ты. — Боярыня стянула с пальчика перстенек бурштыновый. — На от за старание… а теперь поди прочь.
Ох, зазря она так… привыкла холопами командовать, да Арей не холоп. И перстенечка не взял, тот так и остался на скатерочке лежать.
— Боюсь, — ответил он спокойно, — что при всем моем желании я не исполню вашу просьбу, ибо идет она вразрез со словом, которое я родичу своему дал.
Когда ж успел только?
Но я молчу.
Блинка себе потянула, сметанки, приметила, что боярыня ея себе на тарелку плюхнула, значится, не травленая. Не будет же Добронрава Любятична себя самое заклинать.
— Поспешила ты, Зослава, обручиться. — Мне-то мнилося, что боярыня уговаривать меня станет, она же бровкою повела и вид сделала, будто бы Арея вовсе тут нет. — Зачем в столице женихов искать, когда дома свои молодцы имеются… крепко ты моему сыну глянулась.
Когда только успела?
Неужто вчерашнею ноченькой, когда он с комнаты моей сбег?
— А ему, сама разумеешь, ни в чем отказать не могу… так что благословляю вас…
Эк споро. Я и блина съесть не успела, а уже благословили.
— Жрец ныне же обвенчает…
— Нет. — Я тарелку отодвинула. Ежель так пойдет, то и вправду меня да без меня оженят.
— Что? — Боярыня нахмурилась.
— Благодарствую за ласку, Добронрава Любятична. — Я поднялась и поклонилася, как водится, в пояс. — Да загостились мы у вас. Ноне дни короткие, как до дому засветло добраться… что до сына твоего, то всем он хорош, думаю. И сыщет себе иную невесту, чтоб по нраву пришлась. Я же слово свое дала. И от него, уж прости, не отступлюсь.
— За азарина пойдешь?
— Пойду.
— Дура! — Добронрава Любятична кулаком по столу ударила. — Он тебя в степи увезет да бросит… нужна ты ему! А тут бы жила! Сыром в масле каталась…
Не хочу я сыром.
Да по маслу.
Масло скользкое… я же… вот вижу гнев ее алыми сполохами. И страх вижу, потаенный, животный, какой из человека зверя сотворить способен. И решимость… и отчаяние даже… нужна Добронраве Любятичне эта свадьба.
Может, большего бы разглядела, да она моргнула.
Осела мехом в кресле.
— Убирайтесь из моего дома, — велела.
А мы и радые.
Из таких-то гостей раньше уедешь — целей будешь.
— Только вот о чем подумай, Зослава, — кинула вслед боярыня, — ты-то уедешь, а родичи твои тут останутся… неужто не страшно будет за них?
А вот того не след было говорить.
Не надобно моих родичей трогать.
— С собой заберу, — ответила я, в дверях остановившися. — Так оно всем спокойней будет…

ГЛАВА 53
О возвращении и днях особых

Карета скакала по мерзлой дороге. Бабка охала, молчала Станька, вцепившися в бабкину руку. На меня если и поглядывала, то искоса, видать, еще сторонилася. И было от того горько, я ж ни словом, ни пальцем ея не тронула.
— Баб, а баб. — Мне от тишина этая не по нраву крепко была. — А поехали в столицу…
— Зачем?
Бабка насупилася и Станьку погладила.
— Ну… поглядите, как оно…
— А мы и без погляду нехудо живем.
И хмурится. Будто я в чем виновная!
— Баб, — кажу, — ты не дури. Коль чего не так, скажи прямо…
А то надулася, что жаба на пруду, да только про жабу я ничегошеньки не сказала, еще обидится. Она же ж только рукой махнула да вздохнула так тяжко-тяжко, что у меня от этого вздоху в грудях заныло.
— Зося, Зося, — говорит да головою качает. — Выросла ты уже… а ума не набрала… чего Добронраве Любятичне перечила? Неужто так своего азарина любишь?
Кирея, что ль?
Не люблю. И бабке о том честно сказала, пусть не держит на меня зла Кирей-ильбек, да только сердцу разве прикажешь? Всем он хорош, но не про мою честь.
Бабка губы поджала.
Глядит с неодобрением, а я молчу, тоже глядеть умею. Пусть уж договаривает.
— Мы давече с Добронравой Любятичной рядилися… крепко ты ея сыночку по нраву пришлась. Влюбился, говорит, с первого взгляду…
…ага, а после, ночью, стало быть, разглядел получше.
— …он тебя еще весною заприметил… матушку обихаживал, чтоб согласие на свадьбу дала. Да только пока она упрямилася, ты до Акадэмии съехала…
Можно подумать, своею волей порешила.
— Вот и пришлося ждать. Бедный хлопчик извелся весь… аль тебя пугает, что ликом нехорош? Так тут я подсоблю…
Станька вдруг из-под бабкиной руки вывернулась и ко мне пересела, прижалась к боку, вцепилась в рукав и дернула.
— Зося, Зося, не ходи за него замуж! Злой он!
— Не верещи, дуреха! — Бабка Станьке пальцем погрозила. — А ты, кобылица, не слушай, что на человека наговаривают… у нас же ж как, чуть оступился, уже и напридумывают с три горы илжи… пошалил он по молодым годам, так то компания дурная виной была. И боярыня с той поры сына от себя не пускает…
Ох, чуется, знатная у них вчера беседа приключилась. Крепко Добронрава Любятична бабку уважила, коль она ныне соловьем разливается.
— Вырос парень, образумился…
Молчу, глажу узенькое Станькино плечико, дивясь тому, до чего холодна она. А ведь в возку нашем и печка имелася, и тулупчик у Станьки почти новенький, теплый. А она трясется хвостом собачьим.
Видать, не с холоду.
Со страху.
— Баб, — говорю, хотя ж самой от злости кричать охота. — Значится, хочешь ты, чтоб я замуж за него пошла?
— Отчего б и не сходить?
А глаза-то у бабки добрые-предобрые.
— Всем оно славно будет. Станешь боярынею, жить будешь туточки. Я в гостики наезжать буду частенько, а то и вовсе переселимся… буду деток ваших нянькать…
И слезы в глазах стоят.
Вот оно чего…
— А Акадэмия как же? — спрашиваю тихо. — Бросить?
— Так и брось. — Бабка махнула рукою. — На кой ляд тебе та учеба, когда ты и так у нас ученая? Только мозги сушить…
…ага, а летом-то она иначей пела.
— …да и то, послушать, чего там творят, — срам один… неможно девке да с мужиками…
— Баб. — Станьку я обняла.
А ведь и вправду сестрицу обрела, пущай и не кровную, но все одно родную. И обидеть никому не дам.
— Скажи, баб, а ты не ведаешь часом, как смертное проклятье снять можно?
— Чего?
— Ничего… это я так… уж прости, коль обижу, но скажу, как оно есть. Мягко стелет твоя Добронрава Любятична, да только жестко на том спать будет. И сын ейный меня не любит. Вчера сам о том сказал.
— Злой он.
Может, и злой… небось, с доброго человека проклятия, что вода с гуся…
— Приходил ко мне… и скажи, баб, что это за любовь такая, когда девку сонным зельем опаивают, чтоб потом снасильничать… и когда б не Арей… поутру, небось, обвенчали б.
— И по-людску было б…
Бабка у меня упертая.
Ведает, что не права ныне, глаза отвела, в окошко глядит, а все одно не отступится. Небось, уже вообразила, как я в палатах боярских живу да по округе на возку разъезжаю, всем оно на зависть.
— По-людску, говоришь… с насильником жить до самое смерти? И была б она, чуется мне, скорой… Добромысл поведал, что матушка его меня выбрала не просто так. Болезнь его излечить желает… а вот какою манерой, того я не ведаю. Зато ведаю, у кого спросить…
Так мы до самых Барсуков ехали.
Молчали.
И Станька руки моей не выпускала. А как из возка выбралися, то и стала на цыпочки, потянула.
— Зось, чего скажу…
Наклонилася я.
— Злой он, — в который уж раз повторила сестрица моя названая. — От него девки прячутся… лицо себе ножиками режут, чтоб некрасивою быть…
И носом шмыгнула.
— Он и меня щипал… боярыня не дала… а какая сильно понравится, та скоро хворою сляжет, потом и хоронят…
Вот тебе и любовь.
— Что ж, — говорю, — молчала ты, как ехали?
— Боялася…
— Не бойся, малявка. — Лойко — от кот, вертелся рядышком, а я и не приметила, Станьку на руки подхватил да вверх подкинул. — Я тебя в обиду не дам. Говорил же ж. Аль не веришь?
— Верю, боярин.
Поставил ее на землю, сам сарафанчик одернул, платок пуховой поправил. От какая забота.
— От и славно… иди, вещи собирай. Поедем поутру до столицы…
— И я?
— И ты. Куда ж я без тебя-то? Невест без пригляду оставлять никак неможно…
Щеки Станькины румянцем полыхнули. Какая из нее невеста, дите горькое, а он и дразнится. Я только кулаком в бок ткнула, чтоб говорил, да не заговаривался. А то наберет девка в голову, после и голова болеть будет, и сердце.
— А ты, Зослава, не завидуй… упустила ты свое счастье!
— Это тебя, что ли?
— И меня. — Грудь выпятил, кулаками боки подпер, гордый, что петух в курятнике. — Говорил же ж, найду себе невесту из Барсуковых… вот и нашел…
— Я маленькая еще…
— Вырастешь, — махнул рукою Лойко. — Аккурат я Акадэмию закончу, магиком стану, то и ты вырастешь. Так что беги, невеста…
И Станька, юбки подобрав, в хату бросилась.
— Сирота она. — Коль есть у Лойко совесть, то, глядишь, и очнется. — Нельзя таких обижать. Божиня…
— Божиня далеко, а люди близко… и не бойся, Зослава. Я свою невестушку не обижу. И никому не дам…
— Лойко!
— Что? Говорю ж, места у вас хорошие… и хата справная, хозяин только нужен. Вот ты поедешь с Киреем в степи, а я сюда вернусь, к жене под бок… корову заведу…
Тьфу, блажной… ну его, главное, чтоб Станька эти его россказни всерьез не воспринимала.
— А ты тоже не стой. — Лойко меня к хате подпихнул. — Вещи сами собою не соберутся… на рассвете выедем… и сегодня бы, но…
…неможно.
Особая ныне ночь.
Лютая.
Волки по такой хороводы водят. А человек, посмевший из избы выйти, хоть бы и до ветру, рискует обратное дороженьки не сыскать. Все ворота открываются, все дороги переплетаются.
В такую ночь матери младенчиков на руках держат, глаз не сводят, чтоб, не приведи Божиня, не села на колыбель тень темная, чтоб дымом не вползла в горло, ибо тогда переменится человек.
И не станет сыночка любого.
Сгинет дочка-песта.
А объявится нечто иное, чему названия нет. Будет расти, жить серед людей, тянуть с них силы. И уйдет из такого дома кошка. Сбежит собака. Сдохнет живность малая, а после и людей черед настанет…
…В такую ночь рисуют молоком да кровью на порогах знаки особые.
И стелют вдоль окон соляные дорожки.
Песни поют.
И вспоминают ушедших. А коль хватит духу, то и выходят по-за порог, чтоб попотчевать кашей заблудшие души. Глядишь, и мелькнет серед них знакомая.
…В Барсуках по старому укладу собиралися в гостином доме, благо, столы еще с утреца поставили, лавки растянули. Раскатали скатерти из полотна небеленого. Расстелили на полу тулупы для детей, а меж них — старух да стариков усадили с почетом да трещотками.
Сунули им каши, с репой и медом паренной.
Миски с рыбьим крохким мясом, с утицею тушеною да огурчиками солеными… Тут же, на снопки с золотою соломой молодицы посели, кто с дитями. Девки-то на столы накрывали, кто чего принес. Бабы шепталися… мужики с дядькою Панасом во главе пошли во двор, полено святочное править, а следом тенью выскользнула и старостиха.
Буде кому петуха черного резать.
Кровь лить.
Да поить тех, кто во тьме живет, чтоб, жертвою сытые, не лезли они к людям…
— Зосенька, — бабка сама села рядышком со мною, — уж прости меня, дуру старую… хотела я, как лучше… как подумаю, что увезет тебя этот нелюдь да в степи…
— Не увезет, — я отмахнулася.
Про степи у нас разговору не было. А я, чай, не палас, чтоб взять да увезти, куда не хочу.
— А она-то ласковая, все расписала, как жить вы станете… поживать… и мне от ажно в сердце закололо… прости…
Как не простить.
Не ведаю, какою я сама в бабкины годы стану, а у нее, окромя меня, только Станька. И потому неохота отпускать меня, что в степи, что в столицу.
— Прощу, — ответила я бабке так, — но если только ты со мною до столицы поедешь…
Вот не шли у меня из головы слова-то боярынины. А ну как и вправду задумает злое бабке причинить? Ей же ж немногое надо…
— Куда мне ехать… Станьку он бери…
— Туда и ехать.
— А дом?
— Дядька Панас пригляне…
— И корова… куры…
— Баб, не дури мне голову. — От будто я не знаю, что и за коровою глянут, и за курями, и за кошкою безымянною, что к хате прибилася, да так в ней и обжилася. — Едем, и все тут…
— От мало я тебя за косы драла! Совсем старых не уважаешь!
Это я не уважаю? Я прям вся тут сейчас изуважаюся, на уговоры время тратючи.
— Ну да ладне. — Бабка подбоченилася. — Съездимо мы до твое столицы… а все ж азарину твоему, так и ведай, вздумает тебя обижать, роги самолично поотшибаю!
— А про роги ты откудова ведаешь?
— Да этот твой, кудлатенький, растрепался…
Это она про Лойко, небось. Он не зело кудлатый, но волос и вправду вьется. У Ильи совсем гладкий.
— И ему тож передай, вздумает девке голову дурить, я скоренько на него управу найду, не погляжу, что боярин…
Грозна моя бабка.
Да чуется, не убоится ее Лойко. И ничего я не ответила, да и когда отвечать, ежели бабы песню затянули, прощальную-поминальнуто. От такой сердце болью полнится, а слезы сами из глаз текут, данью Темное сестрице.
Пускай.
Зато потом на сердце легко делается.
Славно.
Пели, передавая из рук в руки чашу с черным квасом, на травах особых деланным. Этакий только на великое свято готовили, и ныне каждый пригубил, детям и тем по капле дали, чтоб, значит, обошли их и горести, и недуги.
Пели тихо, да только голоса, сплетаясь, вывязывали свое кружево. И ныне видела я его столь явственно, будто бы сама плела. Вот темные нити, что протянулись за порог, — этот старостиха.
Ежель приглядеться, пойти по ниточке ее, тонкое, но прочной, то и саму тетку увидеть можно. И не удержалася, глянула краешком глазу, да только отпрянула тотчас… не для людей сие зрелище.
И не тетка Алевтина, которая давече на Арея полотенчиком махала, пляшет на снегу, но жрица темное Мораны. Она нага и страшна в наготе своей, покрыта с ног до головы жертвенною кровью. И не птицы ныне выходят на зов ее, а души изголодавшиеся… кричат, плещут крыльями, взбивают ветер холодный в самое лицо.
А ей ничего, смеется.
Стучит в бубен…
И только взгляд мой почуяв, обернулась.
Обожгли гневом черные чужие глаза. И нить сама из рук вывернулась. Уж лучше на других глядеть… вот светлые искорки, это дети, которые песню потянули, еще не разумея смысла ея, да все одно повторяют слова заветные. Вот золотые нити мужних женок, многочадных и спокойных. На их плечах дома стоят, а на тех домах — и село все… вот серебро молодиц… и прозелень медная старушечьих голосов.
Дивно выходит.
Тут и мне чашу поднесли… и пригубила я горький квас.
…во память.
Дедову… он бы точно не дал меня в обиду.
Отцову, который тут чужаком был, да сумел своим стать.
Матери… как же не хватает ее мне, ныне особо, до слез… бабку я люблю, как и она меня, а все бы… спросила б матушку о том, о чем себя спрашивать боюсь, а она б ответила. Или нет, сказала б, что мала я еще, вот подрасту… всегда так говорила, косы гребешком резным вычесывая. И уходили тревоги, отступали заботы от этой ласки. А все, что гляделося сложным, становилось простым…
…и ныне почудилось, будто коснулась волос легка рука.
Спасибо.
Сама не заметила, как вернулась старостиха, а следом и мужики. В хате, пущай и огромное, стало вовсе тесно. Рассаживались по лавкам, локоть к локтю, а то и ближе, да никто в той близости не видел недозволенного. И как-то вдруг я меж Ареем да Ильей оказалась. Дальше и Лойко сидел, Станьку приобнявши, хотя ж ей не место было за взрослым столом. Бабка хмурилась, да не гнала.
Пускай.
Бабы разносили миски с клецками грибными.
С густым рыбным супом, который щедро приправляли что вином, что травами. Ели молча, пока дядька Панас со своего места не поднялся.
— Что ж вы грустите, гостейки дорогие? — молвил он, поднимая рог турий, каковой еще, сказывали, прадед его добыл. — Ешьте, пейте… пусть будет эта ночь короткою!
— Пусть будет! — отозвались гости.
Пили… правда, не настойки с наливками, а квас, что хлебный, что яблоневый, легкий, от которого и дитя малое не захмелеет. Оною ночью хмель грозит не только потерею разума, тут и душу утратить легче легкого. Привидится за окошком дева лунная…
…аль дружок старый придет, поманит за собою…
…аль дитя заплачет за порогом навзрыдно… или купец мелькнет, тряхнет мошной, золотишко рассыпая. Вот оно, близехонько, только руку протяни, и соберешь до монетки. И сказывали, что находились такие глупцы, которые и тянули, и собирали… а опосля до конца жизни только и делали, что перебирали кости заячьи, которые им самим кладом виделися.
Нет уж…
— Ой, бабоньки… а я такую гишторию ведаю, — первою начала, как оно давно уж заведено было, Звислава. Она-то у нас пришлая, сама с Конюхов родом, да мужняя другим разом, приехала годков с пять тому, с детьми да двумя козами. Наши-то шепталися, что прогадал Миканьчук, после войны мог бы кого и посправней найти, чем вдова-перестарок, но обжилася Звислава.
Норов у нее легкий.
Язык длинный.
Руки справные… чего еще от бабы надобно?
А уж байки баит — заслушаешься.
— Сказывали, что есть на самом краю мира, куда и ворона не каждая долетит, чудо-остров, — говорила она громко, чтоб все слышали, и детвора, завозившаяся было на соломе — скучно им сидеть без игр — попритихла. — Стоит посеред моря камнем огроменным, столпом, который за три версты видать…
— Брешешь! — это Микулиха, которой вечно все не ладно. — Это ж какой столп быть должен, чтобы…
— От и кажу, огроменный…
— Сказки будут рассказывать? — шепотом спросил Арей.
Я кивнула.
И сказки сказывать, и песни петь… а как перевалит ночь к утру, то и пойдут девки в баню гадания гадать. И вот думай, с ними мне идти, потому как вроде еще незамужняя, аль с бабами сидеть, ибо сговоренная?
— …а на острове том — чудо-дерево…
Слушали… и как-то от уютно сидеть было.
Спокойно.
Лойко вон Станьку орешками подкармливает, приобнял, сам сидит серьезный, хмурый…
— У него сестра была, — тихо произнес Илья, хотя ж я ничего такого не спрашивала. — Не по мамке…
Лойко вскинулся, будто услышал, да только где ж расслышишь, когда Звислава про зверя-перевертня, который меж корнями дерева логовище устроил да клад стережет, и не какой-нибудь — золотое яблоко из садов подводного царя…
…А нам сказывали, что нет под водою никаких царств, что выдумка сие. Спускалися туда магики, не ведаю, сами, аль волшбой способ какой изыскали, да только писано было после, что вымер водяной народ. И остались от них памятью лишь города заброшенные.
Их нам Милослава на карте показывала.
— …кто съест такое яблоко, тот сто и еще сто лет болезней знать не будет…
— Девочку боярин признал, но и только… растили в тереме… Лойко ее любил… мать-то его родами ушла, вот и… — Илья цедил слова, что скупой воду. — Не знаю точно, что там приключилось, но погибла она… двенадцать аккурат было, как погибла. Он о том вспоминать не любит. Он не обидит девочку…
Станька и сама уже к боярину льнет.
В глаза заглядывает.
Может, нарочно и не обидит, но… разные у них по жизни пути. Ну да не мне чужую судьбу писать, пусть будет, как оно будет. Дай Божиня мира да покоя всем.
— Пей, — Арей подлил мне квасу. — И не думай о плохом.
Верно.
В эту ночь нельзя.
Беды кружатся черным вороньем, слухают, что слова, что мысли, и дай им только волюшку, как вмиг налетят, облепят, и весь год оставшийся не будет покою.
— …а обернется он, бывает, девицей, красоты неописуемой… — текла рекою речь Звиславы, и дети ажно дыхание затаили, ее слухаючи. — Поднесет она с поклоном чарку с водою студеною, предложит выпить до дна… только нету в той чарке дна, она сама есть море-окиян…
— У азар на такую ночь костры жгут. — Арей хлебную горбушку протянул, точно ведает, что горбушки-то с корочкою я особенно жалую. — Матушка сказывала…
И смолк.
Те, кто в курганах схоронены, своей воли не имуть. Небось, куда его отцу путь, туда и матушка, в жены посмертные просватанная, за ним последует.
В вырай ли.
В темное Моранино царствие.
Да быть им неотлучно связанными до той поры, пока Божиня светлою волей своею не разъединит судьбы эти.
— …а порою старцем становится древним. И задаст этот старец три вопроса, коль сумеет человек на них ответить, то и рассыплется старец пеплом…
— …режут баранов, колют овец, льют на землю кровь данью Предвечному огню…
Девки хихикают, подпихают друг дружку локтями… а дядька Панас уже по столу стучит ложкою, стало быть, вот-вот струны зазвенят. Оно-то, конечно, плясать места туточки мало, да когда и кого это останавливало?
…Первою вскочила Леля-Лебедушка. А приоделася-то… рубаха алая, рукава широкие, что паруса корабельные, запястьями прихвачены. Она и идет-то неспешне, руки расставивши, чтобы и запястья видны были, и рукава энти, серебром расшитые…
А звенят уже струны.
И бабьи голоса сплетают узор плясовой.
Остановилась напротив Арея, глазки потупила… от выдра! Меня будто и не видит… а я… я…
Я сама Арея за руку схватила да в круг потянула… может, и не положено так просватанной девке себя вести, да только чем дальше, тем меньше мне невестою быть охота…
А Леля только смеется… Илью потянула, закружила в хороводе… следом и Лойко поднялся… и нашие хлопцы, повскочили… только кто-то спешне столы к стеночке подвинул, а то ж и вправду затопчут.
— Ой ты, бабоньки… то ж такое деется… ты поглянь на кудлатенького… ишь ты…
Лойко не пляшет, красуется, наших, барсуковских, стало быть, удалью дразнит. И кабы не особая ночь, когда кровь лить неможно, дошло бы дело до драки. А так… пляшуть, только искры из-под сапог летять. И девки хоровод закружили… бабы головами качают, завтре будет пересудов на месяц, а то и болей…
…А и пускай.
Танец… что в нем дурного-то?
А ног не чую.
Пальцы Ареевы на моей руке горячи так, что еще немного, и вспыхну… и уже полыхаю, верно, щеками, ушами… и видят все это, да только ныне мне до всех дела нету.
Только Арея и вижу.
Глаза его черные, что уголья.
И глядит хмуро, серьезно… от этого взгляду сердце обрывается. А и вправду, потянула в круг… может, и не хотел он идти, а если и хотел, то не со мною.
Кто я?
Чужая невеста… он знает, что не всерьез это… да и сам говорил, что… году не минет, и уйдет Арей своею вольною дорогой. Мне ли ему руки вязать?
Хорошо, если вспомнит про меня.
А может, хорошо, если не вспомнит.
Но это еще когда будет, а потому гоню мысли дурные… кыш, воронье, кыш… пусть будет хоть бы этот танец, на ложках, на гуслях хворых с драными струнами, которые дядька Панас который год поправить грозится, да только дорогие на ярмарке струны.
И забываются гусли.
Выдохнула, когда оборвалась музыка.
И холодом потянуло в раскрытую дверь… и тенью, черною, страшною, вступила на порог девка простоволосая да в споднем одном.
Видела я ясно белое лицо ее, и черные полосы, что легли на щеках.
Видела шею.
И разодранный ворот.
Грудь в нем белесую с синими прожилками.
Видела рану под грудью, которую девка рукой зажимала. Не из наших она была… и когда, покачнувшись, стала заваливаться в хату, Арей отмер.
Выдернул меня, за спину запихал…
— Илья, круг веди… всех назад… Зослава, щит вяжи! И поскорей…
Щит… Я руки подняла, хотела быстро, да воздух сделался, что кисель, тягостный, гнилой. И не вдохнуть, и не выдохнуть. Смертью пахнуло… и кто-то заплакал, от слез этих я очнулася.
Щит!
Тот, который вязала…
Девка скреблась на пороге, силясь перевалиться, тянула бледные руки… выли бабы… а следом за белым плечом, вывернутым, что коряга, уже иная тень выросла.
Не на тени глядеть надобно.
Вовсе о них думать не след, пускай себе… Архип Полуэктович говаривал, что главное — сосредоточиться на деле. А дело у меня какое? Щит сотворить…
Полыхнул огнем белым порог заговоренный, да и пропустил нежить. И с визгом ввалилась тень в избу, да только тут же затихла под рукою Ильюшкиной. Не зря оне давече дрова кололи, один взмах всего, и полетела кудлатая голова к печи… Лойко едва успел сапогом вновь к порогу ея откинуть. А в дверь уже иная пхнется…
…Узор я свой плету-выплетаю.
Из холода лютого, нитью звездною да по небосводу. Огнем, что батюшка мне дарил… водою, которая ныне вмерзла, что камень. Пусть и даст каменную твердость.
Землицей молчащею.
Хрипит мертвяк в дверях, мотает башкою, и гнилье с него сыплется, валится… ступила нога на порог, да будто бы вошла в самые доски, провалилась… Ильюшка вновь ладонь раскрытую выкинул, да только ныне мертвяк с той ладони отряхнулся будто.
И ножа, царевым человеком кинутого, выдрал. Что ему нож!
Спеши, Зослава.
Вона, еще идут… ползут к хате старостиной, будто мухи на мед.
Аль на что другое, да медом себя представлять приятней… Арей мертвяка огнем угощает, тот и вспыхивает желтым пламенем, горит, да с ног не валится.
Лойко топором своим руку костлявую сечет…
Царевы люди шаблями тычут, да споро так, мертвяков, что бабы капусту, шинкуют… да все одно много их. И куда там устоять.
Нити заклятья ложатся одно к одному.
Да медленно.
Как медленно… и все ж таки сдерживаюся, потому как ни одно дело суеты не терпит, а уж тем паче магия. И продержатся нашие… вона, Арей язык пламени живого в самые ворота кинул, полетело оно, понеслось во двор, закружило мертвяков рыжим вихрем. Только снег заскворчал. А я концы вышивки своей подобрала да и притянула один к другому.
Так оно правильней будет.
Выгнулся щит пузырем.
Накрыл и хату, и всех, кто в хате… и мертвяк, огнем объятый, только ткнулся да зашипел бессильно.
— Молодец, Зослава. — Арей мертвяку пальчиком погрозил. — Все… отбой… утром сами издохнут. Ну… п-подарочек.
Он сел подле раскрытое двери на корточки и ткнул в обрубленную руку.
— А почему на тех заклятие не подействовало? — поинтересовался Ильюшка, оную руку с пола поднявши. Покрутил, повертел да швырнул в оскаленную пасть неупокойника.
— Старые… чем старше мертвец, тем хуже он воздействию поддается. А этот еще, похоже, одаренным был. Сила из тела долго не уходит, особенно когда человек умирать не желал… да тише вы!
Это уже на баб рявкнул, которые выли в один голос, что собаки на погосте.
Дети, в юбки мамкины вцепившиеся, ужо подуспокоились да норовили из-за тех юбок повыскользнуть, поглядеть, чего ж это такого деется. Небось, не каждым днем живого мертвяка увидеть можно. Оно-то и жутко-жутенько, да только и любопытственно страсть.
Я и сама бочком к двери придвинулася.
Арей посторонился.
— Главное, про щит не забывай… будут пробовать…
Как тут забудешь-то… держу на привязи, что шар мыльный, да только щит мой, хоть и глядится тонюсеньким, прочен, ведаю. И пусть Божиня благословит тот день, когда мы с Ареем его ставить учились. Знала, что сгодится, да не ведала, что так скоро…
Щит-то прозрачный.
За ним все ладно видать, и двор старостин, и мертвяков, что по двору кружат волками голодными. Сколько ж их… Дюжины с две.
— Знаешь кого? — Арей туточки, и руку на плечо положил, успокаивает, стало быть. А я и без того спокойная, отчего и самой дивно.
— Нет.
— Хорошо.
И ответил, вопрос упреждая:
— Это значит, что местные кладбища не трогали… хватило ума своих поднимать, потому как на сельских кладбищах порой такое встречается, что… — Рукой махнул.
Своих?
Это кто ж тут свой-то?
Старуха древняя, которой, видать, еще и при жизни ноги отняло. Она и ныне-то их не чует, ползает, руки расставивши, будто паучиха. А в левой куделя зажатая, за куделею и нитка потянулась.
Девки, что хоровод устроили? Красавицами были некогда, оно и ныне видно, пусть бы и побелела кожа их, натянулася, да лики чистые, волосы прямые, длинные, этакие русалочьими зовуть… ноги босые по снегу скользять, да только мертвякам холод неведом.
— Видишь, как тела хорошо сохранились? Ни малейших следов разложения, не говоря уже о зверях… или червях.
Арею любопытственно… да и не ему одному. Мужики-то нашие ножи попрятали, скамьи, за которые похваталися, — а что, к нечисти у нас не то чтоб вовсе привычные, но без бою не далися б, — к стеночке придвинули, баб успокоили.
Дядька Панас и вовсе к дверям вышел.
— Божиня милосердная, — только охнул, на этакое непотребство глядючи. А мертвяки, будто очнувшися, разом к нему повернулись, выпятили белые зенки. — Это же ж…
— Знаете их?
— Не всех, но… вон та, которая с короткими волосьями… Полушка это, у боярыни птичницею была, да тем летом околела.
Полушку и я припомнила, только подивилась, что переменила ее смерть. Рябенькое Полушкино лицо сделалося глаже, ровней. И черты его помягчели, и сама она помолодела будто.
— А там от Осип, конюх… его по осени жеребец лягнул, да неудачне… Малька… а казали, что в лесу заблудила… искали всем миром… вот оно, выходит, как…
— Следовательно, можно с уверенностью сказать, что здесь собрались люди, принадлежавшие боярыне?
— Чего? А… ну так… всех-то я не ведаю… вона Улька… Игнат…
Мертвяки шли к дому.
Бились о щит.
Скреблися.
Скуголили жалостливо, и от голосов их немым лаем заходилися собаки. А мертвяки собак-то и не слыхали будто… и скотину всполошенную, которая в хлевах металася. Дом же манил их. Подходили, что поодиночке, что гуртом, толклися у границы…
— Знаешь, Зослава. — Лойко постучал в окошко, и мертвячка с белым, будто мукою напудренным, лицом к оному окошку прилипла. Глядела она на Лойко… от как он давече на сома копченого. Прямо ж таки глаз своих не сводила. — А я, пожалуй, должен сказать тебе спасибо…
— Должен, — отвечаю, — то и говори, боярин…
— И говорю. Спасибо тебе, Зослава…
Завсегда пожалуйста.
Потиху угомонилися бабы. Детвора и вовсе к окнам подобралася, вперлася на лавки, и только шеи тянет, чисто гусяняты малые. Шепчутся, друг дружку локтями пихають, подзуживая. А деревенские, стало быть, на наших глядят с опаскою.
Дядька Панас лысину-то отер, огляделся, вздохнул тяженько.
— И чего ж тут деется, — спросил громко, чтоб, стало быть, кажный в хате вопрос энтот слышал. И ответ тоже. Оно и верно, люди знать повинны, откелева сие бесчинствие исходит.
— А ничего… кроме того, что балуется ваша боярыня мертвою волшбой. — Арей потянул за шнурочек, что на шее висел, да вытащил бусину круглую, гладкую, вида самого обыкновенного. Не бусина даже — камень речной, каковых на дне бессчетно.
— И это… чегой?
— А вот тогой. — Арей бусину в руке стиснул. — Погоди, дядька Панас… сейчас все расскажу, только…
Не ведаю, видел ли кто еще, как бусина этая треснула.
И дымок поплыл белый, чистый.
Как дым этот Арея обвил, влез в нос и в рот, а после вдруг вылепилась из этого самого дыма белая голубка. Крыльями взмахнула и исчезла, будто бы ея и не было.
От диво…
Арей же кровавую юшку — видать, тяжко далася подобная магия — рукавом вытер. Покачнулся и на косяк оперся, дух переводя… принял чашу с квасом, которую Лойко в руки сунул, осушил в два глотка, краюхою хлеба зажевал.
Все глядели на него.
Ждали.
Мертвяки и те попритихли, будто бы им тоже любопытственно было. Арей же кивнул, чашу возвращая, пот отер и произнес:
— Поводов для беспокойства нет. Щит, как сами видите, прочный. И держать его Зослава будет столько, сколько понадобится.
Эк говорит, ажно я сама поверила.
И гордость за себя изнутри расперла, да только сразу и сперла, когда увидела, как на меня барсуковцы глядят. Будто на диво какое… и с надежей… и с радостью… это ж не я их спасла… а щит, мне просто повезло его сделать.
Я ж не магик… и не ведаю, стану ли магиком, и…
— А к рассвету, думаю, самое позднее — к полудню, появятся царевы люди и все тут зачистят, — добавил Арей.
И люд отмер.
Загомонили разом…
— А что тут, до утра сидеть? — взвизгнула Панасиха, которая вечно всем недовольная была. И ноне руки в боки вперла. — А ежель они скотину пожрут? У меня корова вон стельная…
— Ничего с твоею коровою не сделается. — Старостиха выступила вперед. — Нет им до твоей коровы дела… им люди нужны.
— Ой, мамочки…
— А чтой это будеть…
— Тихо! — рявкнул староста, да так, что мертвяки шарахнулися. — Вам чего сказано? До утра досидеть надобно… от и сидите, курицы… разошлися… Алевтин, наливай… и давайте, пели там? От и пойтя…
Дядька Панас у нас человек с норовом, про то все ведают. Ходить тихий-тихий, а после как скажеть, то хоть ты из себя вывернися, а все одно по евоному будет. От бабоньки нашие и притихли.
Алевтина же детей от лавок погнала. Нечего им на погань всякую глядеть.
— А у меня хата незапертая, — пожалилась Валюхинская невестка. — Сундуки…
— От дура, — Панасиха сплюнула да плевок спешне растерла, пока старостиха ей за этакую вольность не высказалася, — коль им корова не надобна, то твое наряды и подавне… куда им красоваться?
Кто-то хихикнул…
Тренькнули гусли… и люд потянулся к столам, сообразивши, что ничегошеньки нового туточки не будет. Кто-то еще плакал, кто-то смеялся, да чересчур уж громко, чтоб поверить в этакое веселье. Кто-то говорил, быстро, точно опасаясь, что перебьют.
А я…
Держала щит.
И чуяла, как поднимается по ту его сторону туман.
— Видишь? — шепотом спросил Арей.
Как не видеть… идет по пустым дорогам, крадется нечто, чему названия не ведаю… и оно огромно, страшно, обло и зевло, сказывал жрец.
Стоглазо.
Многозевно.
— Нехорошо, — тихо сказал Ильюшка, руки разминая. — А стрельцы и вправду…
— Должны подойти… в лесу стояли…
А леса ныне снежные.
И тропы занесло.
И ночь такая, что хочешь аль нет, да заплутаешь… только нам и остается, что надежда да молитва Божинина.
— Это боярыня, да?
— Не знаю… похоже на то…
Арей вглядывался в туман, в молочные воды его, да без кисельных берегов. А туман оный, разумный и злой, выдернутый чужою волей из сна вековечного, глядел на Арея.
— Умеешь ты, Зослава, неприятности находить. — Лойко почесался о косяк. — Вот… я, конечно, мечтал о героической смерти, но не так же ж скоро!
— Так не умирай, — огрызнулась.
Страшно.
Я ведь чую ту тварь… и голод ее, утолить который она не способна, даже если сожрет всех в Барсуках, старых и молодых, людей и скотину, птицу до последнего куренка… и не спасут от нее стрельцы царевы. Их она тоже поглотит да порадуется тому живому теплу, которое мигом истает в ледяной ея утробе.
— Так постараюсь. — Лойко потер переносицу. — Пойдем, что ли… выпьем, раз уж такое дело… сожрем чего… все не на голодное брюхо помирать. На голодное оно как-то обидней, что ли…

ГЛАВА 54,
где приходят стрельцы, а ночь отступает

Сели-то, как прежде, только тесней.
Гляжу… небось, не поверили Арею. Может, оно и хотели бы, но чужой он в наших краях… или не в том дело, а в ином. Люди тоже чуют то, жуткое, что к деревне ползет. Медленно так, да только от него не уйти, не скрыться, хоть бы и оседлать того чудо-коня, которого Кирею подарили.
Да и куда побежишь?
Вот и попрятали ножи, но так, чтоб под рукой они были, чтоб взяться, коль нужда придет. Охрана-то наша от дверей не отходить, не верят, что выдержит щит? Аль просто привычней им так? Бабоньки, те поутихли верещать. Опосля уже слезы будут, стенания, коль останется кому стенать. А ныне детей рассаживают, обнимают да целуют.
К мужикам жмуться, про страх да стыд позабывши.
Какой стыд, когда смертушка, почитай, одною ногой на пороге. От и Панасиха притихшая вдовцу нашему голову на плечико примостила, а он ее приобнял неловко этак… и знать, не зря люди баили, что зачастил тот, бобылем живший, да на главную улицу…
Леля-красавица к младшому Гульчину на колени села, глянула на всех: найдется ли кто, слово супротив сказавши. Да только кто ныне скажет? Коль живы останемся, то и придется Неклюду сватов слать, Лелины родичи энтакого позору не забудут… а она, чую, рада будет. В ином-то разе, небось, не принял бы бортник этакого зятя. У Гульчиных двор велик, но и люден. И куда единственную дочь, красавицу и разумницу, которой на роду написано меды сладкие варить, седьмою невесткой отдавать?
Вот и ныне хмурится.
А молчит.
Дети и те тихие, страшно им. Дети, что и скотина, чуют неладное.
Да только мамки спешат сунуть в ручонки что пирожки маковые, которые на утро отложенные были, что пряники, что орехи… обнимают.
Целуют.
— Ну, — поднялся дядька Панас с рогом своим воловьим. — Давайте, люди добрые, помянем, что ли… тех, которые ушли… пущай их души, коль не отпустила их еще Божиня на землю в новом обличье, стерегут детей своих да внуков… пущай приглядят за неразумными.
И голову опустил.
Поднялися чарки.
С квасом тем же хлебным. И опустилися на столы беззвучно.
— Ешьте, — дядька Панас отер пену с губ. — Пейте, гости дорогие… как оно будет… так оно и будет, судьба, стало быть, такая… да пусть никто не скажет, что барсуковцы жизни не любят… бабоньки, заводите песню, а то и вправду, что на погосте посели…
…И завели.
Одну.
И другую… и третью… и мертвяки, что мялись за порогом, стихли, будто бы слушая… Об чем пели? А об чем придется.
О девке, которой боярин статный полюбился, да так полюбился, что позабыла она мамкины наказы, босиком побегла по росе к любому, а тот и рад… был рад, пока любовь этая в тягость не стала.
…о судьбинушке бабской нелегкой.
…о кукушкиной доле.
О том, как мужик корову на ярмарке торговал, да на козу, а козу — на барана… о женке сварливой… о теще гневливой… только песня одна обрывалась, как спешили новую начать.
А то, злое, не отступалося.
Но и не близилось.
Кружило волчьею стаей, знало, что никуда-то не деться людям от него.
— Возьми. — Арей, разломивши лепешку пополам, протянул мне кусок. И кубок свой, до краев полный. И вижу по глазам, что неспроста этот дар.
Отказать?
Иным разом отказала бы… нашла бы слова или без слов понял бы он верно, все ж не дело чужую невесту сватать. Да только ныне… может статься, до утра и не дотянем.
А на пороге смерти негоже врать.
Вовсе врать негоже.
Не себе.
И приняла я хлеб его.
И квас пригубила, что многие видели. Теперь и захочешь — не отопрешься. Да только не хочу я… не сейчас.
Не когда жизни осталось на полглотка… а страшно… неужто маме моей от так же страшно было? Зачем пошла… никто б не осудил, останься она со мною… что бабам на войне делать? А она… привыкла с малых лет за дедом… а после и за мужем.
Он-то, верно, не желал.
И уговаривал остаться. И стыдил, и грозился, но… дед сказывал, что кровь берендеева особая, уж если полюбит кого, то и до смерти, и после оное… надеюсь, что вместе они. И верю, как бы страшно ни было, да не отступила матушка с заветное черты ни на шаг.
Я не опозорю имя ее.
И то, что было вовне, будто услышало, заворчало, заворочалось, вздыхая на все голоса… и успокоилось.
— Я тебя украду. — Арей пальцы мои сжал, крепко, захочешь — не вырвешься, а уж если не хочешь, то и тем паче. — Слышишь, Зослава? Если не отдаст, то украду… по старому обычаю… в степь увезет, то и там найду.
— Не увезет…
От мнилось мне, что в степь возвертаться и Кирею неохота.
Да и нужна я ему… нужна, конечно, но не для женитьбы. У него другая на сердце лежит, только мил ли он ей… ох, до чего запуталось все, будто нити да в старой корзине перемешались, переплелись. И потянешь за одну, а вытянешь весь ком. Чего с ним делать-то?
— И хорошо… все одно не позволю.
— Не позволяй…
— Оно ушло, — сказал Ильюшка, который хлеб ни с кем не спешил делить, но катал из мякиша шарик, аккуратный такой шарик. И с него глаз не сводил, точно окромя энтого шарика больше ничегошеньки в мире и не было. А теперь от потянулся по-кошачьи, поднялся и мягкою походочкой к двери пошел.
Арей за ним встал.
И разом рассыпалась та жизнь, которую я уже для себя придумала.
Что я творю?
Смерть рядышком прошла… так не пришла… а я при свидетелях Арея суженым своим назвала… не назвала, да только все верно поняли и без слов.
На пальце перстень.
А во рту горечь хлебного квасу… и главное, что на душе ни тени раскаяния, хотя ж самое время и покаяться, и о прощении Божиню попросить, потому как крепко она не любит, когда люди обещаниями раздариваются.
Я же, выходит, сразу и двоим обещалася.
И не миновать мне беседы с бабкою… и добре, ежели беседовать случится без лозины, с которою бабка дюже справно управляется.
Глянула на ее вполглазика… а она чтой-то Станьке говорит, которая вроде слушает, да только сама на Лойко смотрит. А он у окна крутится, чисто гончак, след почуявший. Вона, нос его и тот шевелится.
— Зося, — окликнул меня Илья, — подойди, пожалуйста.
От же ж человек, чуть не помер, а все одно политесу не утратил. Сразу видна царская кровь, бають, она и колера иного, да только вруть, точно ведаю. Когда Еська Ильюшке нос расквасил, то рудая потекла, обыкновенная.
Но я подошла, потому как ныне не о крови думать надобно, а о нежити.
И той твари, что притихла.
— Чуешь? — Илья прислонился к косяку.
— Что?
— А что чуешь? Закрой глаза…
Закрыла.
Оно-то верно, что с закрытыми глазами мир слухать легчей… чую… да, чую, как детвора возится. Ктой-то хнычет, ктой-то ноет, ктой-то жалится… бабы переговариваются, сплетничают, стало быть. Мужики… не то все… чую, как сапоги скрипят.
И мыши в старостином подполе возятся.
И вновь не то.
Чую, как кружат волки, не смея подобраться ближе. И тенью белою скользит сова-неясыть… и внове не то… а где то, иное, которое было. Вот только что ж было и глядело во все очи свое нелюдские. Куда подевалось? А куда б ни подевалось, да только сгинуло.
Мертвяки же…
Остались мертвяки. Бродят по двору, спотыкаются…
— Ушло оно, — сказала я, глаза раскрывая.
— Вот и я о том, — задумчиво произнес Илья, и счастливым он вовсе не выглядел. — Не нравится мне это…
— Чтоб осталось, легче было б?
— Если бы оно осталось… — Илья присел на порожек и скрозь щит мой ногу сунул, мертвяки к ней повернулися да и… только слабые стали, сами собою на бок валились. — Так вот, если бы оно осталось, мы бы точно знали, где оно есть. А теперь мы мало того что не знаем, где оно, так еще и понятия не имеем, зачем оно вообще было… и это вот… попугали и бросили.
— Он прав, Зослава. — Арей сапогами с мертвяков не дразнился, но выступил за щит и бросил огненного шара в ближайшую девку. Та и полыхнула, и повалилася, да так и осталась лежать. — Магию отозвали… они держатся на остатках. И во всем этом смысла нет никакого.
— Попугать…
От не пойму их.
Не померли, так радоваться надо! А они сидят, что сычи, пялятся друг на дружку да лбы морщат, мысли гоняя.
— Пугать… Зослава, твоя боярыня…
— Какая она моя! — Ото ж нашли, чего присвоить.
— Хорошо, — согласился Арей. — Послушай, боярыня сейчас при свидетелях дала понять, что балуется с запретной магией. Или думаешь, каждый магик способен мертвеца поднять?
Нашие некроманты способные, сам же ж говаривал!
— Наши некроманты, — Арей вновь за руку меня взял, — после первого курса клятву кровную приносят. И на каждом из них метка стоит особая, почти как клеймо. И эта метка не позволит с пути соступить… да и душу в теле удержит. Магия смерти, Зослава, слишком опасна, особенно для тех, кто не понимает, насколько она опасна. Это кажется, что получаешь в руки великую силу…
— Только хоронят некромантов чаще, чем боевиков, — тихо завершил Илья. — Зослава, поверь, что ни один… клейменый некромант не стал бы ввязываться в такие игры. Значит, он самоучка. И возникает закономерный вопрос. Он… вернее, она, столько лет пряталась, так почему именно теперь заявила вдруг?
Мертвяки валились на снег.
Затихали.
— Надо будет законсервировать, пусть наши глянут на остаточные плетения. — Илья глядел на мертвяков с немалым интересом. — Может, хотя бы со школой повезет определиться…
— А… та тварь? — Лойко подошел бесшумно. — Она тоже… не живая?
— Скорее всего… но сложно сказать. Я в некромантии как-то… не особо.
— Да неужели! Слышь, Ильюшка, а наша-то нянька чего-то да не знает…
Арей дернул плечом.
— Такие книги на особом учете стоят. Как и те, кто ими интересуется… так что да, я знаю слишком мало. Но думаю, найдутся те, кто знает… вот только зачем было привлекать их внимание? Разве что…
— Во-во, — заметил Лойко. — Чуется мне, что назад с ветерком поедьма… Зось, ты быструю езду любишь?
— Кто ж ее не любит. — Я от двери отошла.
С мертвяками и без меня разберутся, а мне с бабкой словечком-другим перемолвиться надобно… и пусть утречком мне пришлося уговаривать бабку на столичную вояжу, да ныне вот…
Как объяснить, что лучше ей тут остаться?
Да и лучше ли?
А вдруг, как отъедем, вернется оно?
И пущай говорит Арей, что ныне же от царевых людей не продохнуть станет, да… все одно… а с собою взять? Коль нужна я боярыне, то и не отступится она… и как быть?
Какую из двух бед выбрать-то?
Однако же бабка моя по-свойму решила. Подошла, взяла за косу и кулачок сухонький под нос сунула:
— Ось только попробуй тепериче тишком сбегчи!

ГЛАВА 55
О сборах

Стрельцы объявилися с рассветом.
Загремело железо, двор старостин наполнился людьми, которых встречали и с радостью, и с опаскою, а ну поди, догадайся, чего людям царевым в головы взбредет. Помнили старики еще те времена, когда гуляли бояре да без оглядки на простой люд.
Вот и спешили барсуковцы девок ховать.
А заодно уж и добро…
Ну, про добро это я сама докумекала, стоило глянуть, как Панасиха с бабами перешептывается. Стало быть, вскорости поставят во дворе столы, те самые, из гостиное хаты. Да накроют их, чем Божиня послала. Мыслею, что пошлет она в милости своей и пару ведер крепкое браги…
Впрочем, стрельцы на девок ежели и глядели, то украдкой, стереглися старшины. Он же, сед и поважен, многими шрамами мечен, выхаживал по двору да ус крутил.
Знатный ус.
У сома, небось, и то поменьше будут.
Следом за старшиною бегал писарь, человечек махонький да пухленький, в две шубы разом обряженный, видать, потому как мерзлявый зело. Он то и дело останавливался, охал, дул на пальцы и внове черкал чегой-то на дощечке.
Дощечка та, на веревочка к шее крепленная, сделана была хитро. Сбоку вона чернильница крепится. С другого — перышки стальные, да ножичек. А снизу — и бумажные листы.
Третьим в этой компании, царевым словом собранной, был некромант.
От никогда живьем сблизи не видывала!
Наши-то наособицу держатся. У них, сказывают, и столовая своя, а в общежитии — отдельный этаж, для лиц посторонних магическим пологом запертый. От и скользят они тенями болезными. Поутру глянешь — бредут гуськом к корпусу, граниту науки слюнявить, вечерочком — и обратно. И никогда-то не встретишь некроманта, который бы без дела бродил.
Может, и к лучшему оно.
Я от на нынешнего глянула, любопытствия ради, и ажно холодом могильным с него повеяло. Это попервости. А после-то ужо попритерпелася.
И попригляделася.
А мамочки вы мое родные! Худой, да такой худой, что и не человек, черепушка, шкурою обтянутая. Небось, ежель содрать с него и одежу, то все косточки напросвет видать будут. Вона и бабы на него глядять, головами качають, пальцами тычуть.
Жалеють, стало быть.
А он голову дереть, очами зыркаеть. И так зыркаеть старательно, что мало пар из ушей не идет. Встал над мертвяками, рученькою повел влево, после вправо… присел, пальцы в пасть девке горелой сунул — от же ж мерзотная у человека работа! — наклонился.
— Кто ее сжег? — а спросил-то грозно, нашие все назад подалися — ну как еще в порче особо ценного государственного имущества обвинят! В Коновальцах-то, сказывали, дед Михей спьяну на столб дорожный нужду малую справил, за чем и пойманный был. Так плетями секли прилюдно, а после еще деньгу платил, за порчу этого самого.
— Я. — Арей некроманта не убоялся. И подошел, и руку подал, а тот и принял… тою самою, которую в пасть мертвяку совал.
Меня ажно передернуло, Арей же ничего, даже платочком вытирать не стал.
— И чем?
— Обыкновенный огневик. Где-то третьей ступени… она уже на остаточной силе держалась.
— Ага… третьей, значит. — Некромант огляделся и сел прямо-таки на снег, ноженьки скрестил. Из-под полы куцего плащика досточку достал, не такую, как у писца, поменьше. Скинул с плеча мешок, а из мешка — палочку самописную…
Глядели на него все, и старшой над стрельцами, коии по Барсукам разбрелися, собак всполошивши.
— Итак, объект номер один. — Некромант палочку по листу пустил. Эк ловко придумано, сам сидит, рукою подбородок подпирает, а палочка за него по бумаге скачеть. — Особь женского пола, возраст…
Склонился к костям.
— От восемнадцати до двадцати двух лет… причина смерти не установлена. Судя по остаточным эманациям, смерть наступила за несколько месяцев до вторичного пробуждения. Следовательно, тело подвергалось консервации. Имеющиеся разрушения, нанесенные после вторичного…
— Чего это он? — шепотом спросила я у Ильи.
— Протокол диктует, как положено, — Илья потянулся и зевнул. — Собирайся, Зослава, тут без нас разберутся… это теперь надолго. Каждое тело описать надо. Законсервировать. Запечатать. Сгрузить… плюс еще осмотр окрестностей… надо уходить.
— Может, все-таки с ними? — Это уже Лойко, и со спины подошел, поганец, вновь так, что снег и тот под ноженькою не скрипнул. — Обозом?
— Чуется мне, что тогда и обоз не дойдет до столицы… много вещей не бери. И… Зослава… лучше оставь их здесь.
Я бы оставила, да разве ж останутся?
Бабка уже по хате летала, то за одно хватаясь, то за другое… и сундуки все пооткрывала, поперевернула. Вытащила пояс заветный с дедовым золотом. И верно, ни к чему его в хате оставлять.
— Алевтина за Пеструхою приглядит… и за тобою, детонька… — то бабка Станьке уже говорила, да только и она, перемены почуяв, в бабку вцепилася.
И воет… и голосит…
Слухать никаких сил нет… а бабка с нею воет.
И обе на меня глядят.
Оставить?
Как их оставишь? Изведуся вся, думая, не приключилося ли беды, не пришла ли она по моей-то вине… а ну как пришлет за ними боярыня мертвяков своих? Или еще кого?
Не зря же ж грозилася.
Ведает, что за бабку свою на край мира пойду, не то что замуж. И сердце сжимается…
— Тихо. — Я кулаком по столу ляснула, чегой прежде себе не дозволяла. — Еду бери. Одеяло. И одежу ту, которую не жалко. В столице новую купим…
…верхами бы пойти.
…тайными тропами звериными, которые мне еще дед показывал.
…может, ежели бы Морошковым болотом… ныне-то оно, опасно-ласковое летом, стужею спеленуто. Уснули и болотники в окнах черных озер, и кикиморы злоязычные, и иная какая нечисть, от которое честному человеку не продыхнуть… и сами болота стянуло панцирями ледяными.
Верхами, глядишь, и прошли бы.
Ежели с полудню выехать, то к свету до Новолесья добралися б. А там село крепкое, на тысячи две люду… и от тракту близехонько стоит.
— Не думай, Зославушка, — бабка мигом слезы отерла, — я в седле крепко сижу… какие мои годы.
А то я не ведаю, какие ее годы.
— В возку оно, конечно, сподручней было бы, да… кликни-ка сюда этого неслуха азарского… вздумал мне тут внучку перед людями позорить… уж я ему…
Арей сидел на лавке перед домом.
Будто знал, что позовут. А может, и знал.
— В усадьбе пусто, — сказал он, глаза поднявши. А красные, больные… какую ночь уж не спит. И сие неправильно. Нельзя с устатку в дорогу идти. Да только и ждать неможно. — Почти пусто…
Он сгорбился, себя руками обнял.
— Ушла она… и сынок ее ушел… а вот люди, которые были… именно, что были… всех положила… так мне сказали.
— Пойдем в дом. — Я руку подала.
Нет в том нашее вины.
Да только… вспомнился вдруг и мальчишка, который коней принимал, и девка, ко мне приставленная… неужто и ее тоже? И люди, что боярыне служили верою да правдою… в доме-то людей много было.
Бабка на Арея только глянула.
— А ну-ка, — велела, — к печке садися. От еще теплая…
Печка-то у нас славная, дед мой ее ставил, оттого и держит тепло долгехонько. Ныне-то, пусть и не растоплена, и не пышет жаром, да все одно горяча.
Арей сел.
И прислонился спиной.
— Почему, — сказал, — она на это пошла? Никто же не знал… никто и не догадывался, чем тут занимается… далеко от столицы… от боярских игр… могла бы еще не один год, пока слухи не доползли бы до нужных ушей… а она вдруг… она не походила на безумную… у безумцев своя логика имеется, только ваша боярыня нормальною была.
— Так разве ж нормальный человек с тьмою игры играть станет? — Бабка моя Арея за чуб дернула. — Ну-ка, дорогой, глазыньки-то покажи… а роги куда подевал?
— Спилили…
— Беда… ничего, отрастут… а бессоницею себя зазря мучишь. Сейчас травку одну дам…
— Нельзя спать.
— Можно. И нужно. — Бабка моя Арея выпустила. — Тебя ныне и сорока плевком зашибет, а ты туда же, воевать… Зослава, кликни своих, пущай отдохнут. Часок-другой вам погоды не сделает, зато пойдете со свежими головами… и вели, чтоб возка запрягали…
— Верхом пойдем…
— Пойдешь, пойдешь, поскачешь ажно… а вещички нашие на возку поедуть. Куда девке в столицу да без нарядов? — бабка вытащила из сундука мешочек, расшитый бисером. Значится, и вправду белынь-траву жевать даст. От же ж… гадость несусветная, горькая, в роте после нее вяжет, зато и сны приходят крепкие. И пущай длятся сии сны недолго, зато и голова, и тело отдыхают, силами свежими полнятся.
Нашие на покосы завсегда белынь-корень жуют.
Иль когда жниво.
Иль еще какая работа, которое много и не терпит она отсрочки. Правда, долго сию траву жевать неможно, потому как сгорает тело… то бабка сказывала.
И корнем она неохотно делится. Но раз сама достала, значится, и вправду нужда в том есть.
— На от, — протянула она Арею тоненький корешок, с виду-то он подобный на волосяной ком. — Жуй и спи… мы туточки сами разберемся. Зося, а ты что стала столбом? Подушку неси… одеяло… и ты, Станька, стели женишку, а то только и гораздыя, что мужикам головы дурить… ох, нема на вас розог!
Илья белынь-корень в руках повертел, понюхал и за щеку сунул.
— Спасибо.
На лавку сел, сапоги стянул.
Лойко ж долго принюхивался, лизнул разок-другой, а после бабке вернуть попытался.
— Я сам уж как-нибудь…
— Жуй, — велела она. — Коль и вправду посвататься к Станьке моей хочешь…
— Жевать?
— Жуй, — бабка моя нахмурилася. — Небось, женихов лишних не бывает. Буде с кого выбрать…
— Еще и выбирать… — Лойко корень за щеку сунул и скривился. — Не угодишь на вас, женщины…
— Угодишь, угодишь… только для того живым остаться надобно. Мертвые, оне к угождению не больно способны… спи давай, охальник… от бестолочь кудлатенькая. — И по волосам погладила. — Намаялся с такою-то роднею… А ты, Зослава, чего глядишь? Ложися на печь… тебе, чай, тоже силы надобны… на, пожуй…
— А вещи…
Спать хотелося.
Я ж тоже не железная, и истома тело ломить, да только как можно, когда…
— На, — бабка сунула корень в руку, — жуй. А с вещами мы со Станькою сладим…
Корень был ныне особенно гадостен на вкус.
Зато и сон принес глубокий.

ГЛАВА 56
О болотах и путях тайных, а также быстрой езде и коварных ворогах

Храпели кони. Суетилися люди, коих сделалося много, и не наших, барсуковых, но незнакомых. Бегали царевы писцы с досточками, за ними — подмастерья с огнем в шклянках, потому как впотьмах-то попробуй попиши, такого наворотишь, что семеро грамотных не разберут.
Стрельцы топтали снега.
И давешний некромант осип, матеряся… все как-то не по-евоному тела на подводы грузили.
— Да чтоб тебя! — он погрозил кому-то кулаком…
…Тут и возка подогнали.
А в него и меня усадили… сперва бабку мою да под белы рученьки… она-то хорошо вышла, даром что некромант полчаса возился, на стрельца морок вешая. А тот еще и ворчал, мол, дожил до седых волос, чтоб бабою побыть…
— Не похож. — Бабка моя себе крепко не по нраву пришлася. И так уж ходила, и этак, и себя за щеку ухватить попробовала, но была остановлена.
— Без тактильного контакта. — Некромант бабке пальцем погрозил.
— Чего?
— Руками не трожь! — рыкнул стрелец и юбки подобрал. Следом и молодший его помощничек, Станькою обряженный, поспешил… ну а там ужо и меня сделали.
Ох и вышла я… не ведаю… как-то оно… не привыкшая я, чтоб на себя глядеть. В зеркале — это одно, а вживую… стоить девка рослая, широкая в плечах. Такую хоть в плуг запрягай, вспашет полечко заместо кобылы и не взопреет, а кобылу опосля и на рученьках до хаты донесет.
Волос светел.
Бровь темна.
Коса толста и до пояса… коса-то мне понравилася, а девка… неужто я взаправду такая? Идеть вразвалочку, да за бок держится, за куделю… ну, то бишь за саблю, только куда девке с саблею ехать. А с куделею оно и можно.
— Вас стрельцами сделаю, — сказал некромант и руки размял. — Только… вы уж все равно постарайтесь… боком… эманации сильные очень… и образцы… я не сталкивался с подобным. Кто бы ни поднял их, он сильный маг.
— Это мы уже поняли.
— Не совсем. — Некромант усадил Арея на стул и голову ладонями сдавил. — Ты думаешь, что и ты сильный маг. Это верно. Я вижу твою ауру, только… ты никогда ведь не сталкивался с магией смерти. И не понимаешь, на что она способна.
— Объясни, раз уж есть минута.
Лицо Ареево в руках некроманта плыло.
Волос сделался короток.
Кожа — светла, да и веснушки на ней появились.
— Объяснить… если бы это было так просто. Ты берешь силу из воды и огня, земли и воздуха… мы — из живого. Из страха. Из боли. Из радости… из рождения и смерти. И эта сила иного свойства.
Пробились рыжеватые усишки над губою.
И сам Арей сделался ниже. Шире в плечах… одежда и та переменилася. Не куртка черная — но кафтан стрелецкий алый, правда, изрядно заношенный и с заплатой на руке.
— Некроманту не под силу остановить бурю. Или призвать дождь. Он не сможет устоять перед огненным шквалом…
— А это хорошо… — позевывая, сказал Лойко. И шею поскреб. Некромант же Арея с табурету спихнул и на оную табурету пальчиком указал.
— Хорошо… только некромант способен наслать моровое поветрие. Одарить черною язвой. Или гнилью, которая во мгновение ока тело разъест…
На макушке Лойко проклюнулася плешка, такая обильная да с корочками, с темными родимыми пятнами. И само лицо его скукожилося, сделалось рябым, что яйцо перепелиное.
— Это уже не очень хорошо.
Голос и тот стал гнусав.
— Некромант способен пройти в сны и вытащить из тела душу… или отравить ее. И человек иссохнет сам…
— Гадкое вы племя. — Лойко повел узеньким плечиком.
— А то…
— Может, еще скажешь, чем вас взять?
— Холодным железом. Ежели по шее, то самое верное средство… только до этой шеи добраться надо.
Из Ильи вышел стрелец худой, тощий, заморенный службою, да и с румянцем чахоточным на впалых щеках. Этакий и за своим бердышом, что за стеною, сховается.
Настал и мой черед.
Боязно было… не оттого, кого вылепять: морок — не шкура, снять легко, тому нас ужо учили. А вот что залезет некромант своими руками леденющими в голову, того я боялася крепко. Вона какие пальцы тонкие да ловкия, небось, самое оно этакими мысли чужие ловить.
— Значит, железом и по шее… универсальный рецепт, — хохотнул Лойко.
— Соли возьмите. И… если вдруг сыщется, то безымень-корень… — сказал сие некромантус с немалым сомнением, в чем его понимаю. Корень сей и я не видывала, редкий он зело, да не потому, что не растет безымень-трава… растет, вона, на Марьиной горе целыми кущами. Но корни она давала тонюсенькие, что волосочки детские. И пользы с их мало.
И редкая травиночка корнем пухла.
Поди сыщи такую, а коль сыщешь, то взять ее можно едино на Летнюю ночь, когда нечисть вся из-под земли лезет да хороводы водит.
Слово надо знать заветное.
Да не одно.
А как тянешь корень, сказывала бабка, то и верещит он голосочком дитячим и так жалостно, что разом сердце от боли рвется…
— Ходь сюды, плешивенький, — бабка пальчиком Лойко подманила. — Иди-ка ты к старостихе… снеси ей от меня платочек. Да попроси корня энтого… запомнил, как звать?
— Только в полную луну взятый быть должен! — крикнул вдогонку некромант.
— А ты, сынок, не учи ученых, без тебя разберутся… ты свое дело делай.
Хмыкнул только.
— Может, у вас и моранин лист сыщется?
— Может, и сыщется…
…а про тот лист я слыхала, будто растет он только на могилках, да не простых, а где человек без слова доброго в землицу лег, да и сам был темною силой меченный. Вот и мучится дух его, проклятый, не способный с телом расстаться, и травы мучит.
И родит земля черные, будто опаленные.
Такую только тронь, и сам прахом рассыплешься. Не каждому в руки дается моранин лист, а коль дастся, то и пролежит сто лет, и еще сто, отраву сохраняя.
— Интересно тут у вас…
Некромант от меня отступил и рученькою махнул, чтоб поднималася. Я и поднялась, бабка ж на мое место села, глаза прикрыла…
— Если вдруг и вправду сыщется этакая диковина, то все просто… щепотку в воду, да еще волос… волосы тут привезли, похоже, боярыни вашей. И заклятьице одно есть простенькое…
— Тьфу. — Бабка сплюнула. — Все-то у вас не по-людску… а коль не ее это волосы? И если невиновная она…
— Ну да… рядышком стояла…
— Может, и стояла. А скажи-ка, разумник. — Бабка поерзала, а некромант ее голову седенькую руками обнял. Все ж таки крохотная у меня… — Вашу братию только так проклясти можно? Аль еще как?
— И еще как. И по-всякому…
С бабки годы потекли, что вода с лица. И лицо это сделалося кругленьким, сдобненьким, с носом-пуговкой, с зелеными глазищами… девичье личико, парню с этаким тяжко.
— Да только почти любое проклятье снять можно… была бы сила.
— Сила, значит… а смертное?
От же ж… и с чего я решила, будто бы не разглядела бабка? Что я больше ее ведаю? Полгода в Акадэмии просидела и ужо возомнила себя лекаркою… тьфу.
— Смертное… — Некромант руки отряхнул и на бабку, которая ужо бабкой и не была, а была молодчиком пригожим лет самых юных, поглядел с интересом. — А смотря кем послано. Если обычным человеком, то, конечно, повозиться придется. А если у того, кто проклял, сила была, хоть капля… и если этой силой до богов докричался, тогда… тогда сложно. У смерти много путей, уважаемая. И мне ведомы далеко не все, а потому не стану врать. Может, и есть такой способ, только… чем сильней проклятье, тем больше силы надо, чтобы снять его.
— Ясно… ничего-то ты не ведаешь… ну да ладне, какие твои годы. — Бабка некроманта по плечику похлопала. — Иди-ка, сынок, кваску попей… и на ночь тут стать можешь, только скажи, чтоб печку протопили. Небось, вашие боятся?
— Не без того.
Квас он принял с благодарностью и пил шумно, отфыркиваясь. Пот отер… небось, этакая волшба ему крепко стоила.
— А я не пужливая. Переночуешь, как человек… отдохнешь. Только к корове не ходи, она у нас души нежное…
— Не пойду…
Тут и Лойко с корнем вернулся. Тетка-то верно поняла, нарезала тонюсенькими ломтиками да на шнурочки повесила.
— Только под одежду спрячь. — Некромант уже Станькою занялся. — А то будет помехи создавать. Уж извините, но мороки — не моя специализация…
Коней седлали стрельцы.
А что, добрые кони, даром что видом не зело хороши. Да только грудь широкая, ноги крепкие, этакие и по дороге пройдут, и по бездорожью. Арей сбрую самолично проверил, и подковы, и разве что в рот не залез, да и залез бы, когда б не время.
— Стань…
Станька осталася девкою, только в мужском платье, потому как седлом в ем сподручней. Да годочков прибавила, телом сделалась округла, дебела.
— Со мною сядет, — Лойко невестушку названую на конскую спину легко усадил, и сам следом взлетел, привстал на стременах. — Она леконькая…
Конек его косматый только фыркнул.
— А меня не трожь. — Бабка от Ареевой помощи отмахнулася. — Я, небось, в седле сидела, когда и мамки твоей на свете не было…
И ловко так вскочила, будто бы и вправду только и делала, что в седле сидела. Повернулась бочком, рукою поводья подобрала.
— Ну, чего посели?
— А и вправду? — Ильюшка на лошадь взбирался тяжко. На этакого глянешь, и сразу ясно — источила евоное нутро хвороба, вона, ни рученькою двинуть, ни ноженькою силов не осталось. Сел, сам длинный, коняшка под ним махонькая, ноги в стременах свисають, колени в стороны растопырилися.
Арей мне коня подвел.
А я… я кое-как всперлася. Не особливо изящно вышло, да и ловкости бабкиной во мне нетути. Я ж, коль и ездила, то в ночное с хлопцами. Аль до сенокосу… и просто так на конское широкой спине каталася. Так те покатушки подле дома были, по ровное улочке. И кони шли шагом, а ныне-то… ну да Божиня не попустит, глядишь, не свалюся.
— Коленями его сжимай. — Арей проверил стремена. — А за седло не цепляйся, будешь падать — не поможет…
— Божиня, — Лойко воздел очи к темнеющему небу, — за что мне такое наказание?
— Грешил много, боярин, — тоненьким голосочком отозвалася Станька.
— Ага… видать, очень много.
— Руки не растопыривай. Прижми локти… и поводьям не давай провисать. Вот так, подбери. А теперь легонько… я рядом буду…
Мне ж подумалося, что хороша б я была в степях. Азарки-то, слыхивала, с конями ловко управляются, а я… я не азарка. На том и успокоюся… За околицу вышли шагом, а там уж по дороженьке и рысью коней пустили. Тряско было. Сижу. Седло о задницу бьется, коняшка пофыркивает да башкою лобастой трясет.
И думать бы о сурьезном.
О том, что дорога нас ждет тяжкая, что опасность впереди смертельная, а я только и могу — про седло и задницу, которая к столицам этак и вовсе сотрется аль станет пляскатой. Куда с такою задницею девке? И еще про то, что в седле я что куль с мешком держуся…
С тракту, худо-бедно ровного, свернула бабка, да прямиком на снежное гладкое поле, прихваченное морозиком. И тут уж мне вовсе не до мыслей стало. Одно в голове — удержаться бы.
Небось, некогда меня по сугробам ловить.
И вцепилася в конскую гриву клещом.
Колени стиснула, как Арей учил, а все одно, коник скачет, я култыхаюся…
— Полегче, — Арей своего мерина попридержал. — Этак ты коня задушишь. Просто почувствуй, как он движется, и ты за ним.
Легко ему говорить, вона, сел, что приклеенный.
Почувствуй… да я на бревне склизком себя этакой неуклюдой не чувствовала. А тут… а бревно-то в последние седмицы ходить стало. Поначалу-то с его все и сыпалися, любит у нас Архип Полуэктович супрызы устраивать, значится… но ничего, поплавали в прудку, в водице студеной, враз ловкости прибавилося. Оно ж главное так идти, чтоб ноженьку ставить аккуратней, чтоб ноженькою этою бревно не сдвинулося. А коль сдвинется, то и следом за ним.
А ежель подумать, то спина у коняшки поширше того бревна.
И стремена есть.
И я глаза прикрыла. Может, оно не самое разумное, когда летишь по заснеженному полю, да только конь и без меня видит, куды ему ступать. А я этакою макарой, которая медитация почти, глядишь, и приноровлюся…
Ох, и тяжкое это дело…
А Милослава сказывала, что есть за дальним морем земли, где водятся люди, которые наполовину кони. Я еще тогда подумала, что такого супруга зело сподручно в хозяйстве иметь. И вспашет, ежели надо, и покосит, и сенцо сам свезет… на ярмарку опять же заглядение ездить. Впряжешь такого в возок, и пущай волочет. Его ж и погонять не надо.
Правда, после задумалася, как его прокормить. Одное дело, ежели сеном, а другое, когда он, как и нашие мужики, кашу мясную есть, только конячьими мисами… но не о том ныне, об другом. Не быть мне кентаврою, хотя ж… чую, как дышит коняшка моя.
И как мышца его под седлом гуляеть.
И как сердце ухает… тяженько ему, небось. Идеть, в снег по самое брюхо проваливается, да выскаквает…
— Ничего, — сказала я, по гриве потрепавши, — сейчас на тропки выйдем, там оно легчей будет.
Не ведаю уж, поверил мне конь аль просто пришлося, но вздохнул тяженько. И будто бы ровней пошел. Теперь-то я села, чуть назад откинувшися, как то Арей показал, и куды конь, туды и я.
Легчей, чем с бревном.
Конь-то салом для склизкости не смазанный.
К темноте добрались мы до Нового лесу, который новым был годочков этак сто тому, а может, и двести. Поговаривали, что прежде тут вовсе гущар древний стоял, да однажды не то молния его шибанула, не то цмок огнем дыхнул, да выгорел на пять ден пути. И болота тогда полыхали.
И поля.
И мало, что до Барсуков не дошло.
Потом-то мужики паленую землю чистили, корчевали старые пни, сеять пыталися, но не принялося. Будто проклятое место, ничегошеньки не родило. Вот и оставили его лесом. Потом-то ужо пробились сквозь землю тонюсенькие осины, затянуло страшные раны мхами да сухостойными ломкими травами. А по ним, что по коврам, лес пришел.
Вот лес туточки удался.
Сама в ем бывать люблю. Стоять вековечные сосны, переплелися ветвями, что подруженьки обнимаются. А по низу и орешничек, и малинка с ежевикою, и черничные поля. И травок всяких. А самое главное, что лес этот не дурного норову, такой не заведет путника, не заплутает, чтоб, наигравшись вдоволь, бросить к медвежьему логову. Туда и дети малые без опаски бегали. И ничего, возверталися.
Правда, ныне было тут темно.
И жутко.
Поскрипывали сосны. Торчали из-под снега хлысты орешнику.
Хрустело чегой-то под копытами.
Бабка спешилася.
— Тропка узкая, — сказала она, — и лучше, чтоб не соступать…
— Сиди, — велел Лойко Станьке и сам на снег спрыгнул, взял коня под уздцы. — Зося, ты за мной. Илья… Арей, ты замыкающим.
От же ж, раскомандовался. Да только не время спорить.
Я с коня еле слезла. От же ж… навроде и недалече отъехали, а все тело ломить, ноги и тые враскоряку. А жеребчик мой глядит, скалится желтыми зубами. Весело ему.
Бабка же моя слово молвила заветное, еще дедом даденое, и легла под ноги нам лунная дорожка.
— Интересно. — Ильюшка тотчас присел и пальцем потыкал. А чего тыкать? Хаживали мы по ней, крепкая. Правда, хаживали так, без коней, но мыслю, и их выдержит. Я на дорожку ступила.
Светла та.
Пролегла по сугробам, прокатилась лентою девичьей. И до самых, мыслю, до болот. Бабка шла по ней споро, и Лойко тянул кобылку соловую. Станька только в седло вцепилася, тоже, значится, ездить не умеет. В лунном свете ее личина будто бы прозрачною была. И ежель приглядеться, то по-за дебеловатою девкой проступало тоненькое Станькино обличье.
Я шла. И коник мой за мною. Умная скотинка оказалася, ступал аккуратне, что коза по ветке яблоневой… ой, того разу тетка Алевтина намаялася, сгоняя. И как коза на яблоню забралася? Никто не ведае, а поди ж ты…
Ильюшка идет и бормочет чегой-то.
Видать, крепко ему волшба бабкина глянулася, потом пристанет, чтоб она ему контура намалевала. А какой контур? Бабка-то в Акадэмиях не ученая, про структуру пространственную заклинаниев ведать не ведает, зато знает, что в лесах многих тропы есть тайные, лесовиком для собственных нужд заведенные. И что энтие тропы человек обыкновенный не увидит, хоть бы все глаза выглядел. Но если скажет в нужном месте правильное слово, то и откроется лесовикова тропа сама собою. Будет пряма и проста и выведет, куда надобно. Главное, чтоб хозяин не почуял. Крепко на такое самоуправство забидиться могет. И тогда пожелает человек, скажем, в Климуках, которые от Барсуков на версты три к заходу, очутиться, а выйдет и вовсе где-нибудь под столицею аль в степях азарских… нет, с лесовиками шутки плохи.
Но бабку они ведают.
И меня.
Даром, что ли, мы кажную весну в лес и пироги свежие носим, и сливки со сметанкою, и бусины стеклянные для лесавок, очень уж они до украшениев охочие. Ныне, правда, спят все…
Вывела тропа, как оно и думалося, прямиком к болоту.
И стоило Арееву коню соступить наземь, как мигом развеялася, будто ее и не было. От и стоим мы на опушке, снежком припорошенной, озираемся.
— Это получается… — Илья на звезды выперился, после вытащил из карману трубку свою хитрую, в которую левым глазом поглядел, после и правым. — Да быть того не может…
— Чего не может? — хитро спросила бабка.
— Получается, что мы у Морошковых топей…
— А то…
— Они ж в тридцати верстах к югу. Я по карте глядел!
— От и молодец. — Бабка Ильюшку похвалила от чистого сердца, крепко уважала она людев ученых. — Но налево поглянь. Вон они, твои топи.
Он и поглянул.
И повторил:
— Быть того не может…
А как не может, когда лежат топи, раскинулися полями заснеженными, спокойны да пристойны, как ведьма после отпевания. Но и ныне от них дурным веет.
— Если, конечно… феномен искажения пространства…
— Чего?
— Мы от силы четверть мили прошли…
— Так лесные тропы завсегда короче. — Бабка на болото глядела с прищуром. Топи она не любила, хотя и тут нам случалося бывать. А что делать, коль иные травы только на болотах и встретишь? Небось, сабельник в окнах-зевах селиться любит, да таких, которые на два-три роста человечьих, потому как на зимку корни низенько опускаются, под лед.
Еще лилея болотная.
Кровохлебка.
Да и много чего.
Наши-то сюда не заглядывали, оно и понятно, ежели обычною дорогой, то верно Ильюшка сказал — три десятка верст, а то и поболей выходит. Ко всему и народец болотный дурного норову, такой и шутки шутить любит, и сожрать не побрезгует.
— А до столицы так сможете? Мы ж тогда к утру и…
— Охолони. — Бабка пихнула Лойко кулачком. — На болотах свои тропы, а я их не ведаю. Не для людей они.
— А за болотом?
— Там леса уже иные. И хозяева в них. Коль без спросу сунемся, то до столицы твоей вовек не доедем. А спрашивать некого, потому как зима. Спять все.
— Ясно. — Лойко поскреб плешку. — Что ничего не ясно. Так что, мы дальше?
Бабка вздохнула.
— Не дело это, ночью на болото соваться, да… вам чем быстрей, тем оно лучше…
— Ваша правда. — Арей коня по морде погладил. — Шансов у нас немного…
…По болоту пойдем, напрямки. И Божиня поможе, то к утру до людей выйдем. Оно-то, может статься, люди нам не крепко и сподмогут, в Барсуках тоже при людях дело было, да вот… человек без надежды жить не способный.
Глядишь, и до столицы доберемся.
— Коней не гоните, — бабка вновь в седло вскочила, — туточки места… ненадежные.
Ох, верно сие сказано.
Лежат болота, раскинулись — сколь ни гляди, нема им ни конца, ни края. Снега одныя, из-под которых корявенькие сосенки торчат, а иные и не торчат, стоят горбами белыми. И кони идут неохотно, чуют, что нету под мерзлою корой земли, но есть багна.
Этакая разверзнется, проглотит и коня, и конника, и только вздохнет сытно…
Шли гуськом.
Напереди бабка. Она-то местные дорожки ведала, не один год по ним хаживала, как и я. Да только я ныне топи, знакомые до последнее сосенки, не узнавала.
Где кривая береза с соколиным гнездом наверху?
Или камень, не то вросший во мхи, не то выросший.
Где разбитое молнией бревно, что который уж год тонет, да все не потонет… топляк старый… или россыпь мелких озерец с острою осокой по краю? Все иначе…
Белым-бело.
Страшно.
И луна, что повисла низехонько, только тени плодит. Бабка вон тоже то и дело останавливается, озирается, да все одно ведет…
Мимо скованного льдом серого окна, по-за которым примерещилась мне злая болотникова харя. Мимо острой гряды, ныне на диво схожею со спящим змеем, и мимо березы, снегом облепленной, заиндевевшей.
На островках, которые гляделись снежными холмами, встали на отдых, нужен он был и коням, и людям. Огня не разводили, зато пирогов холодных и мясца пожевали в охотку. Запивали снегом, растапливая его, ледяной, во рту.
Там же коней на заводных сменили.
— Как ты? Держишься? — Лойко невестушке своей и флягу протянул с отваром, да только не взяла она. И бабка кивнула, мол, самому сгодится.
Больше и не заговаривали.
Как-то так уж вышло, что и без слов друг друга разумели, да и куда силы на слова тратить-то?
Кони и те чуяли, что место уж больно неладное, оттого и сами спешили на рысь перейти. За островком, как мне помнилося, самая багна и начиналася. В летку-то я бывала тут, ступала осторожне по зеленым полям, у самой сердце обмирало, чуя глыбину несказанную. И ходила под ногами земля, вздыхали мхи, кочки моховые, солнцем до белизны выпаленные, и те не гляделися надежным пристанищем.
Зато росли во мхах травки редкие, но дюже полезные.
Горькавка, которая от кашлю сухоткиного крепко помогает, и еще переломы с нею срастаются на раз… кровохлебка та ж, что, при слове грамотном, любую кровь остановит.
Ну и клюква.
На багне-то она самою крупною была, отборною, точно дразнилася.
Ныне клюква была снегами сокрытая, да и сами поля… и ничего-то не качалося, ничего не грозило расползтися. Крепкие были морозы, хорошую крышу поставили над домом трясинным.
Коник мой споткнулся, и как я в снег не полетела — не ведаю. Да только он, до сей минуты спокойненький, вдруг заплясал, затряс головою…
— Повод подбери. — Арей тотчас коня перехватил. — Волков чует.
— Где?
— А вон…
Показал, тут-то я и сама увидела. Летели по белому полю тени, стлалися призраками, будто и вправду сплетенные из света лунного да заклятья темного… и хорошо так шли. Напереди махонькая волчица, стало быть, она стаю держит. За нею — пара волков из тех, что посильней, а там ужо и прочие, молодняк, сеголетки…
— Подпусти ближе, — попросил Лойко, снимая с плеча колчан. Тетиву он накинул споро, сразу видать, что не в первый раз ему случалось лук в руки брать. Стрела легла, ровненькая, аккуратненькая, будто игрушечная.
— Думаешь, случайность?
У Ильюшки тоже лук имелся, только короткий, круглый, на азарскую манеру, этаким верхами стрелять сподручней.
— Не знаю, — Арей выцеливал волчицу, да только стая, почуяв, что не спешит уходить добыча, замедлила бег.
Волки чуяли людей.
И лошадей.
И гнал их голод, а держал страх. Случалось уже Корноухой встречаться с ядовитым болотным железом, что шкуру рвет, будто клыки, и раны оставляет тяжкие.
— Зима. Голодно им. — Бабка тронула конька пятками. — Будут у нас провожатые… умная, значится… опытная… прямо не полезет, но своего не упустит. Едьма, нечего тут… светает скоро.
Я на небо глянула и подивилася тому, до чего оно черно и непроглядно.
Светает?
Да еще и скоро… хорошо бы, нечисть свету дневного не любит.
— От же. — Лойко вновь на лошадь всперся, Станьку прижал. — Не бойся, они до нас не полезут… а если полезут, то мы их…
— Попридержи. — Илья ударил по ладони, на которой едва не расцвел алый цветок огня.
— Ты чего? Шуганули б, и все…
— Вот именно, что все… твою волшбу тут за десятки верст слышно будет.
Лойко матюкнулся, видать, об этом не подумал.
— Ну… тогда мы их стрелами. Колчаны полные, на всех хватит.
И так бодро произнес, что я почти поверила.
Хватит.
Да и рассвет если, то край болота виден. Надобно лишь пустошь мертвую минуть, а там ужо и потянется молоденький осинничек, перерастет в лес, а за лесом — и дорога ляжет под конские копыта. Доберемся до людей, передохнем часок-другой, коней сменим, и вновь в путь.
Коль к тракту выбраться успеем…
Не ведаю отчего, но в голове моей прочно угнездилася мысль, что ежель на тракт выберемся, то и спасенные будьма. Оно ж как, на тракте царевом людно и по зимнему времени, там и обозы, и сторожа, и найдется кому отпор дать…
Об этом я думала.
И сама ужо подгоняла уставшего своего конька, он и рад был трусить, то на бег перейдет, то на шаг, вздохнет и внове широкою рысью пойдет. Взопрел весь, дышит с перебоями.
Не запалить бы до часу.
Сменный-то на поводу идет легко, да только и ему тяжко, попрыгал он по снегу, а тут еще и волки.
Стая и вправду шла, что царева охрана. Ни ближей не подходила, ни отставала. Порой вовсе исчезала она за какой-нибудь грядою, да только вскорости и появлялась.
Волки и песню затянули было, заунывную, от которое и человеческое сердце колотится не переставаючи, чего уж про конские говорить. И понеслися б наши жеребчики, когда б волю им дали.
Не дали.
И волчья песнь стихла, когда впереди показалась та самая клятая пустошь.
Оно как было… нет, как оно на самом-то деле было, я ведать не ведаю, меня в те далекие времена и на свете-то не было, как и бабки моей, и ея бабки, а все ж помнят люди.
И болото это.
И деревеньку, которая на болоте стояла. Невелика она была, но и не мала, и жили люди вольные, ни царевой воле не подвластные, ни боярское. Оно-то, может, и охотников сыскалось бы деревеньку примучить, да поди, отыщи ее в топях. Местные-то с болотниками да кикиморами поладили, вот и открывались им с малолетства заветные тропы.
Вольны были ходить, куда пожелают.
Зверя разного брать, ягоды да грибы… и знатные охотники в той деревне жили. С иными-то пушниною торговали, медом лесным, ягодою, которую на зерно выменьвали.
Хорошо, говорят, жили.
И главное, что договор с болотным народом крепко блюли. Правда, про той договор сперва никто и не ведал, потому как тайным он был. Это уже опосля… сватали, значит, парни девок из сел иных. И выбирали таких, чтоб приданым небогатые, зато родней обильные, и чтобы не больно той родне надобны были. Платили за девок пушниною щедро.
Те и сами радые.
Кажной-то охота было в дом богатый попасть.
Вот и попадали.
И пропадали.
Нет, сперва-то жили они, как и водится, мужними женами, хозяйствие вели, деток рожали… кто первым мальчика приносил, той почет был да любовь, а вот ежели девка случалась, тогда-то и наряжали невесту для Болотного бога. Опаивали, розум дурманили и топили в ближайшей трясине.
Дите и вовсе на камне черном оставляли.
Те-то, которые пришлые да много пожившие, про все ведали, да не спешили упредить… то ли со страху, то ли к часу тому сама душа их болотом становилася, вот и боялись утратить богатствие свое. Но главное, что однажды пришла в село девка, которая навроде как замуж согласилася идти, да только не мужа искала, а сестрицу свою старшую, сгинувшую без вести.
Конечно, ничего-то ей не сказали.
Но девка не дурою оказалася, глядела и слухала, и нагляделась, наслышалась такого, что страх ее страшенный обуял и в страхе том она, брюхатая, сбегла от мужа и его родни ласковой. Чудом через болото прошла, да и разродилася дома до сроку.
Девочку принесла.
И сказывали, что за девочкою тою и за женкой беглою весь болотный люд явился. Сулили золото, ставили горшки открытые, до верху монетой полные, да не выдали беглянок сродственники, знать, хоть бедны были, да чтили заветы Божинины.
В доме заперлися.
Молилися разом, чуяли, как вышел за данью своею Болотный бог, но ему, вне болота, силы не было. От и ходил он, вздыхал, а ничего не смог сделать. А как рассвет наступил, то и вышло, что порушен был древний сговор, что без жертвы осталась багна, и на жертвенном камне кровь не пролилась.
Тогда-то и взревел Болотный бог со страшенною силой.
И на голос его поднялось болото. Вылезли топлецы да лоскотухи, вошли в деревню, стали людей хватать. Налетели кикиморы, наскочили криксы… и никому не было спасения от болотное нежити.
А после деревню и вовсе накрыло трясиной, будто волною речною.
Ни хаты не осталось, ни кола дворового.
С той поры и зовется пустошь клятою. И никому из роду людского, ежели хочет он живым остаться, неможно ступать на землю ту…
Бабка и не ступала.
И мне не велела. Сколько помню, обходили мы пустошь сию стороною, да дальнею дороженькой, хоть и гляделась она безопасною. Бережок, сосенки реденькие… и ныне вон торчат, ветвями качают… а ветра нет.
И не сосны это — березы белоснежные, огроменные, каковых тут нет и быть не может.
А меж березами видится серебристый тын.
— Люди? — Лойко лук опустил, а Ильюшка, напротив, поднял.
— Нельзя туда идти. — Бабка взяла левей.
— Но, может…
Виднелись хаты, низенькие, сваленные из огроменных вековых сосен, с крышами плоскими, на которых колосилась спелая пшеница.
— Лойко, голову включи… откуда здесь людям взяться?
А я видела их… вон детвора козла гоняет, аль он детвору. Главное, хохочут, скачут, дразнят бородатого, он же мекает и норовит поддеть кривым рогом, зацепить короткую рубашонку. И дети босоногенькие, за ними старуха приглядывает в красной нарядное одеже.
Баба коровенку доить присела, та, пусть и невелика, но крутобока, сонно жует траву…
— И одеты они как-то… не по сезону. — Арей обернулся, отыскал стаю взглядом.
Волки отстали.
Видели пустошь… и боялись.
Лошади нашие тоже неохотно шли, хоть и стороной, да близко было клятое место.
…мужик над лодкою присел, да не долбленою, какие у нас делали, а из шкур пошитою. Такая и легка будет, и сподручна, самое то в круглых болотных озерцах.
На бережку и сети сохли.
А над ними вялилася рыба на солнце…
…и чуяла я запах этой рыбы, а еще навоза и болота, которое в мороке этом ожило, задышало.
— Стороной идем. — Арей подъехал ближе и за повод мою лошадку перехватил. — И побыстрей… что-то мне не нравится такое погружение в морок…
Тот же расползался, и вот уже таяли снега, пробивались сквозь них белые венчики болотных первоцветов. Ветром протянуло по лицу, духмяным, весенним…
Хлебом свежеиспеченным.
И хлюпали конские копыта по мхам… а те норовили разъехаться.
— Твою ж…
Слева от Лойко поднялся пузырь болотного газу.
А бабкин конек заржал, замотал головою да и провалился по самую грудь.
— Не хочу вас пугать, — Ильюшка своего попридержал, — но сдается мне, что выбора нам не оставили.
И вправду, что слева, что справа расстилалась предательская зелень топей.
Бабку-то Илья с коня стащил. И самого вытянуть попробовал… а на помощь уже спешил мужик, тот, что лодку чинил… с топором спешил.
— Нельзя туда ходить! Разворачивайте коней… разворачивайте…
А и куда можно?
В деревню клятую?
Ох, до чего неохота была… но чуется, и вправду нет у нас выбора. А тут, глядишь, рассвет настанет, да и развеется морок. Правда, мужик с топором вовсе на морок не походил.
Пахло от него рыбьей требухою да потом ядреным. Он же пихал коней, махал рукой, спешно что-то объясняя, а на крик его и другие спешили. Ох, чую, добралися мы до людей раньше, чем думали… да только радости с этого никакой.

ГЛАВА 57
О проклятой деревне и предсказаниях

Коня-то всем миром вытянули.
Да к деревне повернули.
— Что ж это вы, люди добрые, да на болота полезли, дороги не ведаючи? — сокрушался давешний мужик. В повод конский он вцепился клещом, и, чую, коль хватило б у бабки окаянства конька пришпорить, не допустил бы этакого. Повис. Лег под копыта, да и с полдеревни положил бы…
Редкими были тут гости.
Оттого и встречали нас найлюбезнейше, едва ль не кланяючися, а уж глядели глазами… ох, жуть меня от этаких глазов пробирала. Вроде и человечьи, а вроде и нет, покатые, пустые, как у снулое рыбины. И пахнеть рыбою, оно-то и понятно, сушатся на ветру лещики с подлещиками, караси да ерши и прочая рыбья мелочь. Вялятся на солнце щуки, что махонькие, с ладошку, что огроменные, не щуки — бревна, мхом заросшие.
Драный кот давится рыбьими потрохами.
А бабы в преогромном котле, во дворе самого большого дома ставленном, ушицу, стало быть, варят. Всемером. Никогда не видала, чтоб всемером… тут и двоим хозяйкам на одное кухне сжиться тяжко, а чтобы так… верховодила косматая старуха с волосами белыми, с лицом смуглым да морщинистым. Нос ее крючковатый нависал над губами, а бровей будто бы и вовсе не было, зато глаза синие горели ярко.
На меня поглянула.
Усмехнулась, показав желтый кривой зуб, да и сплюнула прямо в котел.
— Старшая нашая, — сказал давешний мужик, назвавшийся Налимом. Оно и понятне, что прозвище, да, верно, не принято туточки было настоящие имена пришлым называть. — Старая Ольха…
В руках она сжимала резной черпак с длинною ручкой.
— Добро пожаловать, гости дорогие…
И голос ее по селу разнесся.
Тихо вдруг стало.
Так тихо, что слышно стало, как булькает в котле не то уха, не то все ж колдовское зелье. А из хаты уже спешил рыхлый мужик в полотняной рубахе. Он был бородат, космат, и в спутанных, что грива конская, волосах поблескивали серебряные да золотые чешуйки.
— Добрего вам дня, — мужик на бегу завязывал широкий, расшитый рыбами пояс. На грудях его висело ожерелье в семь рядов золотых монет. — Добрего вам дня…
Он едва не сверзся со ступеней, остановился у котла, глянув одним глазом в варево, да отвесил нам поклон до самое земли, ажно пальцами по траве мазнул.
А трава тут жирная, не на кажным лугу такую сыщешь.
— В хату прошу, в хату…
— Староста наш, — веско сказал Налим. — Сомыч…
Он не походил на сома, недоставало ему солидности в обличье, скорее уж был соменком дурным, губастеньким. И пыхтел, не то от жары, не то от весу, коего в ем было немало, не то от неясного беспокойствия. Главное, что бабку с лошади сам ссадил, к Станьке потянулся…
…и тут сообразила я, что неладно.
Пропали личины, некромантом сотворенные, и стала Станька сама собою, и бабка, и прочие, стало быть, тоже… только кони прежними осталися.
Коней-то Налим споро по местечковым хлопцам распихал, рученькою махнул, мол, уводите, те и сгинули.
— Не беспокойтеся, — молвил тем часом Сомыч, — у нас за всем догляд особый…
И глазом подмигнул.
Левым.
А правый недвижим остался, точно стеклянный.
— В дом идите. — Старая Ольха черпаком старосте погрозила, и тот согнулся в три погибели, подхватил под локоток меня, к Станьке потянулся, да Лойко первым успел, приобнял невестушку, а старосту взглядом одарил добрым-предобрым.
Правда, тот взгляду будто и не заметил.
В хате пахло рыбою, и сильней, нежели на улице. Да и то, запах был тухлый, смердючий. Бабка, вон, и руку подняла, рукавом от его заслоняясь. Лойко фыркнул, а я… сама не ведаю, как не сбегла.
В животе только заурчало.
И перед глазами поплыло все… очнулася уже на лавке, в красном углу. Лавка широкая, ковром застелена. Стол стоит, едва не ломится от снеди.
Тут и осетры с клюквяными глазами.
И белужьи спинки.
И щуки, грибами фаршированные.
Сами грибы… лепешки всякие…
А староста белорыбицу пальцами пухлыми разламывает да на нас глядит.
— Ешьте, — говорит, — гостейки дорогие… небось, оголодали с дороги-то…
— Спасибо, дядька Сомыч. — Арей на снедь глядит да усмехается. — Да не голодные мы…
Думала, обидится староста, но он лишь головою покачал.
— Тогда пейте… денек ныне жаркий. — И самолично кубок, квасом хмельным до краев наполненный, протягивает, да не Арею — мне. А у меня такая жажда приключилася, что гляжу на этот квас, и ажно зубы сводит. И чуется, что холоден он, сладок и с кислиночкою…
— Спасибо. — Арей руку с квасом отвел. — Но не хочется нам пить…
И схлынуло наваждение.
А от кваса все тою ж тухлою рыбой пахнуло, и так крепко, что рот рукою зажать пришлось.
— Что ж вы, гостейки, — староста усмехнулся и зубы показал, острые, закрученные, что у щуки, — не желаете хозяев уважить? Оно ж и обидеться можно…
— Коль хозяева обидчивы, разве ж в том есть вина гостей?
На ладони Ареевой вспыхнул огонек, и как-то от сразу полегчало. Раз магия есть, то и мы выживем… небось, Арей в одинку оную деревеньку с землею сровнять способный. А уж втроем… вчетвером… я ж, хоть и не великая магичка, а тоже кой-чего умею.
— Вот оно, значится, как. — Староста квасок пил, медленно, смакуючи, а то и дразняся. Жажда вновь накатила, да только намороченная, и справилася я с нею сама, без Ареевой помощи. — Магики… давненько в наших краях магиков не случалось.
И руку об руку потирает.
Довольный, стало быть.
А с чего довольный, того я не ведаю. И не думаю, что ведать желаю, потому как мнится, не будет с этого довольства нам никакой пользы, а только вред один. Староста же квасок допил, пальцы жирные о бороду вытер и в меня взглядом вперился.
— А раз магики, — глаза ныне оба стеклянные, дутые, этакие чучелам делают, и то не всем, а которым поплоше, — то будем с вами говорить, как оно есть…
И вновь губы облизал.
И главное, смотрит на меня, и так мне с того неудобственно, что, будь воля моя, под лавку б сховалася. Но так только к Арею ближей присела.
С Ареем оно всяк спокойней.
— Завернули вы, магики, туда, откудова без помощи не выберетеся. Тут же ж как, болота окрест. Сойдете чуть с тропы, и поминай как звали… а тропочки узенькие, махонькие… и закрученные такие, что чужакам и не объяснить… наши-то вешки ставят, да сами разумеете, что дело сие тайное… первому встречному о таком не рассказывают.
Сидит староста да бороду косматую оглаживает.
— А раз так, то не выбраться вам без нашее помощи…
И замолчал.
— Чего ты хочешь?
Арей локти на стол поставил, наклонился, точно желая старосту забодать. Оно ж, может, коль роги были б, и забодал бы, но и без рогов вышло так, что староста улыбаться перестал.
— Так это… добрый господине… не серчайте, коли чего не так… я человек простой и по-хитрому не умею… мы туточки магиков давненько не видывали… и вовсе людей не видывали… никто к нам не забредает, никто…
— Девок оставьте…
Голос у Старой Ольхи ныне сделался скрипуч, немощен, и сама она шла, опираясь на клюку, подволакивая ноги. И гляделася такою трухлявой, что дунь посильней, и рассыпется пеплом. Да только не поверила я этой слабости, помнила и взгляд ее ясный, и то, как споро она с костяным черпаком управлялася.
— Бабушка, — староста вскочил и, подхвативши старуху под локотки, на лавку усадил. Подпихнул с обеих сторон подушки, чтоб сиделося сподручней, — что ж вы гостей наших путаете…
— Пуганые они, не видишь разве? — отмахнулася старуха. — Выведу вас… куда хотите, туда и выведу, хоть к самому цареву терему, а то и в покои могу…
И как-то разом поверилося, что и вправду сумеет Ольха, коль понадобится, то и к терему, и в Акадэмию, и к краю мира, с которого плюнуть в мировую бездну можно…
— Подумайте, касатики. — Она ныне глядела не на Арея, но на Илью, и тот хмурился, плечи расправлял, да все одно гляделся несерьезным. — Дело-то у вас ныне государственной важности…
Она подхватила желтым когтем белужью икру и палец в рот сунула, посмоктала да выплюнула.
— Дело тайное, непростое… за такими делами многие головы летять… а порою и смута приключается. — Ольха прикрыла глаза, да только мнилося мне, что видит она все и сквозь пергаментные, иссеченные морщинами веки. — Хотите, скажу, что случится, коль не дойдете вы?
— Нет.
— Обоз тот, который в деревне своей бросили, сгинет меж Новоельнею и Калинковичами, там леса густые, снега глубокие. И с того обозу уцелеет лишь один человечек, который и расскажет, как напали на боярскую усадьбу лихие люди, как повырезали всех… и боярыню с ея сыночком любым… и еще в Барсуки наведаться хотели, да только поспели царские стрельцы…
— Не поверят.
— Может, да только пока проверять будут… туда путь, обратне… и магики поедут не из последних, а те, что в Акадэмии останутся…
Она и вправду говорила, что видела. И от каждого слова страшно становилося.
— …разве всем им верить можно? Вот и случится беда-несчастие… погибнуть ваши царевичи… да и вы, касатики… некому упредить царицу будет об опасности… там, глядишь, и у нее, сердешное, от этаких известий душенька треснет да и вытечет вся. А телу без души жизни не будет…
Ольха сунула палец в икру, поковыряла, и на миг почудилося мне, что вовсе это не икра, а яйцы мушиные, до того мерзотно сделалося, не ведаю, как не опозорила всех.
— Царь же давно здоровьем слаб, отойдет на радость многим. И посядут бояре судить да рядить, кому на царствие идти… конечно, не срядятся, потому как кажному охота буде на трон сести. Смута начнется… а там и азары подоспеют. Оне-то в силе… поведет их словом кагана молодой Кеншо-авар… и захлестнет волна азарская Росское царствие, умоет кровью людей простых. Многие тогда в землю полягут, а еще больше — в полон уйдут. Исчезнут вовсе земли росские, но станут азарскою вотчиною… вот что случится.
Она глаза открыла.
Пустые.
Черные.
И будто бы сама ноченька скрозь них на меня глядит, спрашивает, на что я готова за ради земли родное? Остаться в клятой деревне?
— Я же вас выведу тропами летними, заговоренными. К утрецу у столицы будете. Голубей пошлете, упредите обозников… да и все переменится. Две девки — разве высокая цена за спасение всех земель Росских?
У кого спросила?
Ильюшка голову повесил. Лойко тож в кружку пустую глядит, будто выглядывает, правду ли Ольха поведала. И хочется ей верить, и не хочется.
И страшно.
— Нет, — сказал Арей, поднимаясь.
— Ты чужак, — Ольха усмехнулась, — не тебе решать…
— Нет. — Лойко покачал головой и Станьку приобнял. — Не бойся, мышка, никому я тебя не отдам… обещал ведь…
— Нет, — тихо произнес Илья. — Спасибо, бабушка, что позволили нам за полог заглянуть, только… матушка моя, пусть продлятся дни ее, заповедывала мне черными путями ходить. Не приведут они, говаривала, туда, куда надобно, а ежели и приведут, то не на счастие.
Думала я, теперь-то уж точно разозлится старуха, а она с лавочки поднялась, с кряхтением, тяжко, да только старосту, что помогать кинулся, рученькою остановила. Обошла Старая Ольха и скамью, и стол праздничный, передо мною остановилася.
И вот диво, она мне и до плеча-то не достанет, а глядит… будто бы сверху вниз глядит, как давече глядела царица.
— А ты, девка, что скажешь? — И в глазах ее ярких видится мне все сказанное.
Вот обоз ползет по лесной дороге, и дремлет на облучке некромант. Притомился, бедолага, что с упокойниками, что с нами… дремлет и не чует, как просыпается нечто, то самое, чему имени я не ведаю.
Как выползает оно, расстилается туманом под копыта конские. Голодно. Изранено. Зло. И кони упрямятся, им неохота ступать на этакую дорогу. Да только старшой не привык к пустым страхам, он привстает на стременах да в лес пялится, долго пялится, до самое рези в глазах.
И ничего не видит.
То, безымянное, умеет таиться, пусть и тяжко ему.
Оно посылает некроманту сон, муторный да глубокий, а потому сам он, покосившись набок, валится в телегу, к покойникам. А возница, оглянувшись, поспешне отворачивается.
Слишком он боится некроманта, чтобы помочь.
Да и нужна ли помощь?
Спит человек, а что с покойниками, так то выучка такая… может, с покойниками некроманту и уютней. И старшой чует неладное, да не поймет, где неладно, головою качает.
Поднял бы мага, да…
Не велено трогать. Не в его праве… и неужто, ежели б и вправду опасность была б, то уснул бы? Хоть и богопротивное занятие себе некромант выбрал, а все не дурак…
Старшой поднимает руку.
И стрельцы, встрепенувшись — их тоже дрема коснулась самым краем — потянулись к лукам. Тетивы накинули, стали тесней друг к дружке… этак им никакая опасность не страшна. Да и что за тревога? Лес вот вокруг, звонкий прозрачный осинник. Такой наскрозь видать. И был бы в том лесе ворог…
Знать, мнится старшому.
И тот, матюкнувшись, — майся предчувствием аль нет, а ехать все одно надобно, — первым ступил на тропу. Конь его верный споткнулся да выпростался… и иные кони… а лес стоял.
Лес видели многие.
И что, что светел осинник, зато уж воронье слетелось. Воронью по зиме голодно… вот и посели по веткам. Ждут. Ворон — птица непростая, Мораной меченая…
Глядят.
И то, которое безымянное, тоже ждет. Оно неразумно, но подвластно чужой воле, и та воля заставляет его сдерживать голод…
…еще немного.
…пока копыта последнего коня не ступят на снежный ковер. А после воля ослабла, и тварь, дикая, древняя, ошалелая от долгого сна, недавнее сечи и голода, очнулась…
И некромант с нею.
Он успел вскочить с немым криком — разве человек способен на такое? — вскинуть руки… и все… взметнулись снега, будто сама Метелица ступила на землю за кровавою данью…
Кто-то плакал.
Лошади ржали.
А после все стихло… и то, насытившееся — сытость сия недолгою будет, — поднялось. Оно было и снегом, и туманом болотным.
И отяжелевшею от воды тучей.
Оно глядело на меня глазами Старое Ольхи…
…А где-то далеко шелестели вороньи крыла.
— Не отворачивайся, девонька, гляди уж… хорошо гляди…
Гляжу.
И вижу, как выходим мы из болота… а навстречу уже летят конники в кованых личинах. И стрелы свистят, поют… разлетаются о щит мой, который я выставить успела.
Да только поздно.
Спотыкается бабкина коняшка.
И сама бабка кубарем летит под куст… и не встает. Куда ей, со стрелою-то…
— Отдайте девку, — от голоса этого с сосен опадает снежная пыль, летит, серебрится в лунном свете, — и смерть ваша будет быстрой.
— Самим нужна… — отвечает Лойко и с коня спрыгивает.
Оно и верно… на бегу не особо повоюешь.
— Вы сами того желали…
…Тот, кто это сказал, сам не пойдет. Он не привык воевать, верно, умеет, но… к чему тратиться, когда есть иные пути…
…я не вижу его лица.
…я так хочу увидеть, но перед глазами стоит лишь личина кованая. Черное железо, серебряный узор. И личина мертва, а мне все одно за нею усмешка видится.
Человек в личине свистит.
Тонкий звук.
Мерзостный. И Арей затыкает уши, а люди не слышат… зато слышит то, другое… и на голос хозяина тварь отзывается.
Она ползет.
Пугает.
Выпускает из снежной утробы иглы прозрачные, будто зубы… и зубами этими раздирает коня, которому не повезло на пути ее попасть… он визжит и все одно живет, с содранною шкурой, с нутром, вывернутым наружу.
И тихо плачет Станька.
— Не бойся, Мышка-малышка. — Лойко задвигает ее за спину. — Я ж обещал, что не дам в обиду…
Мой щит пропускает Ильюшкину стрелу… и две… и полдюжины, тварь жрет их.
А следом — огневика, сотворенного Ареем… и магия ей по вкусу, она урчит, рассыпаясь колючим снегом. Я же понимаю — не одолеем…
Тварь наваливается на щит…
Наверное, я все ж отвела взгляд, если не увидела всего.
…вот падает на снег Илья, кровь у него горлом идет.
…вот корчится Лойко, пытаясь уползти, заползти на Станьку, даже теперь прикрыть ее, невесту названную… а щит рассыпается осколками.
…и вспыхивает ярко человек.
Не человек — костер.
Предвечное пламя азар не отказалось от своего потомка… он горит, а с ним полыхает и тварь. Никогда не видела горящего снега… и я тянусь к Арею, зная, что не хватит у него сил…
Стрела падает с неба.
Граненый наконечник, охвостье из перьев гусиных… я вижу ее ясно-ясно, и ничего не могу сделать… и бегу, падаю, кажется… для меня снег мягкий.
Кричу.
А крика нет. В той яви, которую показала мне бабка Ольха, меня лишили голоса.
Стрела пробивает Арею грудь… и он, вместо того чтобы погаснуть, вспыхивает ярче, будто пламя нутряное наружу выпустили…
…а всадники уже летят навстречу.
И тот, который в личине, взмахивает мечом… он зол, не для того он звал тварь, чтобы теперь просто потерять ее…
…и клинок обрушивается на пламенеющего человека…
По спине Лойко стучат копыта, и кто-то походя, вымещая ярость, бьет копьем. Бьет с силой, такой, что удар пронзает обоих…
…Илья пытается встать, но голову его раскалывает шерстопер…
Старуха же Ольха отворачивается, не позволяя доглядеть.
И утирает глаза рукавом.
А после вновь раскрывает. Я не хочу в них глядеть. Однако же гляжуся.
…царица слушает человечка в мятое одеже…
…и с кем-то спорит…
…царица желает забрать сынов, какие остались, спрятать их… но разве можно прятаться вечно? Их ведь хорошо учили. И люди, и сама жизнь. Неужто не справятся?
Не справляются.
Черный мор приходит в столицу.
С южных ворот, с ветром северным, да не крысу заседлавши, как то водится… оно и верно, зачарованные стены столицы не пустили бы ни крысу, ни бродягу нищего, ни купца заморского… стены-то крепкие, высокие.
Стража на воротах сплошь с амулетами.
Да и люд, что тайными тропами ведает, не всякого ими поведет…
Но не тропою пришла болезнь, въехала на шелковом шарфе боярыни Горданы, баловницы да дочери любимое, которая ни в чем отказу не ведала. И разве подступится к такой стража?
Кинет им боярыня монетку за старание…
И шарфик свой поправит.
Шарфик этот ей дорог сердечно, пальчики тонкие его то гладят, то теребят. И вздыхает Гордана, розовеет, вспоминая о том, кем дарен он был.
Кем?
А болезнь уже перстями повисает на пальцах белых.
Обвивает запястья точеные.
Пробует шелковую кожу… на третий день по прибытию ей занеможется, но не пойдет Гордана к целителям. Сама себя лечить станет… да и что лечить, коль просто дни такие, женские… и не сказать, чтоб вовсе ей дурно было… нет, не настолько, чтоб не исполнить просьбу любого.
Она не ведает, зачем он о том просил, но…
…Гордана горит в огне.
…а следом падает Еська. Он не желает умирать, упрямится… он бредит, зовет… а кого — не понять… и некому жажду утолить.
Гремит колокол.
И ворота Акадэмии закрываются, чтоб не выпустить болезню в люди… та же, получив свободу, гуляет. Ходит по коридорам Черная Жница, машет серпом, собирает жизни в корзину бездонную.
Винные или нет…
Знатные да простые… никого не останется…
…хрипит, кашляет кровью Архип Полуэктович. Нонешний мор таков, что не способны одолеть его чары… и ложится, засыпает вечным сном Люциана Береславовна…
Миг не доглядела.
…миг — это много аль мало?
— Погоди! — я сама уже тянусь к старухе, впиваюсь в плечи ее тощие. — Покажи…
Она смеется и показывает.
Царя, который отходит… царицу… и вовсе не болезнь ее свела в могилу, яд хитрый… Кирея, что воет, баюкая на руках ту, которая и вправду хорошей бы женой ему стала… а после ложится рядом с нею и вспыхивает костром погребальным.
…вижу бояр, что рядятся, а после идут друг на друга с кулаками… стрельцов, которые клялись в верности, но ныне верность их никому не нужна.
…кровь в палатах царских.
…кровь на камнях пустоши, где сошлись боярские дружины…
…кровь на тугих пшеничных колосьях, которые ложатся под копыта азарское конницы… вижу ее, многолюдную, дикую, что река в половодье.
Вылетела.
Затопила огнем, закрутила железом… и сквозь дым слышатся мне крики людей, которым в этой стремнине суждено погибнуть…
— Ну что, красавица, нагляделась? — Старуха смежила веки.
— Нагляделась, — отвечаю. И кланяюсь до самое земли. — Спасибо вам, бабушка, за ласку… и за то, что путь этот показали.
А у самой-то колени дрожат.
— За тобою выбор, девка… останешься с нами, выведу их к палатам царским…
— Зослава!
Я Арея за руку взяла.
Живой.
Чудо, что живой… и не сгорел… и если хватит у меня духу в проклятой деревне остаться, то и живым останется… или…
Мне решать.
Только мне и никому кроме… бабка и та молчит, глаза прячет. Видела ли? Иль ей и видеть не надобно, помнит она, что такое смута да как азары по земле росской ходили… и надо бы остаться.
Умру?
Пусть так. Что есть одна смерть по сравнению со многими? И страшно… и противно… а все одно мой это путь.
— Спасибо, — а у самой губы мертвые, — вам за ласку, люди добрые… да только и мне матушка сказывала, что не бывает легких дорог. Как не бывает такого, чтоб от своей судьбы человек откупился. И коль суждено нам… уйти…
Не могу сказать про смерть.
Оно ж мнится, что за спиною она стоит, слушает.
— То и пусть будет оно так…
— Не останешься, значит? — с усмешкой произнесла старуха.
— Нет…
И стыдно.
Выходит, что струсила я… могла бы спасти всех, а… или не могла? Отчего она мне один путь показала? Не потому ли, что не существует иного…
— Пусть будет по-твоему, девка… — старуха Ольха рукавом взмахнула.
И сгинула.
А с нею — и стол, и скамьи, и староста… и дом евоный… и все дома… и лето… стоим мы посеред пустоши, озираемся.
— И что это было? — спросил Лойко.

ГЛАВА 58
Об извилистых путях судьбы

Арей зачерпнул горсть снега и лицо отер.
Огляделся.
И я огляделася.
Пустошь, как она и есть, лысая, что бесова пятка. Только по краешку самому торчат реденькие осиночки, а за ними болото лежит, да не то, летнее, в зеленые колеры ряженое, а зимнее.
Бродят по снегу лошади.
Валяется одежа нашая… и Лойко первым тулуп подхватил, на плечи Станькины набросил.
— На от, а то околеешь, — проворчал. — И шапку не забудь.
— Ба…
— Чего я? — Бабка прежнюю личину не примерила, да и с прочих сползли они, выставляя нашу прежнюю суть. — Сама выбрала…
— И что теперь?
— А я откедова знаю…
У меня ж в ушах смех стоял. Будто бы туточки она была, Старая Ольха, рядышком… попросись — и воротимся в клятую деревеньку. И попотчуют нас от души, правда, душа та гнилой будет. Но зато живы останемся, как есть живы… и не только мы.
И гляжу я… на небо гляжу, которое седины набралось.
На людей.
И стыдно, и страшно, потому как выбором своим я точно их сгубила. Побоялась, выходит. Там-то решение мое верным представлялося, а ныне… вот Станька носом хлюпает.
За что ее?
Или бабку мою, живую, а сколько той жизни осталось? На полволоска?
— Вы… ба, может, вы со Станькою назад повернете? — Я тулуп на плечи накинула, да все одно теплей не стало. Колотило меня, и так, что зуб на зуб не попадал. — Ежели потихоньку, то доберетеся до Барсуков…
— Поздно уже, — покачал головой Лойко. — Волки тут.
Оне и вправду кружили, к пустоши не смея подобраться, но двоих всадников за добычу сочтут.
— А ты проводи.
Лихая надежда… глядишь, и вправду останется живым.
— Ты, — Ильюшка старательно тер снегом руки, пусть и сделалась шкура красна, что у раков свежесваренных, — расскажи лучше, что видела.
От, легко сказать…
— Видела, — говорю, — как умрем… и те, обозники… и мы… а потом…
— Погоди. — Илья руки отряхнул. — Присядь, Зослава… и давай так, рассказывать оно долго, но есть одна штука… миска нужна, чем пошире… и вода.
Миску из сумы достали, уж не ведаю, как бабка ее туда запихнула, а все к делу пришлося. Воду топили руками, спешне, деловито, будто не было занятия иного. Лойко из фляги своей льнуть хотел, но бабка не дала.
— Чистая вода должна быть.
— Именно, — подтвердил Илья. — А теперь, Зослава, возьми миску в руки… вот так. Закрой глаза. Не бойся, будет немного неприятно.
Ага, будто голову в клещи сунула, но ничего, я потерплю.
— А теперь вспоминай. — Голос Ильи доносился издали, и был он таков, что не посмела я ослушаться. Вспомнила.
И вспомнилось легко.
Каждое мгновеньице… и кровь на снегу… и стрелы… лучники… человек в личине… тварь неназываемая… воспоминания лились, а клещи только сильней голову стискивали. И уже больно было, да терпела я, губу вон прикусила, чтобы не закричать.
…вернись, вернись… не обидим…
Шелестели осины.
И за ними виделась мне полупрозрачная фигура Старой Ольхи… манила она меня, обещала… выведет, болотными тропами, летом иным, с которым нонешняя зима не повстречается. А значит, не заступит дорогу и тот, кто…
…боль стала резкою.
— Илья, твою ж…
Земля из-под спины вывернулася, а холодом в лицо льнуло, и не холодом — водою студеною. Открыла глаза, лежу, дыхаю, пялюся на небо, в руках миска, и тую миску я стиснула так, что пальцев не чую.
— Извини, я сейчас…
Голос далекий, а клещи голову стиснули, давять. Этак если и дальше будет, то раздавят, что орех. У нас дед Васюк как-то с крыши сверзся, полез конька править. Упрямый был, ему баба евоная казала, чтоб погодил до вечера, когда сыны с покосу придут, так нет же ж, вперся. А после и сверзся. И вышло, что на редкость неудачне, об камень головою, та и треснула…
Ох и было вою.
А моя и без камня.
— Если ты…
— Да не мешайся, сейчас распутаю… вот сейчас… Лойко, дай ей хлебануть.
К губам флягу прижали, леденющую! Хоть бы подумал, ирод, обернуть чем! А то ж языка приморожу, буду опосля шепелявить… но клещи исчезли, и тяжесть, и дышать смоглося.
И пить.
Пила я жадно, будто до того ден пять воды не видывала.
Меня ж под ручки подхватили.
Усадили.
Арей рядом присел, за руки держит, не то чтоб не упала, не то миску отобрать пытается. Я б ее отдала, да пальцы не разгибаются.
— Ну, Ильюшка…
— А что я? — Голос Ильи звучал виновато. — Я не хотел…
— Ты его вообще пробовал?
— Пробовал… только недолго, секунд пару… ну, чтоб понять, что действует.
Слышала я вроде и все, да только понимала через слово.
— Ментальная магия такого уровня… компенсация… поддержка ауры… выберемся, я тебе нос сломаю.
— Если выберемся, — спокойно согласился Илья, — то ломай. Зослава, ты глаза закрой и попробуй дыхание выровнять.
— Советчик, чтоб тебя…
— Я как лучше хотел!
Глаза я закрыла. И открыла.
Ох и кружит… будто мошкара роится, и такая наглючая, от которой в голове моей гудение приключается, с этого гудения я и не слышу, об чем лаются…
— …выше достоверность…
— Уж с достоверностью ты, братец, угадал. — Это Лойко, притихший какой-то, пришибленный. — Знаешь, я б, наверное, и без достоверности согласился бы…
Я все ж пальцы разжала, и миска выпала на снег.
— И что делать будем? — Теперь я могла разглядеть смутные фигуры, будто бы в тумане все. Станька, к бабке прижавшаяся… Ильюшка сгорбленный.
Лойко.
— Хороший вопрос. — Лойко себя по плечам хлопнул. — Может, и вправду назад повернем?
— Не получится, если нас ждут, то устроят охоту, — сказал Ильюшка, он стоял, покачиваясь вперед-назад, так он завсегда делал, думаючи. — Если отринуть сам факт грядущей смерти, который вовсе не явлется непреложным фактом, но лишь его вероятностью…
— Чего?
— Лойко, — Ильюшка отмахнулся, — не сбивай с мысли. Мы получили преимущество.
— Это ж какое?
— Присядь. Мы знаем, что будет. Точнее, что скорее всего будет. Однако, если разобрать сам эпизод на элементы, то получим ряд ключевых точек, устранение которых позволит нам избежать гибели… то есть даст шанс избежать.
Илья замолчал, застыл ледяною фигурой.
— Я… — говорить было тяжко, язык не ворочался. — Я могу вернуться… она тут… зовет.
— Мы слышали, — отмахнулся Илья. — И не хочу тебя разочаровывать, но в твоем самопожертвовании смысла не будет никакого.
Я только вздохнула, а Ильюшка мягко так, как дитю, сказал.
— Ты просто невнимательно ее слушала. Она выведет нас… летними тропами… и верю, что до царских палат доведет… только это будут палаты времен ее лета. Понимаешь?
— От холера! — Лойко добавил пару слов покрепче, но осекся. — Не слушай, Мышка, это нехорошие слова… и не хлюпай носом. Слышала, что Умник наш сказал…
…летние тропы.
…то лето, которое случилось однажды много годочков тому…
…которое осталось на Пустоши проклятьем и памятью…
…и разве обманывала нас Старая Ольха? Доведет. Выведет… и не доберутся до нас всадники в личинах, только… все одно ведь сгинем, как и не бывало.
Я, дурища, и не поняла.
А Ильюшка вот сообразил, глядишь, и ныне сообразит…
— Если на краю болота засада, то прорываться наскоком смысла нет. Арей, у тебя еще вестники остались?
— Один.
— Запускай… надо упредить обозников. Судя по видению, до них только завтра доберутся. Тварь будет голодной, потому что ты ее потреплешь… заодно попроси связи, у Марека должна быть… пусть доложит обстановку… отдельно — про Гордану. Влипла, дура… и сам пусть постережется, похоже, в обозе есть чужаки… коль знают, где встречать, то свои ж след кинули.
Илья сковырнул сапогом снег.
— Попробуем взять ублюдка в клещи… тут в Бельцуках, недалече, две сотни квартируют, а при них — магики штатные… и не из последних, если память не подводит. Хорошо бы им весточку дать…
— Думаешь, не перехватят?
— Они знают, где нас ждать. И ждут… и не знают, что нам тут вдруг повезло…
Лойко только хмыкнул и шею потер. А я согласилась — сомнительное сие везение, свою смерть видеть. Арей же вытащил низку с бусами и, сняв одну, сел на снег, ноги скрестил.
Он сидел долго, дольше, чем в прошлый раз.
И я уж испужалась, что не выйдет ничегошеньки, когда помеж пальцев евоных потек черный дым. Дым сплелся в птицу, не то ворона, не то галку огроменную клювастую. Та же только крылом по снегу мазнула, поднялась.
— А теперь, — Ильюшка потянулся, — предлагаю поспать, если у вас, уважаемая, еще сохранился тот чудо-корень… силы нам понадобятся.
Бабка молча в торбу полезла. Корня она взяла, да и не одного. Раздала всем по кусочку и Лойко по голове погладила.
— Бедовый ты хлопец, но… коль живы будем, не стану вам мешаться.
От же ж…
Коней стреножили. Попоны на снегу постлали, все не на голом спать. Подумалося, что этак и простудиться недолго, а после — что ноне нам не простуды бояться. Полегли разом, тесненько, теплом деляся, и вышло, что Лойко невестушку свою обнял, а я подле Арея очутилася.
Лицом к лицу.
— Не умирай, — попросила, хотя ж не в его воле это.
— Не умру.
Пустые слова, но как же мне стало легко… не умрет, конечно, не умрет… и глядишь, сплетет еще Божиня нашие судьбы, совьет из них одну ниточку, да крепкую, которая и после смерти не разорвется.
— Смотри, ты обещал…
…нонешний сон был черен.
И в черноте этой шелестели осины, будто звали, да не способны были дозваться. Обещали… а что — не разобрать. Да и не хочу. Я чуяла, как утекает время, и вправду песок, и песчинки-мгновенья гладят пальцы. Горько от того, и еще горше, что не в силах моих ничего переменить.
…или…
…если прав Илья…
…щит надобно развернуть раньше…
…да двойным сделать, чтоб не сразу треснул… и тогда, глядишь, будет минута-другая… а там, коль повезет, то и подмога подоспеет. Надобно верить, что подоспеет, без веры не сдюжим… а мы должны… ибо как иначе-то… иначе нельзя… люди погибнут.
Много людей.
Я открыла глаза, когда завыли волки. Глухо так, будто отходную выводя.
— Ну вот, — Ильюшка смачно потянулся. — Да здравствует новый день…
Солнце и вправду показалось над болотом.
Только мне от того радостно не было.

ГЛАВА 59,
где будущее становится настоящим, а потом и прошлым

Сколько веревке ни виться, а до петли рано иль поздно доберешься. Сие не моя мудрость, не бабкина, но людей лихих, которых иным, приличным, слухать не след. Да только, подслушанное ли невзначай, оброненное кем-то, привязалось изреченьице, и так, что не скинешь.
Вот и вилась дорога.
Ложилась по полотнам болота.
И петлею в ней, неминуемою, гляделся далекий пока лес.
Шли мы… а от как на смерть и шли. Коней заводных отпустили, поелику некогда буде с ними возиться. То Илья сказал, и перечить ему не стали.
Умен барин.
И говорить умеет так, что слухают.
Быть бы ему воеводою аль главным над царевыми стрельцами, но не попустят, упомнят батюшкины грехи. И ведает о том Илья. Лицо сухое сделалося, строгое. Не лицо даже — маска.
Лойко вот, напротив, песенку развеселую насвистывает, да только Станьку к бабке пересадил.
И в самый конец их и меня поставили.
Нечего бабам под ногами крутиться. Я сидела в седле ровно, как умела, а за нонешнюю ночку умения прибавилося. И плела… щит свой плела, да нити силы тянула потолще, чтоб крепче стал. И тянулися они медленно, и все мнилося — не поспею. Даже когда поспела, когда свернула заклятье клубочком, как то Арей показал, и за другое взялася — щитов мало не будет, а больше ничего-то я не умею, — все одно боялась…
…и помереть.
…и выжить, когда оне мертвыми будут.
…и ошибиться, потому как верно Илья сказал, что легче упредить удар, о котором ведаешь.
И чудился мне смех Старое Ольхи. Не прискучили ей, клятой, игры людские…
…Застрекотала сорока. Так близехонько-близехонько, что конь мой ажно шарахнулся, да был остановлен.
— Не шали, — велела я, хоть и не строго вышло, как оно у Арея получалось, но все одно солидно. Конек только головою затряс.
Чуял недоброе.
А впереди, широкою косой, снежным валом лежал предлесок. И торчали сквозь снег узенькие хлыстовины кустарника, за ним виднелись березки прозрачные, осинки, и далее, темною грудой, чертою размытою, до которой нам, быть может, и добраться не суждено, и лес стоял.
Темный ельник.
Сердце оборвалось.
Тут.
Хотела сказать, да… не успела… засвистели, заулюлюкали конники, коней из снегу подымая, выскочили, что тати из тьмы.
В видении моем иначе было…
Некогда думать!
И развернулся беззвучно щит мой, вздрогнул, принимая первые стрелы…
…выдержал.
И бабка сама соскользнула с конское спины, упала на снег, за собою Станьку потянув, скрючилася, подтянувши ноги к груди. А руки в сумку запустила.
В сумке бабкиной многие травы, да только какая от них ныне польза?
То я краем глаза видела.
Как и руку Ильи, и плеть воздушную, оное руке покорную. Взметнулась она, и полетели на снег что кони, что люди. Плеснуло алым, кровью запахло на радость волкам. А Илья вновь плеть закрутил, да не ударил.
Бережется.
Стоим.
Ждем.
Глядим на них, в снегу копошащихся. И не жалко… завсегда жаль было больных да раненых, а тут… кто-то отходит, по всполохам вижу темным. Кто-то болью мается, кричит люто, а мне этот крик и в радость: он кричит, а не Арей.
Не Лойко.
И живы… сердце колотится дико… живы… пока еще живы.
Разбеглися кони… будет ныне волкам пожива, чую, что близехонько стая, а у меня во внутрях жилка трясется, того и гляди оборвется.
Сдюжу.
Меж тем на опушку выступил жеребец… ну я так думаю, что жеребец, с такой-то дали оно не различишь точно, может, и вовсе на кобыле аль холощеном коню сидел всадник, только про жеребца оно само собою думалося.
Огромен.
Не конь — вол в конском обличье. Морда панцирем прикрыта, да не простым, а с шипами да рогами, кои коню иметь вовсе непристойно. Шея под железными полосами гнется. Да и на груди будто бы щит висит. Этакого монстру стрелою не возьмешь.
— Ишь ты, — восхитилася бабка, на карачки подымаясь. — А хорош…
Про кого она сказала, про коня аль про всадника, того я не ведаю. Но всадник под стать был. Сидит, подбоченяся, в доспех закован. И доспех тот черен, будто в кузне сто лет провисел. Шелом покатый. С него пучок перьев торчит, не куриных и не гусиных даже, огроменные, колеру алого.
Это ж где такая диво-птица водится?
Вот бы ее в Барсуки привезти… ежель перо такое, то какие ж яйцы будут?
Ну да про птицу я так, скоренько подумала, на всадника глядючи. Он-то и сам петух хороший, красуется, знает, некуда нам идтить.
Коня пустил шагом.
Тот ступает тяжко, снег под копытами хрустит. Ветерок студеный перья колышет, да и плащик короткий тоже…
— Скажи, друг мой Лойко. — Ильюшка всадника разглядывал с немалым интересом, от так точно он и на щит глядел, и на жабу огроменную, с порося вымахавшую, которую Милослава однажды наглядною материалой притащила. — А не чудятся ли мне откровенные норманские мотивы в этом… убранстве.
— Не чудятся. — Лойко руки опустил.
Этот на всадника тож глазел, но не как на тварюку, а как на человека, которому бы в рыло дать. И главное, видать было, что в намерении сем Лойко духовно укрепился и без жреческого напутствия, а ныне прикидывал, как оно сподручней от стадии планирования, коей нас Архип Полуэктович внимание уделять учил, к реализации перейти.
— Тогда все становится куда интересней…
Чем ему норманский конник был интересней нашего, я не поняла. Хотела спросить, да не успела, конник тот руку воздел:
— Вам некуда идти…
И голос его разнесся по-над лесом, пугая что воронье, что волков, коии держались в отдалении, к нашее беседе прислушиваясь с немалою интересой, полагаю, корыстного характеру.
— Позер, — фыркнул Илья и пояснил: — Заклятье есть усиления голоса. Его царские гонцы частенько используют, когда указ зачитать надо… ну и на выступлениях прилюдных, да и вообще… а тут-то чего глотку драть?
— Может, боится, что оглохли? — сказала я, и вправду от этакого крику оглохнувши.
Палец в ухо сунула, проверяя, целое ли.
— Ну… если нет, то к концу беседы точно оглохнем. — Лойко головой затряс и крикнул: — Звуку убавь!
— Вы обречены…
Всадник подошел ближе, да так, что разглядеть было можно и узор на доспехах, и морозную вязь, и пар, из конское пасти подымавшийся.
— Звуку, говорю, убавь! Слышим!
— А может… он того, сам туговат на ухо? — Это я шепотом сказала. — У нас дед Нелюсь тоже тугоух сделался, так ему все мнилось, что тихо говорит. От и орал во все горло…
— Ты ему еще полечиться предложи, — хмыкнул Илья. И руки сложивши, ко рту поднес. — Чего надобно?!
— Вы все умрете!
— Слышали уже!
— Но ваша смерть может быть разной. — Всадник возложил руку на конскую шею. — Сами выбирайте… мучительная гибель и тела, и души или честная сталь…
Он замолчал, и воронье чутка подуспокоилося. Оно ж, воронье местное, к этаким выступлениям непривычное.
— Отдайте девок, и умрете быстро!
— Слушай, — Лойко повернулся ко мне, — вот скажи, Зослава… почему ты у нас такая всем кругом нужная?
А я-то откелева знаю? Я этого, в броне, первого разу в жизни вижу… нет, прежде-то думалося, что Добромысл сие, однако гляжу вот и… Добромысл худляв, а этот вон в плечах сажень косая, а то и две. И голос иной.
Голос-то выдал бы.
— Неа. — Лойко потянулся со смаком. — Девок не отдадим… самим нужны…
А следом бабка кулачок разжала, стряхнула на ветер прозрачные былинки и слово добавила шепоточком. Не ведала я, чего придумала она, только ветерок поддержала.
И потянула былинки к всаднику.
К коню его.
И конь этот, даром что в железе весь, будто чудище какое, всхрапнул. Попятился, а после и вовсе с визгом на дыбы поднялся… закружил, заскакал по-козлиному, да норовя задом поддать… вот и рухнул всадник в сугроб ближайший, аккурат макушкою, ну, тою, с перьями…
Ох и матерился…
Не токмо воронье взлетело, совы и те попросыналися…
Он возюкался в снегу, пытаясь выбраться, да запутался в плаще своем шелковом.
— Лойко… а попробуй-ка достать… чисто из интереса. — Илья сам к луку потянулся. — Доспех заклятый, но есть одно место…
…Оное место он называть не стал, да только Лойко и сам понял, без названия. Свистнули стрелы и обе в указанное место вошли, да так хорошо вошли, что крик на вой перешел…
…чтой-то думается мне, от этакого вою и сосны вскорости сбегут…
— А ты говорил, норманский доспех абсолютно надежен. — Илья вторую стрелу наложил, но тут уже очнулися подельники, полетели на нас, с гиканьем, с воплями… по ним и стреляли, что Илья, что Лойко, а как близехонько подошли, то и огненную дорожку под копыта пустили…
Только мы тем всадникам без надобности были.
Свойго забрали, раненого.
— Жаль, что стрела не отравленная… — Ильюшка на снег присел. — Не стойте, пара минут у нас есть… может, и побольше. Пока довезут, пока выдернут… ты какой наконечник поставил?
— Обижаешь. — Лойко широко осклабился. — Мой не выдернут. Только вырезать…
— Значится, пока вырежут… а там и шить надо… этак мы долгехонько просидеть могем. К слову, уважаемая, а чем вы коня-то?
— Скотий переполох, — важно ответствовала бабка, присаживаясь на снег. — Есть такая травка, как зеленая она, то и ничего, трава и трава, а вот когда в семя пойдет, то того семени скотина всякая дюже боится… козы шалеными становятся, коровы…
— И лошади… — Арей тоже присел. — Зослава, ты как… щит…
— Держу.
— И держать будет долго. — Илья зевнул и рыбку вяленую из бабкиной сумки с поклоном принял. — Благодарствую… сам видишь, там энергозатраты минимальные. Хоть неделю сидеть можем…
— Не. — Лойко головой тряхнул. — Не надо неделю…
— Так кто ж нам даст. — Илья впился в рыбу зубами. — Вот сейчас стрелу достанут и вернутся… с подмогой…
Глаза прикрыл.
Рыбку жует.
Думает.
И как-то от неловко человека от дум отвлекать, но чую — близится оно, чем бы ни было… идет, ползет, что спереди, что сзади… пока осторожное, но голодное.
Давненько его не кормили.
— В папиной библиотеке мне попался как-то свиток занятный… — Илья произнес это, не открывая глаз. — О тварях подгорных… то бишь там они звались подгорными. Твари те заводились в шахтах… не всех, только в глубоких, и чем глубже шахта, тем страшней тварь в ней появлялась. Человек, который свиток составлял, писал, что приходят они к нам с изнанки мира в местах, где грань меж мирами истончается. И что умелый колдун способен не только управиться с тварью, но и подчинить ее своей воле.
— И чем это нас должно порадовать?
— Воля колдуна опутывает тварь, но не лишает ее собственной… и чем сильней она, тем сильней будет ее сопротивление…
— Ильюшка! — рявкнул Лойко.
— Он ранен. А тварь… сильна.
Больше он ничего сказать не успел: небо померкло.
Солнце сгинуло в разверзстое утробе.
И стало темно, как… как в погребе.
— Что тварь сильна, — Лойко я слышала, однако ж не видела, хоть и стоял он близенько, — я верю охотно…
А после и голоса евоного слышно не стало.

ГЛАВА 60
О борьбе с тварью подгорной

Темно.
И темень густая, что кисель. Склизкая. И будто кто трогает лицо влажными пальцами, дышит в самый нос гнилью, смрадом покойницким…
Вздыхает.
В волосы лезет…
Кыш!
Руками отмахиваюся, еще немного, и завизжу, да не позволяют, хватают за руку леденющие пальцы.
— Зослава, это морок! — Пальцы Ареевы, а не покойника, это хорошо, потому как ежели б меня взаправду покойник схватил бы, я б на месте дух испустила б… ну или еще чего утварила непотребного. — Сопротивляйся.
Ага… легко ему говорить.
А как?
Стою посеред тьмы, которая уже и в уши лезет, и в нос, рот раззявишь, и в него скользнет червем нутряным. После замучишься выводить, супротив этакого никакая чесночная настойка не спасет…
Но я ж упертая.
Губы сжала. Уши пальцами заткнула, дышу через раз. Стою… а тьма все ходит и смердит, ходит и смердит… нет, до чего морок премерзостный! Чтоб ему… тому, который его наслал, всю жизню так смерделось… сплюнула б, да побоялась, что плевок об эту пакость измарается.
А жуть отпускала.
И тьма, вздохнув с немалым разочарованием, откатилася.
— Стоим, — сказал Арей сквозь стиснутые зубы. — Пугать будет, но не поддавайтесь… пытается нас из-под щита вывести.
Илья кивнул.
Лойко только свою нареченную покрепче прижал, по голове гладит, шепчет чегой-то… от же ж… и не скажешь так, что боярин столбовой, посадников сын… приличным человеком оказался.
Бабка моя только рукою отмахнулась, мол, повидала она в жизни всякого, от тьмы смердючей точно бегать не станет. И я не буду, только Арея за руку взяла, так оно мне поспокойней буде.
…а следом покатился, полетел огненный шквал.
— Стоять!
Ежели б не крик Ареев, не устояла б, побегла б… а тут только колени и ослабли.
— Смотри. Снег не плавится.
Но шкворчит.
А и вправду не плавится… даже парок не идет… и как-то разом страх и ушел. Пламя-то красивое вышло, рудое, что шкура лисья, с переливами. Долетело до нас, щита не заметивши, облизнуло да и сгинуло.
— Знаешь. — В голосе Лойко бодрости поубавилось. — А вот… как бы это выразиться… если нас и дальше так от пугать станут, то я и испугаться могу!
Я кивнула.
Темень была… огонь был…
— Скажи спасибо, что иллюзии двухмерные… поставил бы полный разворот, мы бы сами без огня поджарились. — Арей не глядел ни на меня, ни на Лойко.
— Это как? — Ильюшка и ныне не упустил случая любопытствие проявить.
— А так… одной силой разума. Причем нашего.
— Как-то это… не оптимистичненько…
— Увы… а если оптимизм нужен, то есть два повода для радости…
Пламя еще трепыхалось под ногами, да выглядело до того ненастоящим, что, верно, и дите малое не обманулося б.
— Четырехмерные иллюзии не каждому магистру под силу. Это первое. А второе, и двухмерные такого размаха выматывают безмерно. Так что, сколь бы ни был силен наш приятель, долго он так не продержится…
Арей тихо добавил:
— А пока пугает… пусть пугает. Наше время. Потянем.
Оно и верно.
Только надежда таяла. Была она зыбкою, что первый ледок на осенних лужах… и вправду, получил ли некромантус послание магическое?
Сумел ли передать?
И коль сумел, поверили ли ему стрелецкие сотни?
А если поверили, то… выступить — дело небыстрое, как мне отец сказывал. Да еще и добраться надобно… отселева до деревеньки той двадцать верст без малого, да если по лесам, по дорогам заснеженным.
Успеют ли?
Не ведаю.
Стою и гляжу в белесый туман, что по-над осинничком протянулся. А тот колышется, то приподнимет крупяное брюхо над обглоданными ветвями, то вновь разляжется, растечется… голоден он.
И зол.
Опутан чужою волей, которая велит держаться на месте.
И не велит трогать людишек, что так близки… подгорная тварь слушает их, изредка тянет призрачные лапы, норовя зацепить, пугнуть холодком, и тает, слушая, как сбиваются с ритма человеческие сердца.
Ей обещали добычу.
Скоро.
Она добралась до мертвецов, которым некуда было бежать, и медленно их пожирала, но эта плоть лишь насыщала. Тварь привыкла к иной.
Свежей.
Горячей. Трясущейся от страха, который был ей сладок…
…тот, кто удерживал ее в узде, исполнит обещанное. И тогда, быть может, тварь ненадолго примирится со своей неволей.
— Кажется, что-то новое… — Илья поднялся на ноги и руку протянул. — Давай. Так надежней.
Я взялась, переплела пальцы с тонкими боярскими… а за левую взялся Арей. Сам же бабку удержал…
Лойко.
Станька. Все живы… и милостью Божини, живыми останемся. А нет, то не стыдно будет предстать пред ее очами, рассказать, что о жизни своей, что о смерти…
…Туман поднялся.
Скатался рыхлым комом, а ком этот покатился, поначалу медленно, но все быстрей и быстрей… и налетевши на брошенный меч, рассыпался вдруг на тысячу конских морд. На тысячу лиц плоскомордых, узкоглазых.
И визгом лупанул по ушам клич боевой.
Ах, сколько раз видывала я во сне ту битву… сколько раз стояла подле матери, стрелы подавая… или отцу помогала с мечом… сколько раз была воительницею славною, всех-то спасшею… чтобы как в сказке… и трава подымалась по воле моей, конские ноги опутывая.
И птицы разили ворога.
И реки выходили из-под земли… и многое вершилось… и мнилось мне, что достало бы и духу, и воли… вот и пришел черед проверить.
Не вставали травы.
Снега лежали, и мяли их копыта азарских коней… стлались по ветру конские хвосты на бунчуках, летели стрелы роем мушиным, злым. И черною тенью полз за конным строем рукотворный азарский змей. Того и гляди расправит крыла, поднимется ввысь, чтоб из пасти зубатое огонь изрыгать.
На землю.
На людей, которые, наглецы, вздумали судьбе перечить. Разве устоять им…
И дрогнули пальцы в моей руке, да только крепче стиснули. Побелел Илья, но стоит, только желваки ходят. Кого он видит? Или азар тех же?
Лойко подбородок к груди прижал, вперед наклонился, того и гляди бросится на ворога… нет, стоит, глядит.
Ждет.
Арей белый, да спокойный. Улыбается вон…
…морок… просто еще один морок…
И пусть летят кони, пусть звенит сбруя, поднимаются над спинами мохнатыми хлысты. Пусть ветер перебирает коротенькие флажки на пиках сотников…
…нету этого.
А есть край меж болотами и лесом.
И туман, что крадется следом за конницей, ждет, не побежим ли, испугавшись смятыми быть…
Нет.
Резанула по ушам хриплая команда. Взметнулись кривые азарские сабельки, грозя обрушиться на плечи… пахнуло потом, что конским, что человеческим… и вдруг почудилося — на самом деле оно…
Но проломили передние ряды щит, и пролетела сквозь меня стрела с кривоватым наконечником, в землю вошла по самое оперение да и сгинула. А следом за нею ветром студеным конница промчалась.
Выстояли.
— В-выживем… с-скажу Архипу… чтоб вам п-практику п-по боевке засчитали. — Арей руку свою высвободил.
— С-скажи, — согласился Лойко.
И на снег присел.
— Чего? Оно еще пока доползет, я аккурат передохнуть успею… а то ж… мне наставник сказывал, как оно… он тогда стоял на засечном кряже… их только краем… и выходило, что страшно. А я поверить не мог. У них же ж копья были… и маги стояли… и вообще… война — это слава, он же все про страх, про то, как обмочился, когда Серебряные сотни ударили… как это… перед врагом чтобы… а теперь вот… это хорошо, что я до ветру сходил.
— Хорошо, — согласился Илья и тоже на снег присел. — В мокрых штанах воевать неудобно. Задница мерзнет.
— А тебе откуда знать?
— Ну… теоретически.
— Иди ты… теоретик… знаешь куда?
— Пойду, — Илья глядел на туман с интересом. — Боюсь, что все мы можем пойти… хотя и без особого желания.
— Думаешь, без особого желания если, то не примут?
— Балабол. — Бабка моя тоже на снег присела и сумку свою подвинула. — Всех там примут, да с почетом… но вам все одно рано… на от.
Она вытащила горсть глиняных горшочков, в которых мы обыкновенно мази хранили. А что, махонькие, с кулачок детский, зато с крышками плотными. Правда, ныне крышки бабка снимала и на землю кидала. А горшочки расставляла перед собой.
— Тварюка этая огня боится? — Она говорила сиплым надтреснутым голосом.
— Теоретически.
— Ага… от тут мазь одна, зело горючая… махонькой искры хватит, чтоб пыхнула. Ты, как она подползет ближей, подпали да кидай. — Бабка пальцы о подол вытерла. — Глядишь, и буде супрыза…
— Экая вы запасливая. — Лойко горшочки к себе подвинул. — А магией…
— Побереги свою магию, — отрезала бабка. — Пригодится еще.
Тварь подбиралась неспешно.
Поземкою.
Холодком, который по щиту пополз, да не проник… сумраком… странно так, солнышко на небе висит, светит ярко, да только все одно сумрачно.
И небо смыкается.
Соскальзывает будто.
Того и гляди соскользнет, рухнет тяжестью всей на землю, раздавит нас, что мошек. А мы и есть мошки, махонькие, ничтожные… и нам ли противиться судьбе своей?
Склониться надобно.
Покориться.
— Нет уж… — просипел Лойко, огненную искру выпуская. — Чтоб тебе… шило под хвост кобылий…
Полыхнула мазь, на свином жиру мешаная с особою рудою, которую бабке один купец по специательному заказу возил, ярко, белым трескучим огнем.
От него всем жарко сделалось.
И смыло морок.
Дыхание в грудях отперло. И стою. Дышу. Глазею на туман…
— На, получи, паскуда. — Лойко горшочек швырнул, и тот, пролетевши сквозь щит, в самое марево угодил…
Ох и заверещала тварь!
Небось, и колдун наш этак не верещал… от точнехонько ныне леса обезлюдеют… или правильно буде казать обествареют? Людев-то в них завсегда немного было.
— Ишь ты… не понравилось зелье-то! — Лойко подпалил второй. — На от!
— Не спеши. — Илья остановил его. — Видишь, отступила… кружить будет…
И вправду кружила, то подбираясь ближе, то отползая. Огонь обжигал. Огонь мучил… и она бы ушла, только воля человека, связавшего тварь кровью, заставляла вновь и вновь подбираться к самой черте круга… и тогда в тварь летел пылающий горшок.
Раны он наносил болючие.
И боль ярила подгорного зверя.
Он хрипел. Выл. Расползался клочьями болотного марева, чтобы сплестись вновь… а вот Ильюшкиного огневика будто бы и не заметил.
— Любопытно… выходит, только истинное пламя, то есть живое… — Илья почесал кончик носа. — А снаряды надобно экономить.

ГЛАВА 61
О славной битве

Я помню, как глядела на солнце.
Круглое такое. Желтенькое… на яечню похожее. Бабка, когда блины затевае, то шкварки плавит, на огоньку невеликом, чтоб до прозрачности, до хруста. А как выплавит, то и лучок кидае, после же — яйца. И шкворчать те, расплываются белесыми островами, в серединке каждого — желток. Ежель с умом пожарить, то желток не застывае, и после до того смачно в него блина макать — сил нет…
Вот странно, стою посеред поля, под щитом укрытая, на солнце пялюся, а мыслю — о блинах… и яечне. Яечни я бы поела. Но где ж возьмешь-то ее?
Вот и смокчу сухую полоску мяса.
Гляжу на тварь, а она на нас пялится. Диво дивное, глаз немашечки, а все одно пялится… колышется, волчья утроба, чует, что не осталося почти огня. И, раздразненная ранами, не чает дождаться, когда погаснет последний огонек.
А к тому идет.
— Ну что, — Лойко подкинул последний горшочек, — скоро будет жарко…
Тварь проглотила огонь и заурчала, не сыто, но со злостью немалой, будто упреждая, что помирать мы будем долго и смертию лютой…
А то мы не ведали.
Я глядела, как гаснет пламя в туманное утробе, и думала… а пустые все мысли, глупые, девичьи.
Уж лучше о блинах…
Завихрило.
Поземка поползла, тронула щит, который зазвенел тоненько. Ветерком хлестануло, зимним будто бы, да рукотворным. А тварь поднялась… на кого она походила?
На медведя-шатуна огроменного, из сугробу вылепленного, со шкурою косматой, белизны неимоверное. И стоит этот зверь на лапах задних, покачивается.
Бросится вот-вот.
Обрушится со всею силушкой на щит мой, на пузырь, и не сдюжить тому… видела я и шею длинную, и голову махонькую, глаза и те слепились, тоже белые, каменные.
И опустившись на четыре лапы, тварь двинулась к нам.
— Любопытно… это первичная форма или все-таки материализация?
— Илья… — Лойко поскреб затылок, — вот умеешь ты своевременно вопрос задать. Я ж теперь в жизни не успокоюся, пока не выясню…
— Если первичная, — Илья не услышал, а тварюку разглядывал едва ль не с восторгом, — то возвращение в нее свидетельствует о том, что ущерб мы ей нанесли… какой-то…
Зверь остановился в шаге.
И пасть раззявил.
Белую.
С белыми зубами, острыми даже на вид, с белым языком, с глоткою белою же… ущерб? Ущербною тварь не гляделась… в белых глазах полыхало злое снежное пламя.
Зверь привстал слегка.
А после дыхнул, холодом, вьюгой.
И закружила, закрутилась метель, обняла, облизала, выстроила стену ледяную, которую сама же в крошево размела.
Следом же дрогнул щит.
От удара.
И от другого… от третьего… и почуяла я, как расползаются нити, рвутся, хоть и латаю их, силу вливая…
…сколько ее?
Не так и много.
И рухнул щит, да только второй, загодя сготовленный, развернуться успел. Его и держу.
И сама держуся, сколько сумею, столько продержуся, а коль получится, то и дольше… до порога, за порогом… близехонек тот порог, в белое круговерти сокрытый. И прорастает метель ледяными иглами, будто бы зубами. Пастью смыкаются ветра, норовя пережевать упрямую горошину нашего щита.
Держуся.
Сумею… за-ради бабки и Станьки, которой страшно, куда страшней, чем мне, ведь дите ж горькое. За-ради Ильи, он тоже боится, но страху не выкажет и помираючи. Негоже боярину дрожать… за-ради Лойко, глядишь, и сложится у него со Станькою…
…и за Арея…
Я должна была сказать… важное сказать, такое, об чем молчала, себе не доверяя, а теперь вот поздно… и сердцем почуяла, как вспыхнуло пламя.
Не сразу. Сначала щит истончился, человека выпуская.
Одного.
По своей воле, по плану безумному, коий прежде казался едино возможным, а ныне представлялся глупостью неимоверною. Мы тогда сблизи тварь не видывали… а тут… где человеку силою с ней помериться?
Я закричала.
Закричала бы, когда б сумела… кинулася б на плечи, повисла б с воем… не пустила б…
Пустила.
Куда мне удержать, да и… не можно… у него свой долг.
Я не видела… не хотела видеть, да разве скроешь такое? И снежный зверь, взревевши радостно, яростно, поспешил обнять добычу. Он, подгоняемый чужою волей и собственным голодом, чуящий кровь близкую, навис над Ареем.
Качнулся.
Обнял огроменными лапами своими, норовя подмять, заломать.
А человек обнял зверя, ласково, как друга ближайшего, и пальцы вцепились в косматую шерсть. Кровью запахло… и крик мой клокочущий в горле застрял.
Нельзя.
Потом… коль жива останусь, и отплачу, и откричу. А ныне… щит держать надобно. И думать, что… быть может… может, и выйдет.
Арей вспыхнул.
И пламя его было синим… никогда не видывала, чтобы пламя было синим… рыжее, рудое… темное, когда в гончарное печи аль в горне кузнечном, куда дядька Ильяс позволил заглянуть. То пламя жаром дышало за десять шагов…
А нынешнее снег мигом вытопило.
И землю иссушило.
Дыхнуло в самое лицо, лицо это опаливши. И кажется, Илья рукою закрылся.
— Силу бери!
Он кричал, да только разве услышишь в умирающей метели, которая сама заходилась в агонии… и отпрянул снежный зверь.
Да только не отпустил человек.
Крепко вцепился.
— Силу…
Я слышала сквозь сухой треск огня и шипение воды, сквозь полный обиды голос подгорное твари…
— Бери!
Лойко сунулся за черту круга, но остановлен был.
— Так ты ему не поможешь. — Илья одернул на себя. — Возьми за руку… попытаюсь внешний поддерживающий построить… только я…
— Строй!
— Я про него читал лишь…
— Давай уже… Зося, щит…
Держу.
И не так тяжек он, устоявший пред метелью, сколь тяжко самой стоять по эту вот черту. Сердце туда рвется… шагнула бы, бегом бы побегла… сама бы вцепилась в ледяную тварь, ежели б помогло…
И кажется, плачу.
Ничего.
Случается… потом подумаю…
Щит.
О щите думать надобно.
Не о том, что пламя синее выцветает… и что ныне за ним человека разглядеть можно… не о том, что Илья чертит на земле пальцем символы, спешно, губами шевелит, про себя проговаривая, да чует — не успевает… не о том, что Лойко на зверя глядит да бесится, разумея, что этот враг не по силе евоной…
А зверь, зверь бы бросил неудобную добычу.
Больно ему.
И уйти бы, уползти в ледяную свою берлогу, раны зализать, да… гонит воля человека, спеленала, заставляет… и стоит зверь.
Душит.
Хрипит, не то водой, не то кровью своею, изо льда выплавленною да вскипевшей, давится. Но снежные когти крепко вошли в Арееву спину… и алое течет, мешается с грязью, с водой…
Не смотреть.
Щит держать, потому как вылетели из-за лесу конники… несутся, взбивают копытами конскими что снежную пыль, что кровавую грязь… и стрелы поднялись роем.
Взвились.
Впились в щит, пробуя на прочность.
— Зося…
— Удержу! Помоги ему…
…помог бы.
Илья бледен, пальцы в землю вошли, в переплетение символов. И сам изогнулся, рот приоткрыл, а изо рта того слюны нить тянется, и чую, как уходит Ильюшкина сила в землю.
А через землю…
…дойдет ли?
Конники мимо пронеслись, да Лойко извернулся, в спину по стреле послал. Немного их осталось, да сколько уж хватит. А как развернулись вновь на нас, то и, оскалившись, закрутил воздушную плеть…
…сколько сил хватит.
Хватает.
У меня пока хватает…
И вновь кричат… а я уж не разберу, кто… всадники валятся на снег, кувыркаются, дразня запахом свежее крови, легкое добычи подгорного зверя.
Он почти обезумел от боли.
Ослаб.
Отполз… и выскользнул из пут чужого разума. Я почти услышала, как рвется тонкая нить, связывающая звериную волю с человеческой. И подгорная тварь, ощутив свободу, вскидывается, выворачивается наизнанку, желая одного — стряхнуть неудобную добычу.
И Арей, который, будь силы, не отпустил бы ее, падает.
Не человек.
Кукла.
Нельзя смотреть… не туда…
Валится на четвереньки Илья, мотает головой, а из ушей, из глаз ползут алые ручейки… он сглатывает слюну, но та тянется, связывая его с землею, с рунами. И не удержавшись, Илья падает в снег.
Лицом.
Станька его подымает, кажется, льет в горло из фляги, той самой, которую Лойко берег. Пригодилась, стало быть. Лойко же отбрасывает пустой колчан.
Плеть его водяная ломит воздух, ибо всадники кружат, вьюжат… с дюжину их осталось… были б на ногах, управилися б, а тут… Арей лежит и не двигается… и погас почти…
А подгорная тварь застыла над ним.
Поводит лобастой опаленною башкой, ноздри вздрагивают, и в проталинах глаз видится мне… что только не привидится перед самым порогом?
Если пойдет на нас, щит не удержит…
Но тварь вдруг поворачивается, очень медленно, будто нехотя или не разумея, что именно творит. Она топчется, нюхает воздух, а после вдруг взмахом могучей лапы поддевает всадника вместе с лошадью. И когти-иглы пробивают обоих насквозь. Кровь льется в раззявленную пасть, а пасть раскрывается воронкою, втягивая и коня, и человека… живыми… вновь кричат, и оставшиеся конники коней нахлестывают, спеша убраться.
А тварь, сыто заурчав, тянется за ними.
Она идет тряскою рысцой, неспешно вроде, но и…
— Будем надеяться, ей хватит… — Лойко все ж опустился на снег. — Я пустой… но живой… знаешь, Зослава, никогда еще себя настолько охеренно живым не чувствовал…
Я хотела ответить.
Наверное, ответила бы, смогла бы, но из лесу вдруг донесся протяжный звук охотничьего рожка, а в следующее мгновенье разломилась черная косматая линия леса, выпуская стрелецкую сотню…
— Твою ж… — Лойко снегу зачерпнул и Илье под нос сунул. — На от, вытрись, а то глядеть страшно…
…страшно…
…и вновь были стрелы, и череда копий, на которую конники налетели…
…была огненная плеть, взметнувшаяся над спинами людскими.
…и тварь подгорная, которая взвыла да и рассыпалась снегом… ушла?
Сгинула?
Или просто вернулась в берлогу ледяную, из которой ее подняли…
…не знаю.
Я не глядела на конников, развернувшихся широкой дугой. Я не бросила щит… мало ли, и шальное стрелы хватит, чтоб беда приключилась.
Я просто вышла.
Выбежала.
Полетела, сколь было сил, только их отчего-то не осталось. Вот и получилось, что не летела, раненою уткой ковыляла, падала, вставала… в грязи тонула, да не утонула.
Дошла.
Упала рядом. Обняла… живой ли… живой, сердце бьется, я чую, что бьется, пусть и слабо… но все ж…
— Ты ж обещал, что не бросишь, а сам?
Не слышит.
Муть кровавая в глазах… а я держу, я не позволю уйти… если ныне дожил, то и теперь… и выскальзывает из непослушных пальцев заветная шкатулочка, летит в грязь. А я плачу от злости, неспособная с нею управиться.
Скользкая.
Неудобная.
Да только она одна — надежда… горюн-камень, крошка его малая. Но и ее хватит… должно хватить. Я с силой разжимаю рот Ареев, и пальцами лезу, грязными, но и пускай… главное, положить крупинку заветную под язык.
— Глотай, — шепчу, отирая с лица слезы. — Ну же… ты обещал…
И скользкий комок провалился в горло. Руки мои ослабшие выпустили Арееву голову, хотела я поднять, удержать — грязно ему так, на снегу. Повернулась и…
…вспыхнула перед лицом моим самым белая круговерть, вылепляясь уродливою звериной мордой. Оскалилась тварь, раззявила пасть…
Дыхнула смрадом.
И только успела я, что руку поднять, а с той руки жаром полыхнуло, будто в печь ее сунули. Следом же холодно стало…
…и щит мой разлетелся на осколки.

ГЛАВА 62,
где живые возвращаются к живым

Некогда жрец наш красиво сказывал, отходную справляя, как сие случается. Что вот рвется ниточка, которою Божиня душу к телу крепила, и тело тяжкое на земле остается и к земле тянется, дабы сродниться с ею, ибо все мы — плоть от плоти ейной. А душа птахом в выси поднебесные воспаряет.
В вырай.
Сказывал он и про древо огроменное, на ветвях которого семь небес лежат, а под корнями — семь земель, солнечного света лишенных, Моранино царствие… про змей премудрых, что древо сие берегут.
Про луга ромашковые да васильковые, медвяные, где душа свое обличье обретает, ежель, конечно, хватит у нея сил подняться. Иным-то грехи тяжкие лететь не дають, а вот кому дають, тот на луга сии ступает, на тропу заветную через Калин-реку. Воды ея черны, густы, что деготь.
Многое сказывал.
А я ничего не увидела… нет, может статься, что грешна была зело, но ежели так, то падать бы мне скрозь все семь земель, к огненному долу, где гуляют ветра-суховеи да бродят самые окаянные души, из тех, кому неможно пред светлые Божинины очи казаться.
Я же… нет, были за мною всякие грешки.
И лгала, случалося.
И скупа была, и горделива… и жизнь вот чужую отняла… и клятву дала, да не сдержала. Неужто хватит того, чтоб в подземное царствие попасть до самого скончания мира?
Не ведаю.
Была я… а где, и не скажу.
Серо там, бесприютно.
А после и больно сделалося, будто бы душу мою внове в тело притянули, да только тело — помятое, изломанное. И главное, везуть оное тело куда-то… а я и лежу, ни жива, ни мертва. Чую спиною: перина — не перина, будто одеяло толстое да комковатое. И оные комки в спину так и впиваются, а под одеялом тем — доски… и доски качаеть, что влево, что вправо, как баюкает кто в колыбели.
Надо мною люди говорят.
И бабкин тонкий голос слышится, и Станькин, только, сколь ни силюсь, а разобрать, об чем речь, не можу. Надо мною — другое одеяло, теплое да душное, и тело мое под ним преет…
Глаза бы открыть, да…
Чуяла, как ехали.
Становилися. Как подходил ко мне человек, от которого пахло не то могилою, не то лавкою аптекарскою, но нехорошо. Он клал мне руку на лоб, и тогда я проваливалась в прежнюю бесприюную серость. Сколько там была? Сколько ни была, да всякий раз выбиралася… и по-прежнему, что едьма, что…
А потом вдруг переменилося.
Исчезло одеяло.
И доски больше не качалися, не скрипели. И ровнехонько так меня положили, а я и легла. Люди сгинули, тишь вокруг, только будто бы пташка где-то рядом поет. А что за она? Щегол? Скворец?
Откудова посеред зимы скворцу взяться?
Соловей?
Нет, соловей, тот иначе, хитро да с переливами, а тут простая песенка да назойливая, тянет, мучит, не позволяет возвернуться в серость мою, с которою я и пообвыклася. А я уже и сама туда хочу, чтоб только не слышать этой пташки.
Мешает.
Убрали бы!
Сказать надобно… попросить… да как попросишь, когда тело все одно чужое, нерухавое? Не желает с ним душа обживаться, тесно ей. А пташка поет.
Чирик-динь-динь.
Заливается, шаленая, от радости.
Динь-динь-чирик…
И тот, с руками, от которых мне покойно делалося, не появляется. Вот и остается, что слухать.
Чирик-динь-динь.
Чирик…
Динь-динь.
И одного разу такая злость меня разобрала, что рванулася я к этой пташке, да и… не ведаю, как оно вышло, но глаза открылися. И закрылися, потому как больно стало от света.
Чирик-динь-динь…
Не умолкнет.
И вновь глаза открыла, тихенечко… а место знакомое. Комната белая, лавки, покрывальцами застеленные. Окошко. И на окошке клетка железная с желтою пташкой. Скачет плашка по клетке да и на меня поглядывает хитрым черным глазом.
Чирик-динь-динь…
А лежу… от как есть лежу, бревном неподвижным, гляжу на этую пташку. Дивлюся… не видывала я в наших краях таких. Махонькая. Шустренькая… и яркая…
Диво, до чего яркая. Я уж и позабыла, до чего яркими колеры бывают… пташка, значит, желтенькая. Покрывальца на кроватях синие да зеленые.
Потолок белый.
— Вот и очнулась, спящая наша красавица, — молвил кто-то. Я б голову повернула, когда б смогла, но дюже она тяжела ныне. — Лежи, лежи… пройдет слабость. Главное, что глаза открыла… пить хочешь?
И поняла я, что хочу.
И пить хочу. И есть… в животе вон дыра скоро буде… и еще другого хочу, для чего мне помощь нужна будет, ибо, ежель и голову поднять не способная, то встать тем паче не сумею.
— Сейчас, девонька, все будет…
Марьяна Ивановна в ладоши хлопнула, и тотчас объявилися вокруг меня целительницы.
Подняли.
Потянули.
В бадью засунули.
Мыли, волосы чесали… отваром поили.
Одежу чистую вздели да и на лавку принесли. И все-то споро, ни словечка лишнего не сказавши. А после, как ушли, то и Марьяна Ивановна ко мне присела.
— Что скажешь, внучка берендеева? — молвила да сама в руку мою вцепилась. — Полегчало?
— Полегчало, — говорю и дивлюся, что говорить способная.
Вода унесла и слабость, и дурноту, и ныне чувствовала я себя на диво здоровою.
— Вот и славно… а то я уж волноваться начала…
— Что со мною…
— Эхом тебя задело. — Марьяна Ивановна за другую руку взялася, расправила ладонь да и уткнулась носом в самое линий переплетение. — Если по науке, то остаточные эманации сильного заклятия, которое на том месте, где ты стояла, оборвалось. А такой обрыв отчасти сохраняет структуру этого заклятия. Со временем оно само развеивается, но, чем сильней заклятье, тем дольше оно и живет. Потому-то, Зосенька, и неможно гулять там, где чаровали аль чародей помер.
Руки она отпустила.
— Это еще на крови твореное… не на человеке лежало… вот и оплело душу… утянуло б, если б не колечки твои… удар не сняли, но приглушили. Пальцами пошевели.
— А…
— Хорошо, в обозе понимающий человек шел, не полез лечить… из-под чужой воли только своею вырваться можно, Зослава.
Сказала и руки отпустила.
— У тебя вышло, от и ладно… от и замечательно.
И поднялася, чтоб, значит, уходить…
— Погодите… я…
— Живы ваши.
— Арей?
Я ведь помню, все-то помню до последнего мгновеньица… и снег, и кровь… и глаза пустые… губы холодные, которые я пальцами раздвигала.
— Живой, — вздохнула Марьяна Ивановна. — Чудо, не иначе… с такими-то ранами… только…
Живой.
И птичка-невеличка желтого колеру запела радостно.
Чирик-динь-динь.
Да я не птичка, не все она мне сказала, матушка-целительница.
— Выгорел он, девонька… дотла выгорел.
А вечерочком тем же ко мне Фрол Аксютович пожаловал. И был он серьезен, как никогда прежде. Ликом хмур. Страшен. Я, хоть и не чуяла за собою вины, одеяло по самый нос натянула, а могла б, так и с головою под подушку б сховалася. Да только Фрол Аксютович рукой махнул, мол, успокойся, Зослава… верно, дни евоные были тяжкими.
Табуретку подвинул.
Сел.
Вздохнул…
— Съездили вы погостевать, — молвил. — Вот уж и вправду… съездили.
Я молчу. Чего тут ответить? У самой-то не ответы — вопросов сотня, ежель не тысяча, и один другого тяжелей. Да не по чину мне задавать их…
Не сейчас.
— Ты, Зослава, — Фрол Аксютович снял с пояса мешочек, а из него вытряхнул коробку о шести углах, о четырех замках серебряных, — сейчас поведаешь мне, как все было.
Неужто еще не расповедали-то?
Замочки Фрол Аксютович отворял не ключами, но прикосновением пальцев.
— И начнешь с того моменту, как вы в Барсуки приехали…
Крышку он снял и вытащил из шкатулки камушек.
Я этаких предивных никогда-то и не видывала. Колеру сливового, и сам на сливу схожий, только величиною этая слива с яйцо куриное. Сам непрозрачный, но приглядишься, и видать, как во внутрях искры вспыхивают.
— Этот артефакт запишет твой рассказ… насколько я знаю, ты сталкивалась уже с визуализацией воспоминаний?
— Чего?
— Показывала другим, чего помнишь?
Это он про тую миску с Ильюшкиным заклятьем? У меня опосля голова долгехонько гудела.
— Знаю, что тот эксперимент имел некоторые… последствия. И не буду лгать, что нынешний пройдет безболезненно. — Фрол Аксютович каменную сливу держал за хвостик. — Неприятные ощущения будут, возможно, не столь острые, но…
Он вновь вздохнул.
— Идет расследование, Зослава.
Чего мне было ответить? Что не желаю я памятью своею делиться? Что не для всех она, а… так ведь, чую, волей аль неволей, да вытянут, чего им надобно.
— Так вы ж уже…
— Допрашивали всех. — Фрол Аксютович сливу протянул. — Кроме тех, кто по объективным причинам не имел возможности… высказаться.
Ишь как гладенько.
Сливу он на краешек кровати положил.
— Могу гарантировать, что доступ к записи получат лишь три человека. Так нужно, Зослава…
А то я не разумею, что нужно.
— Та магия, которая использовалась… эти знания считались утраченными. И это было счастьем, потому что не всякое знание — во благо. Однако… тварь, с которой вы столкнулись, не самая сильная и не самая опасная из «Граней неведомого».
Сливу я взяла.
Холодная, что камень.
А искорки так и полыхают, рассыпаются… желтые, белые… красные вот, но белых больше.
— Ты, главное, не сопротивляйся.
Голос Фрола Аксютовича доносится издалека. Ответила б, да не могу… моргнуть и то боюся… искорки ближей и ближей, и уже кружат, кружат… закружили… вспоминать надобно… про Барсуки… про то, как староста нас встречал…
И вспомнилося лицо дядьки Панаса с легкостью… а после и тетка, и бабка… и нашие разговоры… а после темно стало, темнехонько, будто в яму я какую ухнула. В той же яме ничегошеньки нету, ну, окромя искров. А те уж в голове самой шубуршатся, и от того шубуршения голове делается легко-легко… того и гляди, взлетит она. Пришлося руками вцепиться, чтоб и вправду не улетела. Куда ж я потом и без головы-то? Когда кончилося оно и как — не ведаю.
Глаза открыла, а за окошком — заря зачинается, и у постели моей Марьяна Ивановна дремлеть… стало быть, день минул, и ночь минула… и может, еще чего там минуло, а я знать не знаю.
Стоило пальчиком шелохнуть, как Марьяна Ивановна и проснулася.
— А говорила я ему, что нечего пока лезть. Слишком слаба ты… — проворчала она. — Но нет же, уперся со своим Советом магическим…
Ворчала она не зло, этак моя бабка больных выговаривает, когда им случается лечение не блюсть. Подушку мне поправила, водицы поднесла.
— Ничего, сегодня ужо на ноги встанешь, а то спасу немашечки от этих твоих… все паркеты истоптали…
— Кто?
И чашку с травяным отваром, холодным, а потому горьким — страсть, я приняла безропотно. Пила, стараясь не сильно морщиться.
— Да известно, кто… Жучень, холера ясная ему в подреберье… Ильюшка с царевичами…
— Арей…
— Лежит твой Арей… и лежать ему, пока я встать не дозволю.
— А вы…
— От как поговорите, то и дозволю. — Марьяна Ильинична чашку пустую забрала. — А то знаю я этих мужиков, сбежит, и ищи его на краю света… буде там сидеть да раны душевные зализывать. Оно, конечно, тяжко, магику без магии жить, что воину без рук обеих.
Кашу подала, остывшую, с комочками, и ложку, велела:
— Ешь.
— Да думается, сумеешь ты его вразумить… не для того с полдороги возвращала, чтоб этою дорогою вновь отправить.
И смолкла.
А я тоже ничегошеньки не говорила. Чего тут скажешь-то? Кашу вот жевала, хоть и вязла она, холодная да жирная, на зубах. Ничего, глядишь, совсем и не увязнет.
— От и правильно, от и ешь… — Марьяна Ивановна глядела на меня ласково. — От еды сил прибавляется, а то взяли тут, чуть чего, то и помирать… помереть-то легко, да только в одну сторону дороженька… ешь, Зославушка, ешь… нелегко вам ныне придется.
— Отчего?
Я ж не делала дурного.
И прочие… в чем вина нашая? А глядит-то Марьяна Ивановна с жалостью. И от этой жалости под сердцем холодно становится.
— Оттого, что вчерась стража именем царицы нашее матушки остановила поезд боярыни Горданы…
Оборвалась сердце.
И ложка мало что из рук не выпала, стала вдруг тяжкою, будто свинцовою.
— И… что?
Вздохнула она претяжко.
Платочком расшитым кружевным руки отерла.
— А то, Зославушка, что не зазря с ними Фрол Аксютович был. Полог на боярыню нашу повесили, и такой ладный, что амулеты сторожевые, что на воротах, что в Акадэмии, приняли б его за ауру… а вот как сняли тот полог…
И вновь вздохнула.
— Преставилася она нынче… на рассвете… полог тот хитрый был. Не только болезнь скрывал, но и Гордане не позволял заболеть до поры до времени. А уж как истончился бы, так болезнь и потекла б, что вода травленая в колодцы.
Взор я опустила.
Чего тут скажешь? Жаль мне Гордану… не ведала она… помню, как ехала в возку, улыбалась, шарфик тот гладила…
— Шарфик?
— Он, Зославушка, самый… азарский шелк, ручная вышивка. Дорогая вещица, приметная… и нашлися те, кто видел, как Кирей этот самый шарфик для тебя покупал.
— Что?!
— Сиди, — велела Марьяна Ивановна. — Ежели б и вправду мы думали, что вы к этому делу причастные, то не тут бы с тобою беседы велися. Нет, Зослава… свидетели те… не купленые оне, но заморочить обыкновенного человека, сама ведаешь, нетяжко. Сила надобна и умение.
Я кивнула.
Вспомнила, как споро лепил некромантус личины, и до чего те личины хороши были.
— Вам повезло, что есть… кое-какие признаки, по которым наведенную личину от истинной отличить можно. И ныне Кирея выпустили…
— Это ж… хорошо?
— Хорошо, — согласилась Марьяна Ивановна и по голове меня погладила. — Наивная ты, Зославушка… вот скажи, во что поверят люди? В то, что некто решил боярскую дочку смерти предать, а в том азарина обвинить? Или в том, что азарская невеста сопернице шарфик травленый поднесла?
Спросила и в глаза глянула, разумею ли.
А я… разумею… слухи — оне, что пожар лесной, полетят, поскачут, разрастаясь на языках. И будут базарные бабы горлы драть, обмусольвая, кто и кого травил, да за какою надобностию. И главное, пусть хоть сама Божиня, с небес спустившися, скажет, как оно на деле было, не поверят.
— Батюшка Горданы уже две грамоты подал, требуя справедливого дознания. Дочку-то он крепко любил, баловал… вот и избаловал. А ныне в жизни не поверит, что сама она виновная…
— Сама?
— Сама, Зославушка… и есть на то признание ейное… не сказать, чтоб она его с охоткою сделала, да только… ей все одно не жить было, так что вытянули разум.
Спокойно сие сказала.
А я… это ж как? Это выходит, что супротив воли сие сделать можно? И если б я отказалася…
— Успокойся, — строгим голосом велела Марьяна Ивановна. — Сделать-то оно можно, но не с каждым. От силы зависит. Ее у Горданы капля была, да и та иссякла перед смертию… от силы воли, от разума крепости. Иные-то упрямцы и без всякой магии ментала одолеть способные, а бывает, что силен маг, но волею обделенный, вот и выдаст, чего помнит… сие, Зослава, наука тонкая.
— И… что она?
— А ничего… встретила она парня, краше которого не видывала. И влюбилася. У девки и так особо ума не было, тут и вовсе последний ушел. — Марьяна Ивановна миску с остатками каши забрала. — А главное, что парень тот заявил, будто бы он и есть истинный царевич, во младенчестве подмененный. И ныне желает восстановить справедливость.
Ох, слышала я уже одну такую историю.
— Знакомо? — усмехнулась Марьяна Ивановна. — Не отводи глаза, Зославушка, я при Совете уж который год состою, вот и пришлося в этом деле копаться… ведаю, что рассказал тебе Кирей про… тот случай.
Кивнула я.
Рассказал, пусть и не спрашивала я.
— И верно сделал. Чем больше знаешь, тем больше у тебя, Зославушка, шансов до выпуску дожить. Оно ведь как говорят? Знание — сила…
Ага, то-то я себя бессильною чую, небось, исключительно от недостатку знаниев.
— Вот и получилось, эпизод к эпизоду… с той-то девчонки ничего вытащить не сумели, а вот с Горданою свезло.
Мнится мне, что кривое это везение, цыганская удача, которая золотой монетой блестит, чтоб после медяшкою в руках обернуться.
— Не жалей, — жестко оборвала мысли мои Марьяна Ивановна, — Гордана ведала и про шарфик, и про мор черный, и про то, что затея ее многих жизней стоить будет. Да только что ей те жизни? Она этаким макаром любовь свою доказывать собралася, верность. А еще царицею стать, потому как обещано ей было проходимцем тем, что женится он…
Марьяна Ивановна подала мне еще одну чашу.
— На от, выпей… на чужой крови своего счастья не построишь. Боги все видят… вот и послали вам весточку.
Боги ли?
Старая Ольха из проклятой деревеньки. И мнится мне, что за эту весточку спросится еще с меня, аль с другого кого…
— Может… приворожили?
Все ж не верилося мне… одно дело — гордость боярскую показывать, и другое — на гибель людей невинных осудить.
— Не было на ней привороту. Собственная воля. Собственная гордыня. Жадность… уверенность, что за боярскую кровь все спишется. — Это Марьяна Ивановна произнесла с неожиданной злостью. — Поверь, Зослава, все они… почти все они такие… думают, что, коль рождены в семьях боярских, то ныне и всевластны, что законы людские не про них писаны. И люди те для многих — пыль под ногами… не верь боярам. И дружбе боярской.
Отвернулась я, чтоб не видеть этой слабости и обиды чужой, которая в глазах мелькнула.
Не хочу.
Ни судеб чужих, ни будущего, ни прошлого… и без того навидалась, от тайн голова пухнет.
— А отец ее…
— Показывали память, но не поверил. Горем ослеплен, решил, что вымучили это… подстроили, чтоб Кирея оправдать. Так что, Зослава, отныне тебе за ворота лучше не выглядывать. Слово-то царицыно крепко, суд справедлив, да месть — она ни суда, ни слова не разумеет.
Она ручкой махнула, мол, отдыхай.
А куда тут отдохнешь? Вон, наотдыхалася, что бока болять. И сна ни в одном глазу, и думаю, что не объявится он, невзирая на горькое Марьяны Ивановны питие. Какой сон, когда тут такое… и батьку Горданиного жаль премного.
Дочку любую потерял… тут неудивительно, что рассудком помутился.
— Царица его отослала, да богат боярин. Ему кого нанять — дело минутное… и нанял, мыслится.
Пускай.
Не боюся я душегубов подсыльных. Не верю, что придут оне по мою душу.
— Хуже всего, Зославушка, — Марьяна Ивановна пальчиком на чашу указала, из которой я ни глоточка не сделала, — что кем бы ни был наш проклятый царевич, да только имеется у него помощник из магов. И сильных магов. И личину непросто создать, и полог тот… а он против наших амулетов настроен был… нет, из местных он, а вот кто…
Замолчала, уставившись невидимым взглядом в окошко.
И вправду, кто?
Но тем вопросом, мыслю, и без меня занимаются, да люди, в подобных делах сведущие, не чета девке барсуковской.
— Но то не твоя забота, — опомнилася Марьяна Ивановна. — Ты, Зослава, поднимайся и к учебе… и учися, будто ничего и не было… вас вона наградят, указ царский готов уже. За службу верную и прочее…
О награде я и не думала.
Бабка гордиться станет… небось, извелася вся от беспокойствия…
— Ты учись, Зослава… и приглядывайся… по-всякому приглядывайся, авось и увидишь чего интересного…
Она к окошку подошла, распахнула, впуская холодок.
— Свежий воздух, — сказала наставительно, — зело для здоровья полезный.
Я кивнула. Пускай, на холодку оно и думается ясней. А я… не то чтоб думала, но все ж крутилась в голове одна мысль…
— Зачем я им понадобилась? Добромыслу и… боярыне? Это ж он в маске был? Или нет… и в поместье…
— В поместье магией темною баловались, а вот кто — тут не разберешься… только боярыню твою, Зослава, нашли. В лесу и нашли, со стрелою в горле. А при ней и сыночка… зверь его крепко подрал, но Лойко с Ильюшкою опознали.
Вот, значит, как… тогда кто?
И ведь связанный этот неведомый мне человек с боярыней. Как есть связанный…
— Добромысл проклят был. — Я села в постели и кубок с зельем, к которому так и не притронулась, отставила. После выпью, раз велят, но ныне надо ж спросить, раз случилась этакая оказия. — И сказал, что, женившись на мне, проклятие снимет… то есть что матушка его так думала. А разве смертное проклятие можно снять?
— Снять — нельзя, — Марьяна Ивановна присела на табурет, — а вот перевести — можно. На кровь родную. На душу близкую. Муж и жена в глазах Божининых едины… ты б и оттянула на себя часть проклятья. А если б забрюхатела, тут тебе и кровь родная, глядишь, вовсе перевести получилось бы.
На дите нерожденное?
И боярыня ведала… ведала, конечно… как не ведать…
— Из девок, которых тут привезли, трое рожавшие, да только детей при них не нашлось… она и прежде проклятие отводила этаким макаром. Но человеческая кровь слабая. Твоя ж — дело иное. Только чуется, не по нраву царевичу самозваному такое самоуправство пришлось. Так что, Зослава, считай, восстановил он справедливость.
Марьяна Ивановна усмехнулась так недобро.
— А ты пей настой, пей… отдых тебе надобен. Спи, пока можешь…
Теперь я спорить не стала.

ГЛАВА 63
О том, что иные беседы не грех и подслушать

А спозараночку Марьяна Ивановна одежу мою принесла, из тех нарядов, которые бабка в Барсуках укладывала. И стало быть, добралася карета до столицы.
И люди.
И… и все-то сложилось поперек той судьбы.
К лучшему ли? Об том нехай мудрецы да боги мыслють, а я оделася, волосья расчесала, косоньку заплела, пущай и руки дрожали… с чего бы им?
А там внове Марьяна Ивановна подоспела, и с подносом.
— На от, занеси, — поставила она его на подоконничек. — Глядишь, с тобою кобениться и перестанет. А то ести не ест… гордый, значится.
Это она про Арея… а как не ест? Так же ж помереть можно! Не позволю… даром, что ли, я его тянула… сама мало что не померла… а он тут от еды носу воротит.
Силком заставлю.
Ну, это я, конечно, туточки такая храбрая-перехрабрая, а стоило на ноги встать, так и поубавилося храбрости.
— Идти-то можешь? — Марьяна Ивановна тотчас подскочила, за ручку вцепилась. — Иль еще денек полежишь?
Охота сказать было, что полежу, что силов нет никаких и голову кружит, но головою оною, незакруженной вконец, я мотнула.
— Пойду.
— От и правильно. Так оно верней. Мужиков без пригляду оставлять неможно, а то ж надумают такого, что ни розгою, ни молотом не выбьешь. Особливо когда упертые, как этот твой… иди, иди…
И сама под рученьку ведет, сопровождает, значит.
Идти-то недалече.
До двери, а после через коридорчик узенький до другое двери.
— Туда тебе, — Марьяна Ивановна ручку мою выпустила. — Иди, Зославушка…
Я и пошла.
Дверь-то отворилася тихенечко. И досочки под ногою не скрипнули… и вошла, огляделася, узрела комнату, почти такую ж, в которой и сама лежала, только больше, ширше и длиньше. Лавки вытянулися вдоль стен, иные пустые, иные — прикрытые ширмами полотняными, но и за ними никогошечки не было. Я уж порешила, что Арей сбег, не дождавшися, когда голос услышала…
— …подумай хорошенько, родственничек, — говорил Кирей, и тихо, да все одно слышу-то я хорошо. Отступила было к двери, потому как негоже беседы чужие подслухивать, но не ушла. — Это твой единственный шанс.
Говорили от угла, аккурат от лавки, ширмами со всех сторон заставленной, будто бы тот, кто на ней леживал, вздумал этакою макарою от людей сховаться.
— Я ведь немногого прошу… что женщина? Женщину ты найдешь другую. Множество женщин. А магию так просто не вернешь. Или полагаешь, что кто-то из наших родичей согласится разделить с тобой пламя?
— Уходи.
— Значит, нет?
— Зачем она тебе? Ты ее не любишь, я знаю точно…
— Любовь и выгода, племянничек, — разные вещи… и порой ради выгоды и любовью приходится поступаться.
— Не хочу так.
— Лучше жить калекой? Сейчас в тебе еще осталось эхо силы. И тело твое помнит, что такое истинное пламя, но вскоре оно забудет, и тогда сама Великая Мать не зажжет его вновь. Твое время уходит, Арей…
— Лучше ты уходи.
— Что ж, если передумаешь — кликни…
Кирей вышел из-за ширмы и, меня увидевши, остановился.
— Доброго дня, Зославушка… — А морда довольная-предовольная, прямо как у кота, сметаною обожравшегося. Роги на солнышке поблескивают, глаза тоже поблескивают… и сам ажно лоснится.
С чего бы?
— Премного рад видеть свою дорогую невесту в добром здравии…
— Ага… я тоже премного рада.
Вот не поняла я, об чем они тут говорили, но чуется, с той беседы Кирей получил, чего желал… а мне бы понять, чего ж он-таки желал-то? И отчего тянет взять да опустить на макушку евоную подносу.
— В таком случае тешу себя надеждой, что в скором времени у вас, моя прекрасная Зослава, отыщется минутка-другая для беседы…
— Отыщется, — пообещала я.
И чуется, беседа сия зело живою будет. Такою живою, что ухвату не помешает прихватить… ухват, он в душевных беседах помеж сродственниками — не последнее средство.
— Тогда не смею вам мешать…
И поклонился, ручкою по полу мазнувши… надо было бить, да я только подвинулася, Кирея пропуская. Дождалася, когда выйдет, и после только к ширмам подошла.
Неловко было.
— Можно?
— Заходи. — Арей на лавке сидел, руками в нее ж упираясь, будто не до конца доверяя собственному телу. Выглядел он немочным, бледным, что тать, да истощавшим. — Ты… все слышала?
— Нет, — призналася я.
— Хорошо…
— Нет. Зачем он приходил?
Подносу я на лавку поставила и велела:
— Ешь давай. А то Марьяна Ивановна жалуется, что ты дуришь…
Думала, возражать станет, отнекиваться, аль, хуже того, замолчит, но Арей лишь голову опустил виновато да ложку взял. Ел он… от как изголодавшийся человек и ел, жадно, хотя и не давясь.
Я табуреточку себе нашла.
Села.
Сижу, гляжу… любуюся… живой ведь. И чудо, что живой… я помню распрекрасно, как он на снегу лежал… или как за зверя подгорного цеплялся, не отпуская, выжигая чужую запретную волшбу пламенем.
— Мне… надо было подумать, — это он произнес, когда ложку отодвинул. — Все… изменилось. Ты ведь знаешь?
— Ты больше не магик?
— Да… — И взгляд отвел. Молчит. И я молчу. Жду, чего скажет, а он говорить не спешит, шнурок мой, который вокруг запястия обернул, трогает, крутит. — Это сложно объяснить… когда проснулся дар, я только и думал о том, как стану магом. И учился… я лучшим был на потоке… несмотря ни на что… и гордился этим. Только этим и гордился. Мне Фрол Аксютович место предложил… я не хотел тебе говорить, пока не сладится, но здесь, при Акадэмии… помощником… для начала. Там, если бы пошло, я бы и до наставника подняться сумел бы…
В это верю охотно, наставник бы из него добрый вышел.
— И надеялся, что если так, то… ты и я…
Шнурок соскользнул с руки, но Арей перехватил его, змейку плетеную, разноцветную.
— Это теперь неважно… я осознаю, насколько мне повезло. Жив остался, не иначе как чудом… я ведь понимал, что умираю, там… и не хотел… надеялся на чудо, а когда случилось, то и жалуюсь. Просто… Зослава, я не знаю, что мне делать дальше!
Он стиснул кулаки.
И взгляд отвел.
Выдохнул судорожно.
— Я ничего-то, помимо магии, не умею… а то, что я умею… кому нужен выгоревший маг? В теоретики? Илья бы смог, ему эта теория сама по себе интересна, а я практик… В воины? Подготовка тут неплохая, но… кто наймет бывшего раба? Да еще такого, через которого серьезных врагов нажить можно? Землю пахать? Так никакой из меня землепашец. Ладно, этому научиться можно, но ведь она не оставит меня в покое…
Это он про боярыню.
И вспомнился мне давешний дар темный. Прав он, не отступится боярыня. Найдет способ со свету сжить…
— Разве что библиотекарем пойти… или еще кем по подсобному хозяйству. — Арей печально усмехнулся. — Хорош муженек у тебя будет?
— А и хорош, — согласилася я. — Чем плох? При книгах сидеть станет… мудрости понаберется…
— Скорее уж пыли книжной.
— С пылью мы сладим.
— Значит… — Он протянул мне шнурок. — Ты… не откажешься? Ты в своем праве, Зослава.
Тьфу ты! Невозможный человек… иль не человек… Отказаться. Может, еще на царевича сменяться предложит, чтоб ему икалося…
— Нет, — ответила. — И тебе не позволю. Обещался при людях в жены взять? От теперь и держися слова данного… а то ишь вздумали, девку честную позорить…
Он только хмыкнул.
Вот и ладне, вот и хорошо, коль не о прошлом думает или силе утраченной, но про тое, как дальше жить. Значится, переболела душа… отпустила… нет, заживет-то она не скоро, да только и до дурного не доведет.
И даст Божиня, как-нибудь оно да сложится.
— А Кирей чего хотел? — спохватилася я, потому как мнится, что не для светское приятное беседы он заглядывал.
— Сделку предлагал.
— Это ж какую…
Арей шнурочек мой погладил.
— Я ведь наполовину азарин, и крови мы одной. Он… сказал, что может помочь. Вернуть пламя. Что есть способ… мое погасло, но его живо… и если он поделится, то…
…возвернется к Арею утраченная сила.
— А взамен?
— Хотел, чтобы я от тебя отказался.
От иродище! Не зря у меня рученьки-то на макушку его свербели…
— А ты…
— А я решил, что без магии как-нибудь да проживу. Без сердца оно сложней.
От так.
Что ж, мыслится, про ухват я тоже не зря думала, только за ухватом ноне идти далече, а вот поднос туточки. Его я и прихватила.
— Ты куда? — встрепенулся Арей.
— Пойду… с женишком побеседую… обменяюся… этими… как его… поклонами… колечко вот возверну…
— А поднос тебе зачем?
Подносу я взвесила. Хороший, из ольхи сделанный, полированный гладенько, в палец толщиною.
— Для поддержания беседы, — ответила и к грудям прижала. — А то ж сам говорил, что для светское беседы главное — правильную тему выбрать…
Арей только кивнул рассеянно, в мысли свои погруженный. Выбор-то он сделал, но не вышло бы так, чтоб о выборе том жалеть начал.
Каково это, знать, что мог себе магию возвернуть, да сам отказался?
Ох, не желаю я ведать…
Кирей, как и думалося, ждал меня внизу.
Поклонился. Под локоток подхватил…
— Как самочувствие твое, Зославушка? — осведомился преласковым голосом, у меня от энтого голоса ажно в роте слиплося. Меды им бы сластить, цены б оным медам не было б.
— Спасибо, — ответила. — Хорошо… замечательно даже…
И рученьку высвободила.
Двумя-то рученьками поднос держать сподручней. А уж бить-то и вовсе расчудесно… не меч, конечно, но от меча Кирей, глядишь, и увернулся б. С подносами ж у него практики не хватило.
В самые роги попало.
Ажно хрустнули.
Иль поднос это? Жаль, если поднос… казенное имущество портить нехорошо.
— Зося! — Кирей головой тряхнул и обеими руками за ее ухватился. — Ты чего творишь?
А треснул-таки поднос. Пополам развалился. Вот оно как… царские-то головы прочны, выходит… может, того, как Милослава повествовала, эволюционно приспособилися к венцов ношению? Оне-то, поди, тяжеленные, от и кости толстейшие сделалися…
— Я творю? — Половинки подносу я выкинула и за рог Кирея ухватила.
И вправду удобне!
Он дернулся было, да только я крепко держала, рука-то у меня хваткая, на старостином козле бодучем, чтоб ему вовек травы зеленое не ести, тренированная.
— Я, — говорю, — творю? Это ты чего вытворяешь, душа твоя азарская?!
И рога вниз кручу. Оно, конечно, политически сие недальновидно с чужеродным царевичем так себя вести, но царевич оный крепко со своими интригами у меня поперек горла встал…
— Ежель можешь помочь, то помоги… а то условия…
— Да не злись, я ж как лучше хотел…
И чего тут лучше?
— Я б вечером к нему сам заглянул! Зато ты знаешь, чего он как мужчина стоит… и он сам знать будет. Для него магию потерять — самый большой страх. А выбор этот — искушение… и он правильный сделал… был бы другой… рог отпусти, женщина!
— Девка. — Я и хватку ослабила. Ишь ты… искушение… заговорил. — Бабой я после свадьбы стану…
— Ну… не всегда обязательно до свадьбы ждать…
Тут я и второй рог прихватила.
— Ладно, ладно… пошутил я! Успокойся… и подумай… сегодня я к нему пришел… а завтра и кто другой подойти может… с интересным предложением. Только не тебя взамен попросит, а…
Роги я выпустила.
И Кирей, распрямившись, лоб потер.
— Ничего ведь не окончено, Зослава. Наоборот, все лишь начинается… стой, — руку мою он перехватил. — Колечко пока поноси… раз помогло, глядишь, и другим разом пригодится.
— Но…
— Мы же договаривались, Зославушка, — осклабился Кирей. — До лета ты моя невеста… аль от слова своего отступишься?
От же… и на кой ему сие надобно? Только… прав он. Слово я давала, и ныне нехорошо возвертать… да и оставлять нехорошо.
— С племянником я сам переговорю. Если в голове его не совсем пусто, то поймет.
Вот берут меня сомнения, да…
— Погоди, — говорю, — а что было б, если б Арей… не так выбрал?
Кирей на всяк случай от меня отступился, роги пощупал, убеждаяся, что на месте оные, и сказал:
— Некоторые ритуалы, Зослава, бывают зело опасны для жизни…

ГЛАВА 64
Последняя

— Ах, и схудла-то ты, схудла… лица нетушки. — Бабка причитала, по старое привычке подвывая в особо жалостливых местах, при том норовила подвинуть ко мне то мисочку с яблоками мочеными, то пирожки, то шанежки, то иную снедь, от которое стол не ломился исключительно в силу своей основательности. — Глазыньки запали… щечки взбледнули…
— Чего?
Пирожки в меня не лезли.
Как и шанежки, яблочки и перепела, в меду тушенные, поданные на блюде посеребренном, что бабку мою в превеликую восторгу привело. Она это блюдо то одним боком поворачивала, то другим, то пальчиком с краешку скребла, проверяя, крепко ль серебрение.
— Бледная, кажу, что тать… этак сбежит твой рогастенький…
— Нехай себе бежит, — отмахнулася я.
Не то чтоб я еще злилася на Кирея, так, самую малость, но вот… вот вновь влез без мыла в душу! Да ладно бы мою, я-то привычная, нет, он к бабке моей сунулся.
С уваженьицем.
С дарами.
Домину экую снял, чтоб сродственникам моим, значится, не горевать на улице. Ага, бабку знаючи, не верю я, что при ней ни единое монетки не осталося на гостиницу. А гостиница, чай, дешевше, нежели этакий терем.
Каменный.
О башенках с крышами, красною черепицею крытых. На кажное — флюгер позолоченный ворочается, скрипит. На одной — петушком, на другой — конником…
На башенках — балкончики.
На балкончиках — кадки с цветами… ну, то бишь, по весне они-то с цветами, а нынешним часом с сугробами. Но бабке сие все одно по сердцу пришлося. Повадилась кажное утро на балкончик выходить. Взденет халату азарскую с птицами золотыми поверх сарафану, голову платочком повяжет, чашку парпоровую с кофием прихватит и сладостев, чтоб закусывать напой горький.
И встанет, глазеет на жизню столичную…
С балкона-то всю площадь как на ладони видать. От ей и любопытственно… она-то у меня в жизни никуда не выезжала, разве что по лекарское надобности, тут же ж…
Пока я там, значится, валялася при смерти, бабка дом скоренько обжила. Ни дать ни взять — боярыня столбовая. И все-то ее слушают, обращаются с почтением, по батюшке, поклоны бьют, а она только кивает со снисхожденьицем.
Ей-богу, как увидала, так руки засвербели по розге хорошей.
Правда, меня увидав, она разом про важность всякую позабыла, рученьками всплеснула, обнимать кинулася, целовать, причитаючи… стол накрыть велела и потчевать взялася, а заодно уж поведала, как оно вышло так…
— А мы токмо к Новоельням выбралися, — бабка-таки угомонилася, присела на лавку, ковром застланную, подперла подбородочек рученькой. — Ой, как выбралися… поначалу-то вас вовсе схоронить удумали, потому как лежите в кровище, глянуть страшне… не дышите… только кудлатенький грозиться начал, царевым именем, стало быть, и батькою своим… значит, и вправду посадников сын?
— И вправду, — подтвердила я.
— Ох, беда… не примуть там нашую Станьку…
Станька, та сидела тихенечко, мышка мышкою, глаз поднять не смела, только пальчиком по скатерочке расшитой водила да улыбалася своим мыслям. Она, ряженая на боярскую манеру, в платье шелковое с рукавами отрезными, серебром прихваченными, не походила болей на сиротинушку горькую. Бусы на шее яхонтовые в три рядочка. Заушницы серебряные. Венчик на голове, простенький, а все хороший…
И внове, какою такою милостию?
— Вот и порешили вас на волокуши… пока сделали, пока сгрузили… что вас, что душегубов тех, для следственных целей, стало быть.
Про это бабка ныне рассказывала с удовольствием. А я старалася не думать, какого страху натерпелась она.
— Ну и поехали… старшой-то все винился, что, мол, не больно-то они поспешали… послание от магика пришло, да пока разобралися, то да се… едва не упустили… да что уж тут… поспели, и ладне… а в Новоельне, значится, ждали… мы как из лесочку выползли, матушки мое родные… костры горять, войско цельное стоить, а с того войска конники скачуть наперед друг друга… этот, который рыжий, холера, языкастый…
…неужто Еська? Может, и он… отпустила царица? Решила, что раз все про спину его ведают, то и стеречься нет нужды?
— Один перед другим красуются… а как вас увидали на волокушах… от таких словесей я, Зославушка, в жизни не слыхивала. — Бабка помолчала, чтоб добавить: — Жаль, что не записала.
Станька только хихикнула.
— А тебе того слухать неможно было! Ай, да что тут… ну, азарин разом к вам… сначала тебя едва ль не облизал, после и сродственника свово… и говорит, что, стало быть, живые вы… что перстенек там какой-то, амулетка, вас сберегла, да только не совсем чтоб сберегла… в этом, в физическом плане.
Бабка пальцами прищелкнула и зарделася от удовольствия.
— А для остального надобно вас в Акадэмию везти, а туточки лечить неможно… ну и разом возку нашли… шкур там, чтоб не тряско было… и для нас со Станькою… кудлатенький как сказал, что мы сродственники твои, так азарин прям весь обходительный-преобходительный сделался… прям хоть к ране прикладывай… я-то поначалу рожу евоную и видеть не могла спокойне. А после ничего… пообвыклася… славный парень.
Она смолкла, глянула на меня искосу.
— Женихом твоим назвался, Зославушка… я-то постоялого двора сыскать думала, чтоб подешевше… але ж туточки и цены! — Эте бабка сказала с немалым возмущеньицем, а то я не упреждала, что в столицах жизня дорогая. — За конуру какую-то полрубля просют! А он мне прям-таки и заявил, что никак неможно, чтоб сродстенница уважаемая невесты евоной в каком-то постоялом дворе жила. С того его чести урон выйдет… а я что… я ж и подумала, честь честью, а деньгам всяко экономия…
И глазки потупила, на Станьку похожею сделавшись.
— Да и вправду… он же ж царевич азарский, еще станут говорить всякое, скупой мол, без уважения…
Я кивнула. Чего уж… в самом-то деле, не переселять же ж бабку на постоялый двор аль в какую избу поплоше, куда приезжих берут.
— От туточки и живем… — Бабка руками развела. — К тебе-то и не пущали… не велено, мол… ждать надобно… азарин кажный день захаживал… и кудластенький. Успокаивали, что живая, да толку-то…
Она устало рукою махнула.
— Извелася я вся, Зославушка… это ж я виноватая.
— В чем? — От бабкиной вины в случившемся я, как ни крути, не видела.
— А послала тебя в этую Акадэмию, чтоб ей сгореть… жила себе, жила… горя не ведала, а тут…
Я только головой покачала: может, и жила… да как долго прожила б еще? Неужто, не поедь я в Акадэмию, не случилось бы проклятия с Добромыслом? И не пожелала бы матушка евоная проклятия снять? Позвала б она меня в жены… а я б, верно, согласилася б… а если и нет, то и спрашивать не стали б. Небось, не было б кому заступиться. Да и… с прочими что сталося б?
С Ареем? И мачехой евоною?
С Киреем, принявшим клятого коня? С Еською да Горданой… с Лойко, Ильюшкою… нет, не ведаю я того и ведать не желаю. Недаром говорят, что люди волею вольной наделены, да все одно за тою волей судьба стоит.
Знать, моя такая…
— Не отступишься? — спросила бабка, наперед зная ответ.
Не отступлюся.
Тем же вечером случился в доме нашеем еще один гость, не скажу, что вовсе я ему не радая была, да вот свидеться не чаяла.
— Доброго здоровьица тебе, Зослава-краса. — Еська походил на себя прежнего, улыбался во все зубы, только в темных глазах нет-нет да тоска звериная проглядывала.
Знает он про Гордану. И про шарфик ейный заветный… и про иное все знает.
— И тебе не хворать, — ответила я.
Мыслями-то я не на беседу благообразную настроена была, пускай и велела бабка гостюшку пирогами встречать, да чаи затеяла, благо, ныне есть кому самовару таскать да столы прибирать.
Не шли у меня из головы слова Киреевы.
Про ритуалы опасные. И вправду ведь опасно… я мыслю, что опасно… будь иначе, неужто не ведали б такого средства нашие маги? Арей все одно рискнет… а я… я помолюся Божине, чтоб вышло у них все, как оно задумано.
…ныне ж ноченькой.
— Словом бы с тобою перекинуться… — Еська на бабку мою глянул, которая на лавку присела тихенько, что мышка. — Где-нибудь… в тихоем месте…
— Гляди, Зослава, после иных слов и дети родятся… — Бабка Еське кулачком погрозила.
— Ну что вы, уважаемая… я ж со всем почтением…
— Ага, а от почтения пущею и близняты бывають…
— Идем. — Я Еську в горницу провела. — Садись куда… и говори, только по делу говори…
— По делу… если по делу. — Шапку он стянул, на лавку кинул, провел рукой по рыжим волосам. — Спасибо тебе…
— За что?
— Снова ты нас спасла. Без тебя б Гордану не взяли б…
И отвернулся.
— Любишь?
— Перегорит.
— Главное, сам не сгори…
— Уж постараюсь. — Он потер сухие глаза. — Я этого ублюдка сыщу… над землею, под землею… найду, веришь?
— Верю.
— И за всех спрошу…
— Ты о том поговорить хотел?
Еська мотнул головой.
— Присядь, — попросил. — Братья решили, что меня ты скорее послушаешь, хотя я и говорил, чтоб особо не надеялись, но… сейчас ты можешь уйти.
— Куда?
— Откуда, — поправил Еська. — Из Акадэмии… нет, Зослава, сначала выслушай. Это не твоя война и… и не знаю, что дальше будет. Со мной. Со всеми нами… вы мало что не погибли. А дальше оно лишь серьезней будет. Тот, кто столько положил, чтобы власть получить, не отступится. Как и мы, потому что некуда… у нас два пути, или к трону, или к могиле… а ты вот в этом раскладе случайный элемент. И пока тебе повезло, но любое везение, Зослава, рано или поздно заканчивается.
Смолк.
Вздохнул.
— Если объявить, что ты перегорела… или что получила серьезные повреждения… не физического тела, а ауру имею в виду… сказать, что тебе нужен отпуск. Напишешь заявление. Ректор подпишет. И на следующий год, если еще желание будет, восстановишься… вот…
Он положил на стол свиток.
— Матушка жалует за службу верную тебе и дом этот… и поместье… хорошее поместье. Пять тысяч дохода дает.
От уж не чаяла…
— Передай матушке своей благодарствие. — Я свиток не тронула. — И что прежний ее дар хорош был… ему я жизнью обязана.
Потрогала пальчик, на котором сидело царское колечко, красивое, только камень выгорел, новый вставить надобно.
— Только… вы как будете?
— Как-нибудь.
Ага, как-нибудь так… как-нибудь этак…
— Подумай. — Еська шапку поднял, но надевать не стал, смял в руках, на ней злость вымещая. — У тебя есть за кого бояться…
Есть… и бабка, и Станька вот… только… чуется, что, коль и соглашуся я на предложение Еськино, да скажуся хворою, уеду до хаты, то навряд ли про меня позабудут. И дом не спасет, пусть и стоит при нем охрана, и поместие… есть же боярыня, которая поймет, что подарок ейный я Арею не передала… и батюшка Горданы… и тот, который в маске от людей добрых лик свой скрывает.
Нет, неможно мне уходить.
И я покачала головой: будь что будет.
Остаюся.
— Знаешь… — Еська осклабился широко, радостно. — А я и рад… нет, честно, рад. С тобой оно как-то веселей…
Ага, как бы не помереть вовсе с того веселия…
Ничего. Даст Божиня — справимся.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Лес застыл, не смея переступить границу колдовского круга. Древний, означенный тремя кольцами из камней, он меж тем дышал силой, и женщина, замершая в самом его центре, эту силу чуяла.
Она стояла, нагая и страшная в этой наготе, казалось, вовсе не ощущая холода. И лишь губы ее шевелились, будто женщина эта говорила с кем-то, невидимым прочим.
Люди же, сопровождавшие ее, старательно пялились на лес.
Не впервой им было сопровождать ведьму к заклятому кругу, и привыкнуть бы, а нет, все одно сердце то замирало, то вскачь пускалось. В холод кидало кого, кого и в жар. Мерещились призраки будто бы… а может, и не призраки, но тени лукавые, рожденные мертвыми ветвями.
Место это горело, давно, но берегло следы того пожара, что на самой земле, ныне укрытой снегом, что на стволах дубов, что в самом воздухе, где отчетливо чуялся запах гари.
И чем дальше, тем яснее.
Казалось, стоит приглядеться, и вновь вырвется из-под проклятой земли пламя, которое очищало ее, да не сумело очистить вконец.
Женщина стояла, чуть покачиваясь. Бледные пальцы ее то гладили, то царапали предплечья, и без того расцарапанные до крови. Но ни капли не упало на снег.
Однако вот она вскинулась, рассмеялась диким хриплым смехом.
— Ведите! — бросила, не оборачиваясь на тех, которые слишком скудоумны, чтобы уразуметь, сколь великому действу выпало им стать свидетелями. Ничего… пускай… ей нет дела до людей, кроме одного… того, которому она так нужна.
И она поможет.
Всегда помогала… и найдет способ снова… позже…
Если повезет…
Девку в круг втолкнули, и она, споткнувшись о камень, растянулась на снегу. Перевернулась тотчас, поползла, неловко дергаясь, пытаясь избежать участи, которая была предопределена.
Женщина наступила на спину жертве.
И с наслаждением услышала стон.
Она наклонилась и поддела шнурок, который удерживал во рту девки белый платочек. Он тотчас выпал изо рта, а девка заскулила…
Толстая.
И крови в ней много, но все не то, вся не та… слабая, человеческая… ее хватит лишь для того, чтобы поддержать силы в том, который спит.
Ведьма вцепилась в спутанные волосы.
— Я принесла тебе дар. — Голос ее был мягок и ласков. — Прими его, сынок…
Она перервала горло жертве одним отточенным движением, и отодвинулась, чтоб не испачкаться в потоке крови. Та лилась легко, щедро, впитываясь в снег, а сквозь него — в мерзлую землю… и эта земля просыпалась.
Сила, в ней таившаяся.
Имя забытое.
Сорвавшееся с губ.
И женщина отступила на шаг, наклонилась, протянув руку тому, который спал и ныне вновь проснулся.
— Здравствуй, сынок…
Она помогла ему выбраться и подала знак, чтобы привели вторую: мальчику нужно утолить голод. Пробуждение требует многих сил… с каждым разом — все больших.
Ничего.
Скоро все закончится. Ей удалось отыскать ту, которая вернет ее сыночка к жизни. И она, дождавшись, когда обескровленное тело упадет наземь, шагнула к мертвецу, обняла его, вытерла ладонью кровь с лица.
— Мама… я не хочу больше… умирать…
— Скоро, дорогой… скоро все закончится. — Она поцеловала сына в щеку, от которой пахло тленом и кровью. — Вот увидишь… потерпи еще немного.
— Я устал.
— Я знаю… но я тебе помогу. Веришь? Вот. — Она вытащила из-под снега черную маску. — Надень… твои люди ждут тебя.
И самолично закрепила маску на лице.
— Твое царство ждет тебя.

Карина Демина
Внучка берендеева. Второй семестр

Глава 1. Об вещах зловещих и обрядах тайных

Катилась зимняя гроза по полю.
Малевала в белой круговерти лицо за лицом. Поднимала с земли снежные фигуры. И каждая виделась живою, плотной, настоящей.
Шли мертвецы.
Цеплялись друг за друга тонкими руками, вязали хороводы. И разевались рты, заходились немым криком. В пустых глазах горел подаренный бурей огонь.
Но что было до того человеку, стоявшему посреди поля?
Он не боялся ни грозы, ни рожденных ею призраков, смело заглядывая в лицо каждому. И те, теряя былой гнев, отступали, рассыпались колючей крупою, сроднялись с обыкновенными сугробами.
Блеснула молния.
Зазвенело небо сухим громом, будто кто по тазу ударил. И в воцарившейся следом тишине стало слышно хриплое натужное дыхание человека.
Он еще помнил, что люди дышат.
И приложив ладонь к груди, убедился, что вновь подаренное сердце, бьется. Человеку было удивительно слышать этот стук, но не чувствовать ни сердца, ни тепла. Он зачерпнул горсть колючего снега и потер лицо.
— Не стой на ветру, сынок, — в отличие от человека, женщина мерзла. Она куталась в меха, однако драгоценные соболя не способны были защитить ее от дыхания зимы.
— Я не чувствую, — человек стряхнул с ладоней снег. — Ничего не чувствую… с каждым разом все хуже. Отпусти меня!
На эту просьбу небо отозвалось венцом из молний.
— Нет.
Женщина шла медленно, проваливаясь в рыхлый снег, и мертвецы расступались в страхе перед мертвой ее силой. Человек и тот отшатнулся, когда протянула она к нему белую руку. Холодные пальцы скользнули по щеке.
— Ты совсем замерз, мой мальчик, — с печалью произнесла женщина.
— Я умер.
— Нет, — она покачала головой, и на щеках блеснули не то слезы, не то истаявшие снежинки. — Конечно же нет… что за глупости ты говоришь… мертвецы…
Он схватил ее за руку, сжал, стянул расшитую бисером рукавицу и прижал к груди.
— Я давно уже умер, мама…
— У мертвецов нет сердца.
— У живых зачастую тоже, — он произнес это с печальной улыбкой. — Их стало больше… посмотри… я смутно помню ее… как ее звали?
Из снежного хоровода шагнула девица, даже мертвая, слепленная магией и бурей, она была красива.
— Гордана… Гордана Неждановна… — женщина щелкнула пальцами, и белая фигура рассыпалась, только ветер завыл горестно.
— Я ее любил?
— Нет. Она не стоила любви… просто глупая девка… одна из многих. Сколько их таких еще будет?
— Это ты мне скажи, матушка, сколько? — он смотрел на хоровод, пытаясь вспомнить, где и когда видел ту или иную девицу… а мужчину? Вот того, с лицом, перекроенным шрамом. Такое не забудешь. Ему мнилось, что не забудешь, ан нет, память была чиста.
Пуста.
Заснежена.
И та, которая подарила ему жизнь, а с нею и забвение, не спешила помогать. Она гладила лицо, а он почти не ощущал прикосновений.
— Хватит, матушка… я больше так не хочу… заемная жизнь… мы оба знаем, что долго она не продлится, — он перехватил ее ладонь, упоительно горячую, и прижался к ней губами. — Смирись. Отпусти. И живи дальше…
— Без тебя?
Она не желала. Она тоже слушала бурю, но в голосе ветра чудилось ей отнюдь не скорбь, скорее уж торжественная медь труб и грохот барабанов. Тяжкая поступь войска, готового повиноваться ее слову…
…не ее, но того, кто рожден был повелевать, пусть право это отобрали вместе с жизнью. Мнилось им, тем, кто решал и решил за обоих, что могут они творить зло, что никто не узнает правды, что…
…стерпели небеса.
…смолчала земля.
…и Божиня, коию мнили милосердной, глуха осталась к слезам матери.
Приговорили.
Но уцелела. Чудом ли? Чужим ли милосердием, сброшенным, что затасканная дрянная шубейка с барского плеча? Волею ли Темной сестры, к которой воззвала отчаявшаяся душа?
Женщина не знала.
Она помнила, как очнулась.
…перевернутые сани.
…хрипящую лошадь, из горла которой торчала оперенная стрела.
…мертвых людей… одной девке голову снесли да шутки ради на кол насадили. Другая лежала, раскинувши руки. И женщина помнила, что задранный подол, что белые бесстыдные ноги, что лицо, прикрытое тряпицей. Третья… четвертая… она ходила от тела к телу, останавливаясь у каждого, не испытывая ни отвращения, ни страха, лишь запоминая все.
…изломанного старика, поставленного стеречь ларь с деньгами. Ему размозжили голову, а руки переломали, и видно, что помирал старик долго. А старуха-ключница и того дольше. Чем она досадила разбойникам?
Сперва ей думалось, что виноваты лихие люди, а после пришло понимание: среди мертвецов нет ни одного охранника. А ведь они, верные, как мнилось, обязаны были полечь первым заслоном.
Заслонить от стрел.
От копий.
А они… мальчишка молоденький лежал, зажимая немеющими пальцами дыру в животе. Он был еще жив, и жизнь, которая едва теплилась в его глазах, завораживала. Женщина склонилась к самому лицу. Она с непонятным ей самой наслаждением вдохнула запах крови и плоти, того, что прежде полагала грязным, а после сунула унизанные перстнями пальцы в дыру.
— Где? — спросила она, и собственный голос показался чужим, глухим, что воронье карканье.
Мальчишка закричал.
Ему было больно, но ее радовала эта боль. Она наполняла остывшее сердце силой, и когда то толкнулось в груди, застучало вновь, женщина вытащила руку.
— Где, — она знала, что в ее воле и власти было продлить мучения несчастного, как и отпустить его светлой дорогой. И он, кажется, понял.
— Т-там… — он с трудом вытянул руку. — Я… я п-пытался… я клятву… я…
Она слизнула каплю крови.
И подарила смерть.
Не из милосердия. Ей нужна была эта жизнь.
Подобрав полы собольей шубы, она пошла. Она шла долго и проваливалась в сугробы, но не ощущала ни досады, ни гнева, как не ощущала холода и боли. Она знала, что была мертва, что умирала мучительно: клинок пробил и шубу, и драгоценные ткани, и шелка сподних рубах, не говоря уже о белое холеной коже. Его провернули в ране, расширяя и выпуская черную кровь. А после вытащили.
Почему не добили?
Могли бы и голову отсечь… но нет… хотели, чтобы мучилась? Или приказ был таков? Плата за ее упрямство, за своеволие, за нежелание подчиниться высочайшее воле…
Наказание.
Умирать и слышать, как заходятся криком дворовые девки.
Как хрипят.
Воют.
Стенают… и осознавать, что это она виновата, что, смирись, и все иначе бы повернулось. Но нет, застила глаза ей гордость боярская. Так платой за нее отныне — жизнь. И ладно бы ее, своей ей не было бы жаль. Сама б подняла чашу на пиру свадебном. Сама бы слово сказала, желая молодым долгих лет. Сама бы и выпила до дна, с кислым вином, с горьким ядом, слезою приправленным. А после бы ушла тихо, как уходили иные, те, которые до нее были…
…но нет.
…не за себя она боялась. За сыночка…
Лежал под елочкой, на снегу и голенький почти. Мальчик ее сладкий, кудри сахарные кровью склеились, глаза бирюзовые в небо глядят. Улыбался… точно знала — улыбался. И значит, быстро умер. Милосердно. Конечно, за что на него, дитя сущее, гневаться? Вот и подарена ему было милостью царской легкая смерть.
Она упала на колени.
Закрыла глаза.
Завыла.
Горестно, что волчица… глухо… и тогда-то вернулась боль, а с нею — и сердце, стучавшее мерно, что механизмус, вновь ожило по-настоящему.
…удалось.
…нет, нельзя сказать, что была она беспамятна и не ведала, что творила.
Ведала.
Когда руками копала могилку в снегу, обламывая ногти о мерзлую землю.
Когда укладывала на дно колючие еловые лапы.
И на них — своего мальчика, в шубу завернутого. Когда засыпала его рыхлым снегом… когда выволакивала камни, окружая могилу. Шептала слова из книги проклятой, которая, о диво, при ней осталась. Не знали? В царских хоромах много сокровищ, которые никто-то сокровищами не считает. И эта книжица… случайно попалась под руку, выпорхнула, сыпанула пылью на руки. Раздразнила любопытство.
Нет, тогда-то она и не думала воспользоваться.
Увезти хотела.
Чтоб не попала эта книжица в чужие руки, чтоб не причинила зла… спрятать.
Изучить.
А вот час пришел, и крови пролитой хватило. Чем не жертва? И не ею принесена. Осознав это, она рассмеялась.
Уже позже, окончательно решившись, она шла, брела, не разбирая дороги… и добрела до деревеньки…
…ее не ждали.
…встретили брехливые собаки. Глупые создания, в которых жизни было — капля. И эта капля не насытила, как и толстый мужик с оглоблей, вздумавший заступить ей дорогу.
Она срывала чужие жизни, что ромашки для венка, боясь лишь одного — что слишком мало их…
…несла.
…бежала босиком по колючему снегу, несла его, сплетенный древним знанием. Задыхалась от боли. И надежды. И страха, что надежды этой — не достаточно…
…лила молитву земле.
И собранную силу в посиневшие губы своего мальчика. Звала. Клялась. Кляла и обвиняла. Рыдала, позабывши и о гордости, и о мести, желая лишь одного — чтобы ожил.
Исполнилось.
…тогда это было сродни чуду. Дрогнули заиндевевшие веки, и снежинка сорвалась со светлых с рыжиною ресничек.
— Мама… мне так холодно, — сказал ее мальчик, протягивая руки. — Мамочка… почему мне так холодно?
— Ничего, — она обняла, прижимая к груди того, кто был ее жизнью и надеждой. — Скоро я тебя согрею…
Знала ли она, чем обернется?
А если бы знала… нет, ничего б не изменилось.
Жизнь за жизнь?
Пускай.
Если ему, тому, кто был проклят, позволена такая плата, то и ее мальчик ничем не хуже.
— Ничего, — повторила она, обнимая сына.
Вырос. И только Морана знает, чего стоил ей каждый его год… посильная плата. Она не жаловалась. Она приспособилась. И хоронить. И воскрешать. И утешать.
Уговаривать.
Избавлять от лишней боли, ведь он, ее мальчик, так хрупок. К чему ему лишняя память? Лишние мучения? Она оставит все себе, ибо такова доля матери.
— Отпусти, — взмолился он, склоняя голову к ее плечу. — Если любишь…
Конечно, любит. Ради любви все… и ради справедливости… ради него…
— Скоро, — пообещала она, перебирая тонкими пальцами кудри. — Скоро все закончится, мальчик мой… и ты оживешь. По-настоящему оживешь… я нашла способ.
Гроза стихала.
И мертвецы рассыпались белым крошевом.
Отступали.
— Я согрею тебя, — она набросила на плечи сына шубу, пусть в этом и не было смысла. — Поверь… пожалуйста… в последний раз поверь.
— А если не выйдет?
Он смотрел в ее глаза с такой тоской, что сердце сжалось.
— Если не выйдет, — женщина облизала обветренные губы. — Тогда я позволю тебе уйти…
— Спасибо, мама…
Глупенький ее мальчик.
Такой наивный.

* * *

На другом поле кипело пламя.
Оно летело по земле, оставляя черные следы ожогов. И снег вскипал. Шипела, плевалась вода, умирая в сердце огненного вихря. А он поднимался выше и выше.
До самых небес.
И те выгибались, страшась обжечься.
Звезды горели яркие, что угли. А угли хрустели под босыми ступнями, словно лед. Пламя цеплялось за пальцы азарина. Огненными нитями собиралась в ладонях, свивалось в ручьи, а ручьи разрастались реками.
— Не стоит бояться огня, — сказал Кирей и сунул руки в огненный вихрь. — Оно твоя суть.
Арей стоял в отдалении.
Он был бос.
И простоволос.
Он глядел на огонь жадно, но не решался протянуть руку.
— Сути невозможно лишиться и остаться живым… собой, — Кирей подбросил с ладони огненную птицу. — Поэтому… ты или зажжешь огонь.
— Или?
— Или умрешь.
— Сегодня?
— А чем тебе вечер не нравится? Тихо, спокойно… небо вон какое…
Завеса пламени окрашивала звезды алым.
— Вечер неплохой… но как-то я… морально не готов пока…
— А зря. Смерть, она такая… — Кирей усмехнулся. — Ждать, пока изготовишься, не станет. Страшно?
Арей тряхнул головой и признался.
— Страшно.
— Ты свободен уйти. Держать не стану. Уговаривать тем паче.
— Но я все равно умру.
— В какой-то мере, — глаза Кирея полыхнули алым. — Возможно, ты умрешь физически. Когда то, что в тебе осталось, погаснет. И это, поверь, далеко не худший вариант. Но…
— Но?
Арей ступил на выжженную землю.
— Если убрать суть явления, то само это явление перестанет быть собой. Понятно объясняю?
— Не слишком.
Пламя отпрянуло, но тотчас потянулось к новой игрушке. Оно, новорожденное, почти отпущенное на свободу — нить Киреевой воли была слишком тонка, чтобы обращать на нее внимание — было любопытно. Ему хотелось поскорей добраться до того, кто либо смел, либо глуп, либо и то, и другое разом.
Вспыхнет ли эта игрушка быльем?
Или же будет тлеть медленно и долго?
Рассыплется ли пеплом на куски? Обернется ли драгоценным камнем, из тех, что рождались в недрах гор? Пламя помнило камни. И горы, в которых спало. Как помнило себя в сотнях и тысячах иных обличий. В нем нашлось бы место еще одному.
— Ты есть огонь. Тело — это лишь оболочка. Вот, смотри, — Кирей развел руки и вспыхнул. Он горел, не сгорая, и тем нравился пламени.
Оно даже готово было подчиниться ему.
Ненадолго.
Это ведь тоже своего рода игра: кто кем управляет?
— Не бойся потерять оболочку. Не держись за нее. Иначе или лишишься, или останешься только с нею. А уж чем она заполнится, когда погаснет последняя искра… прежде чем сделать шаг, подумай хорошенько.
— О чем?
— Страх помешает.
— И поэтому ты меня пугаешь? — Арей протянул раскрытую ладонь к огню, приветствуя древнюю силу. Возможно, древнейшую из всех.
Боги?
Пламя существовало задолго до богов.
Оно могло бы рассказать о сотворении мира. И о самом этом мире, сухом и безжизненном, отданном всецело во власть огня…
Арей слышал песню.
…о рождении мира.
…о великой пустоте, которая исторгла сгусток огня.
…о жидких камнях, о пламенных океанах, о том, из чего родились и земля, и воздух, и воды…
— Я просто хочу, чтобы ты отнесся к вопросу серьезно.
— Куда уж серьезней.
Огонь тянулся. Он обещал боль, много боли, но разве не она сопутствует любому рождению? Кем Арей хочет стать? Ветром? Прахом? Льдистым камнем, который так ценят люди? Горой ли? Пламя исполнит его желание.
Оно извечно.
Исконно.
— Собой, — Арей шагнул в раскрытые объятья вихря. — Я хочу стать собой.
Рой огненной мошкары впился в лицо, заставляя стиснуть зубы.
Пламя не обмануло.
Было больно.
Было…
…страшно.
Когда тело его, пусть и оболочка — теперь Арей видел, что именно оболочка оно и есть, пустая и никчемная, изношенная довольно, вряд ли способная выдержать силу истинной искры — распадалось. Он чувствовал, как сгорает кожа.
Плавятся волосы.
Вдыхал смрад горящих костей.
И жил.
Несмотря ни на что, жил.
Он слышал теперь песню огненных струн, и видел, как тянутся они в землю, сквозь землю, к самому ядру ее, где становятся частью огненных же рек. Он в какой-то миг получил право слышать голос каждой.
Выбирать.
Пламя не лгало.
Никогда.
Он и вправду мог бы стать им, предвечным огнем, запертым в базальтовых глубинах безымянных гор. Гневливым и ярым, несущим свою ярость наверх, сквозь щиты и трещины в этих щитах. Он бы выплеснулся потоками лавы сквозь узкие горловины спящих вулканов.
Стал бы камнем.
Пеплом.
Мертвой птицей, рассыпавшейся в полете.
Он стал бы алмазом.
Рубином.
Змеем морским желтоглазым, хранящим кладку крупных яиц, в каждом из которых дремала искра.
Он стал бы…
…собой.
Арей силой воли велел себе отпустить струны. Отступить.
Вернуться.
Он был пламенем?
Пускай.
Это верно. Все азары пошли от одной искры, но если так, то искра эта горит в его крови. Она не может погаснуть. Истина? Пламя молчало. Оно готово было принять Арея. А вот он… хватит ли у него самого сил сотворить себя? Если он уверен, пусть попробует. Человек — это ведь просто, куда проще вулкана или змея.
Камня.
Птицы.
Человек — это только звучит гордо, а на самом деле, что он такое? Слабое никчемное создание. Неужели Арею вновь хочется стать таким? Он ведь свободен сейчас. А не ему ли знать, сколь дорога свобода.
Абсолютная.
— Нет, — это слово было рождено из огня и огню же стало ответом. — Нет… я…. Есть. Существую. Я…
Он снова чувствовал жесткую спаленную корку ее под ногами. И сами ноги, обожженные, сожженные почти, но способные удерживать никчемное слабое тело.
Это тело горело, но если не сгорело окончательно, значит, оставался шанс.
Все просто. Надо лишь вобрать в себя пламя. Все, до последней искры. До капли. До крошки. До…
…он пил и не способен был утолить эту жажду.
…он впитывал огонь, страшась, что того не хватит, чтобы затянуть все прорехи в теле.
…он был.
И стал.
И устоял. И даже сумел сделать шаг, прежде чем рухнуть на разодранную ожогами землю.
— Надо же, живой, — едва ли не с восторгом произнес Кирей. Он присел на корточки и руку протянул.
— И не надейся.
Арей прислушался к себе.
Сила была.
Прежняя? Нет. Иная… чистая? Живая? Та, которой он лишился, только теперь Арей понял, сколь самонадеянно он полагал ее истинною. Человеческая кровь разбавила ее, извратила, но теперь пламя вернулось.
— Вставай уже, племянничек, — Кирей не позволил додумать. — Потом поклоны бить станешь.
— Не дождешься, дядюшка.
Но руку протянутую Арей отвергать не стал. Все ж гордость и глупость — суть разные вещи. И пусть пламя кипело внутри, однако же физических сил у него не хватит и на то, чтобы до края поля доползти. А за краем тропинка начиналась, сквозь лесок, через овраг…
Нет, сам он не доберется.
— И вот еще что, племянничек, — Кирей помог подняться. И подумалось, что ожоги он способен залечить столь же легко, да не станет. И не оттого, что презирает слабого родича, мало того, что рабом рожденного, полукровку, так еще и силы лишившегося.
Нет.
Теперь, странное дело, Арей лучше понимал того, кто глядел на него сверху вниз, с насмешкою и вызовом.
Сам должен справиться.
В этом суть.
С огнем ли. С ожогами. С… прочим. Если сумеет — честь Арею и хвала. А нет, то хотя бы похоронят свободным человеком.
— Что, дядюшка, — в тон отозвался Арей.
Спекшиеся мышцы не слушались. И хорошо бы никого не встретить по пути, а то ж сочинят… придумают, переврут…
…и донесут куда надобно, и куда не следует вовсе.
— Огонь — стихия непростая, — Кирей шел медленно.
А ведь и ночь он выбрал непростую.
И место неслучайное.
И значит, не будет встреч и свидетелей. Хорошо…
— Взять ты силу взял, но это полдела, если не треть. Попробуй теперь удержать. Приручить…
Огонь загудел, соглашаясь, что он, конечно, готов терпеть слабую телесную оболочку, в которую его заточили — или наивно полагали, будто заточили — но до поры, до времени. Эту клетку ничего не стоит разрушить.
— И если позволишь совет…
— А не позволю?
Кирей плечами пожал: мол, мое дело сказать, а твое — думать, надо ли тебе сказанное.
— Держи себя в руках.
Пламя свернулось в животе, теперь Арей ощущал его огромным змеем с огненною шкурой. О таком мама сказки рассказывала. О чешуе золотой, о следах самоцветных, о логове под корнями старого дуба, о крыльях грозовых, из меди созданных. Взмахнет змей крылами и полетит над степью звон-гром.
Поднимется…
— Вот об этом и говорю, — Кирей убрал руку и хлопком сбил с плеча огненный язык. — Тебе нельзя отвлекаться. Ни на что. Ни на кого. Стоит дать слабину, и огонь тебя сожрет.
Призрак змея рассыпался золотой пылью.
А пламя выплеснулось в кровь нежданною яростью: да как смеет он, родственничек непрошенный, забытый и потерянный, указывать Арею как быть? Небось, без его советов Арей жил.
И жить будет.
— И хорошо, если только тебя.
Пламя Кирей лишь смахнул. И Арей опомнился. Да что это с ним? Откуда взялся гнев этот? И желание немедля изничтожить родича, дерзнувшего обратиться…
…дерзнувшего?
…обратиться?
Не его, не Ареевы это мысли…
…живое пламя остывало.
Отползало.
Вновь обращалось в змея, и золотая чешуя манила близостью. Зря ли матушка сказывала, что нет в мире ничего, этой чешуи прочней. Не пробьют ее ни стрелы, ни копья, увязнут топоры боевые…
…нельзя слушать.
Нельзя поддаваться.
…оттого и не одолеть змея людям. И Арей, если захочет, может змею уподобиться. Достаточно пожелать… чего он хотел?
Свободы?
Арей уже свободен. Мести? Его слово, и вспыхнет мачехино подворье костром погребальным. А следом полыхнут и прочие владения… и братец единокровный…
…нет!
Арей заткнул уши.
— Вот так, хорошо. Дыши давай, — голос Кирея пробился сквозь медовую песнь пламени, где Арею обещано было все, что лишь пожелает.
Золото?
Будет.
Власть?
Да хоть над всем миром.
Женщина… любая захочет… не любая. Единственная, которая нужна, не захочет… не с убийцей, не с палачом… не с тварью, в которую он обернется, позволив себе малость.
— Ты справишься, племянничек, — Кирей вновь подал руку, и Арей понял, что стоит на коленях.
На выжженной земле.
На расплавленной…
Это он?
А кто еще? А если бы…
— Теперь понимаешь, что я имел в виду? — Кирей поднял рывком. — Ты должен держать в узде свои мысли. Желания. Все. Каждое слово, которое произнесено. Или не произнесено… пламя будет искать слабину. И если найдет…
…понесется по-над столицею медная гроза, сотворенная безумцем. И сумеют ли справиться с нею магики?
— И как… долго?
— Месяц. Два. Десять… за сколько управишься. Это же твой огонь. Тебе с ним и сражаться.
Он не лгал, дорогой заклятый родич, который мог бы и до того упредить, но не стал. Случайно ли? Мнилось Арею, что не было ничего случайного в произошедшем.
— А ты? Сколько ушло у тебя?
— Семь дней, — сказал Кирей, но тут же добавил. — И семь мгновений при первом порыве. И за эти семь мгновений я едва не убил их всех…
— Почему не убил?
И это было важно знать, особенно теперь, когда змей нашептывал, что не стоит слушать того, кто добровольно отрекся от силы, спеленал ее, скрутил да в клетку упрятал.
— Понял, что другой семьи у меня не будет, — тихо ответил Кирей. — И ты поймешь… не про семью. Другое. Когда поймешь, то и с пламенем справишься… только постарайся уж не задерживаться. Оно чем дальше, тем хуже…
— А если…
— Если не справишься, я сам тебе шею сверну.
— Спасибо, дядюшка.
— Да не за что, племянничек…
Небо отряхнулось от красных сполохов, громыхнуло тяжко, грозя скорою бурей, а потом, поторапливая безумцев, которым вздумалось гулять в неурочный час, сыпануло ледяным крошевом.
Начинался последний зимний месяц.
В народе его звали волчьим.

Глава 2. В которой ведутся беседы крамольные

— Тужься, Зося, тужься! — Еська шипел на самое ухо, да так громко, что в ухе от егоного шипения звон появлялся, да хитрый, с переливами.
Отвлекало.
А я тужилася… да так тужилася, что, будь непраздна, прям на поле и родила б.
И родила.
Огненный шарик поднялся над ладонью, завис в воздухе на мгновенье, а опосля в грязюку и плюхнулся с гневливым шипением. Куда там Еське!
Тот только вздохнул и отошел от яминки…
— Зося, не сочти за грубость, но ты неисправима…
А я ему с самого начала говорила, что не будет с этое затеи толку. Да разве ж Еську переупрямишь? Он толстолобый, аккурат, что бабка моя, оттого и нашли они общего языку, как это ноне говаривать принято.
…шел первый месяц весны.
Марец-слезогон. Правда, туточки его именовали на свой лад — мартецом, но как не зови, а поганое егоной натуры не исправишь.
Небо дождило, а когда не дождило, то взбивало рыхлые перины сизых туч, и рябенькое, слабенькое солнце тонуло в них. Оттого и дни были, мало что коротки, так еще и смурны на диво. Истаивал снег, да некрасиво, проплешинами, сквозь которые проглядвала гнилая трава. Земля хлюпала, давилась вешними водами. И разумом-то разумею, что сие — есть, как молвится, исконный порядок вещей, установленный от самого сотворения мира, а на душеньке муторно.
Сверху капает.
Снизу хлюпает. Сапожки мои, пусть и хороши, да все одно промокли. А с ними и сама я до исподнего, ни одной, самой махонькой, ниточки сухой не осталося.
Домой бы.
Если не в бабкины хоромы, которые она за зиму обжила на свой лад, так хотя б в комнатку свою общежитиевскую. К самовару да плюшкам, к варенью малиновому, медам и прочим сластям, с которыми и слезогон переживать легче.
— Ты не стараешься, — Еська шмыгнул носом.
Ага… засопливел, стало быть.
Не буду жалеть.
Сам сюда притащил, без принуждения, мол, тренироваться мне надобно. Оно, конечно, надобно, только вот… душенькою чую, что не мое это дело — огневики лепить.
— Зослава, — Еська вытер нос рукавом и огляделся, убеждаясь, что полигон пуст. А каковым ему быть? Небось, в такую погоду хороший некромант и покойника из дому не выгонит.
Серо.
Уныло.
Вода льется, земля, пробуждаясь, вздыхает, спешит затянуть оспины, моими огневиками оставленные, грязюкой. А завтрешним утречком, надо думать, погонит нас Аристарх Полуэктович по энтому полигону, да по яминам, приговаривая, что настоящему боевику погода не помеха.
Может, оно и так, да только…
— Не слушаешь, — Еська ткнул пальцем в бок, да так, что я ажно подскочила. — В этом твоя проблема, Зося!
— Больно!
Вот дурень, у меня ж бока — не перина, чтоб пальцами тыкать. Да еще и жесткими, будто каменные. Синец теперь будет. Да и ладно, я ныне к ним привычная, так ведь и насквозь проткнуть способный.
— Зато за дело, — Еськин длинный нос дернулся. — Послушай, ты, кажется, не совсем верно оцениваешь обстановку…
А чего ее оценивать?
Вона поле-полюшко, от края до края, где изрытое, где пожженное, а где на нем лес колосится, да густенько, что пшеница на черноземе. И аккурат посеред оного поля мы с Еською, не то березы две одинокие, не то дубы, как сие любит Аристарх Полуэктович говаривать. Вона виднеются в низинке, что Акадэмия нашая, что общежитие…
С самоваром.
Варением.
В животе забурчало. Живот оный скоренько припомнил, что Еськиными стараниями без ужина оставлен был. А обед, тот уж давнехонько минул.
— Тебя хотят отчислить, — Еська, бурчание заслышав, только рученькою махнул и сел на мокрый камень.
Вот новость. Меня с первого самого денечка отчислить хотят, да все никак оно не выходит. Учуся. Грызу, стало быть, науки всяческие. Другое дело, что науки этие — не калачи, и от иных организме моей польза сомнительная.
— Да, зимой тебе повезло… — Еська сунул руки в подмышки. Ныне он, рыжий и мокрый, и близехонько на царевича похожий не был. Кафтан красный вымок. Порты полосатые грязюкою покрылися и плотненько, а на сапоги егоные, за между прочим, из турьей шкуры стаченные, и вовсе вид всякий утратили. — Отнеслись с… пониманием, скажем так.
Ага, мне энтое их понимание по сей день в дурных снах видится.
Как вспомню сессию тую, которую едино милостью Божининой и царскою, сдала. Высокая комиссия, собранная, чтобы нас экзаменовать, в глаза-то улыбалася, да только улыбочка та с холодочком была. А Люциана Береславовна так и вовсе кривилася, не скрывая, до чего ей моя персоналия неприятственна. И вопросы задавала, один другого хитрей.
Я, отвечаючи, прям испрела вся.
Полпуда весу скинула.
И язык едва ль не до дыр истерла. Как вышла с экзаменационное залы — сама того не помню. Только что стояла в зале белом, ледяном, а потом раз — и за дверями резными.
С одного боку Кирей подпирает.
С другого — Еська. Лойко в руки флягу сует, мол, хлебани, Зославушка, чаечку… я, дурища, и хлебанула… кто ж знал, что чаечек в тую флягу, если и плеснули, то на самое донышко.
Ох и повело… закружило… где ж это видано, чтоб девке честной первача совали? А этот гад еще и оправдывается, мол, хотел как лучше, и не первач сие, а едино настойка, на травах семнадцати настоенная, словом крепким заговоренная.
Я ее тож, как отдышалась, заговорила.
Словом.
Крепким.
После-то стыдно было, поелику не пристало девке этаких слов знать, да тогда…
…тогда не наука в голове моей была. И верно Еська подметил, что и ныне не об том я думаю.
Села я рядышком.
Дурное сие дело — на камнях сидеть, да только все лучше, чем грязь. Так и сидели. Пялилися под ноги.
— Тогда теория была. Исключительно, — Еська первым заговорил. И из кармана монетку достал, медную, крохотную, о шестех гранях и дырочке. У кого и когда стянул? Сие мне не ведомо. Нет, может статься, что монету он честным путем выменял аль на рынке сама в руки упала, да вот сам давече каялся, что натуру егоную горбатую и могилою не исправить.
И сидит, монетку с пальца на палец перебрасывает.
Быстренько.
Ловко.
Пальцы-то у него, даром, что порченые, а все одно ловки, едва ль узлами не вяжутся. А может, и вяжутся, кто знает… и дальше сидим. Он с монеткою забавляется, я… я думаю.
Я ж не дура, как иные полагают.
Просто… муторно.
И не месяц-слезогон тому виною, хотя и недаром так прозванный. Когда серо да сыро, то и со спокойным сердцем жизнь не в радость, а ежель на сердце этом раздрай, то и…
Надобно, верно, с самого начала сказывать, да только где тое начало?
На болотах ли осталось?
В лесах заклятых, куда нас Фрол Аксютович вывозил для следственного, как сказано было, эксперименту. Чтоб показывали мы, где стояли да чего творили. Да только леса, даром, что вековые и дремотные, но прибралися. Снегом свежим раны затянули, кровушку пролитую присыпали. Мертвяков, тех еще раньше в некромантический корпус доставили, да, мнится, толку с того было мало. Лихие люди. Разбойные.
Так сказано было.
И нам велено оного слова держаться, а буде кто выспрашивать, так о том сообщить немедля.
Нет, не в лесах дело. Не в болоте, таком смирнехоньком да нарядном. Разлеглося оно, укрылося снежной рухлядью. И сияет та на солнышке каменьями самоцветными, глаза слепит. Поди, пойми, тут я стояла аль на два шажочка в сторону. И если в сторону, то в какую?
И чего творил Лойко.
И чего говорил Ильюшка… и сам ли Арей навстречу подгорное твари шагнул, аль велено ему было… и отчего не побоялся… и мы…
Вопросы из Фрола Аксютовича сыпалися, что горох из драного мешка. Навроде и простые, да только с каждым все муторней становилося. Будто бы энто мы виноватые. А в чем?
В том, что болотом пошли?
Иль в том, что тварь одолели дюже редкую, не испросивши наперед, кто и какою волшбой ея к жизни поднял? А может, и вовсе в том, что живые. Небось, с мертвыми — оно проще. Сложил костер погребальный. Молвил слово доброе, про тое, что человек ныне в ирий восходит достойный, и нехай Божиня примет душеньку его да по собственному почину и по заслугам земным соткет ей новое тело…
Аль иное совсем. Что сгинули в болотах отступники и лиходеи, злое измыслившие супротив царствия Росского. Мертвые-то сраму не имут.
А следом и головы б покатилися, и чуется, была б серед них первою — Рязенского урядника. Оттого и ходил Лойко сам не свой, смурен да мрачен. Ильюшка и вовсе черен с лица сделался. Небось, егоный батька давно уж на плахе душеньку отдал, да окромя его были и сестры малолетние. Девки?
Пущай и девки.
Но случись чего — не простые, но крови царское. Ее-то, может, и капля, да с иных капель и реки родятся. Нет, не пощадят малолетних. Не плахою, так болезнею неизведанной к Божине спровадят.
О том я думала, стоячи посеред снегов белых.
Слушала, как ветер гудит над головою, как вздыхают древние сосны, об своем припоминаючи. И звенел в ушах смех сгинувшей чародейки. Что, Зослава, думала, дойдешь и все-то закончится?
Нет.
Царева награда — она, что снег вешний. Ночью выпадет, да к утру истает, и будешь хлебать грязюку полною ложкой…
Обошлось.
Добрались мы тогда до самого клятого острова, каковой Фрол Аксютович вдоль да поперек излазил, разве что носом землю не рыл. Но без толку. Остров — как остров. Обыкновенный. Только дерева в безветрие все одно качаются, трещат да вздыхают, будто сетуют, до чего глупы люди.
Тут, если и творилася волшба, то иного, не человеческого свойства.
И не человеческому розуму до сути ее добираться.
…как бы там ни было, просидели мы на тех болотах две седмицы, и с каждым днем делался Фрол Аксютович все мрачней.
А перед самым отъездом так он молвил, на нас не глядючи:
— Осторожней будьте…
— Будем, — огрызнулся Лойко, воротник шубы волчьей поднимая. Бледен он и худ сделался, а оттого нехорош. Поблекло золото волос, и сам за те две седмицы постарел, будто тянул кто из него силы.
— Ментальные слепки, урядников сын, не просто так снимали. Находились те, кто говорил, что лишнее это. Нечего чародеев к делам царевым подпускать, — говорил сие Фрол Аксютович, на болота глядючи. И голос его был ровен да тих. — Что уж больно случай удобный…
Смолк.
И тут-то я уразумела, про какой случай он речь ведет.
Про родню Лойкову, про сестер Ильюшкиных…
— Что ж не воспользовались? — Лойко осклабился дурною шальной улыбочкой.
— Не дури, — Фрол Аксютович оплеухами не раздаривался, но лишь глянул так, что улыбочка сама собою сошла. — И подумай, многим ли по нраву, что чародеи в Росском царстве наособицу стоят? Свой закон у Акадэмии. Своя правда. И суд свой. И правила… будто царство в царстве.
Сам усмехнулся да печально так.
— Издревле мы царям присягали. И служили им… а как не будет царя?
Спросил и замолчал.
Мол, для того головы Божининой милостью и дадены.
Думала я, чего уж тут. Аж едва на мысли вся не изошла, пока телегою от заставы до дороги тряслася. А чего еще делать?
Сверху — снежит.
По земле — вьюжит. Лошаденка, какую староста дал — а выбрал, ирод, что похужей, оно и понятно, царские гарантии гарантиями, но хозяйство на них не выстроишь — бредет, нога за ногу цепляет. Чай не рысак, чтоб лететь по бездорожью. Слева Лойко сопит, того и лопнет, не то от злости, которое выхода нету, не то от обиды, не то от мыслей, каковые егоной голове тоже непривычные. Справа Ильюшка пальчиком оглоблю ковыряет, задуменный-задуменный, вперился взглядом в широкую Фрола Аксютовича спину и мозолит, мозолит… как до дыр не измозолил — сама не знаю.
Фрол Аксютович, если и чуял чего, то ни словечком не обмолвился.
Знай, песенку насвистывает, лошаденку погоняет…
Одного разочку только, когда за Серпухами завыла грозно волчья стая, очнулся будто бы. Голову поднял, повел носом, принюхиваясь — а пахло дымком, мехами лежалыми да табаком-самосадом — и кулаком погрозил будто бы. Волки сразу и смолкли.
Нет, ехали мы неспешно.
Цельную седмицу добирались. Хватило, чтоб и в моей голове, которая, стало быть, не только косу носить сотворена, всякого забродило.
Верно сказал.
Чародеи царю клянутся кровью своею и жизнью. А бояре, стало быть, не указ им. Многим ли сие не по нраву? Ох, мыслю, каждому второму, ежель не каждому первому. Магик — это сила, да такая, супротив которой войско не соберешь… что некроманту войско? Дунет, плюнет, скажет слово заветное, и разлетится по войску черная лихоманка. Аль люди живые неживыми станут.
Аль еще чего…
Стихийники и того паче, про боевиков и вспоминать нечего… нет, пока стоит за троном царским Акадэмия, то и бунта бунтовать бояре не посмеют. Да и как забузишь? Чародейскую силу ни стеною крепостной, ни рвом не остановишь. Закроется ров. Осыплется стена. А то и хуже, разверзнется земля тысячью ртов да и проглотит усадьбу боярскую вместе со всеми людями. Оттого и сидят бояре тихо, плетут заговоры паучьи, а в открытую, ежель и держат войско, то малое…
Тяжко.
Мысли скрипели, что колеса тележные. И не только у меня.
Первою ж ночью заговорили. А ночевали мы в Горбуньках, деревушке махонькой, чтоб не сказать, вовсе глухой, одичалой. Десяток дворов протянулись вдоль кривого речного бережка. И дома-то бедные, один другого ниже. Иные и вовсе без окон, с крышами, дранкою крытыми. Стены зеленым мхом поросшие, глиняными заплатами латанные. Да и сами домишки — как двоим развернуться.
Фролу Аксютовичу, само собой, в старостиное, приличное избе местечко отыскалось. А нас, как студиозусов, стало быть в сараину определили. Сараина эта из досок лядащих строена была, зыркаста, что зубы старческие, и ветрами всеми продуваема. Сено в ней и то корочкой ледяною покрылось. Ну да грех жалиться, живы — и уже радость. Ежель закопаться поглубже да в одеяла закрутиться, оно и ладно будет.
А лошаденку жаль, как бы не сколела до утра, мнится мне, что иной нам туточки не добыть.
Бояре мои, ежель чего и думали про Горбуньковское гостеприимство, то вслух ни словечком ни обмолвилися. И девку, которая нам горшок с репою пареной и хлеба половинку вынесла — поблагодарили любезно. Оно и верно, нет беды хозяев в бедности, чего имеют, тем и делятся.
Сало-то ладное было, крепкого просолу.
Да и репа хороша уж тем, что горяча. Ели, ложки облизывали… на друг друга не глядючи, будто бы вороги один одному.
Тяжко.
— Думаешь, сдадут? — у кого Лойко спрашивал, у меня ли, у Ильюшки, который в сено закопался, что твой мышак, не знаю.
Но ответил Ильюшка.
Сначала-то рученьки из стогу высунул, скрутил фигу — не фигу, так, знаку тайную, полог растягивая. Тот и встал, синий, дыркастый — умения Ильюшке все ж недоставало — но какой был.
— Нет, — он говорил тихо и как-то обреченно. — Не выдадут. Если до сих пор, то теперь и подавно…
— Ну да…
Лойко в горшок руку сунул, остатки репы выгребая.
— А зачем тогда…
— Затем, чтоб на рожон не лезли, — это уже было сказано со злостью. — И чтоб думали, прежде чем рот разевать. Слово-то за слово… если кого-то из нас на измене зацепят, всей Акадэмии плохо будет.
Вздохнул и куль из мехового одеяла крутить принялся.
— Он верно подметил. Боярам она поперек горла. Маги… ладно, когда из своих… это с одной стороны и честь великая, и сила роду, а с другой — поводок на клятве. Не пойдет маг, кровью в верности присягавший, против царя бунтовать…
— А если царя не станет?
— Тогда наследника беречь обязан.
— А если… — Лойко в сено упал, как стоял, с горшком, прижал его к груди, погладил бок корявый.
— А вот если… — Ильюшка замолчал, и правильно, не всякое слово сказано быть должно. — Тогда и появится лазейка махонькая… возьмем, к примеру, ректора…
Тут-то я и сама в сено рухнула.
Это ж про Михайло Егорыча он? Конечне… ректор-то у Акадэмии один…
— Михаил Егорович второй в тронном списке после прямого наследника, — Ильюшка говорил шепотом, да только мы с Лойко каждое словечко слышали. — А мог бы и первым быть… если б не клятва. Мне отец сказывал, что не было между ними особой любви. Всего-то год разницы. А царь-батюшка болезным уродился… таким болезным, что долго его из терема на люди не казали. Оттого слухи шли, один другого краше. Что будто бы рогатым родился, азарское крови. Другие баяли, мол, не рогатый, а кривой… третьи его падучей болезнею наделяли… он-то и рос наособицу. Учился, да… отец…
Голос дрогнул.
И жаль мне его стало.
Мой-то батька тоже помер, но не на плахе, честною смертью. И имя его ноне не запретно, и род наш, пусть и захудалый — где там Барсуковскому князьку до царского сродственника — а все честный. Ильюшке же, небось, и вспомнить родителя лишний раз невместно.
А уж горевать по нему открыто.
— Отец говорил, что долго дядьку Мишу едва ль не первым на царство прочили, что все ждали, когда ж… а он не помирал, жил… и как в силу пошел, то и стало ясно, что быть царем ему по праву первородства. Очень это дядьку расстроило. И с того расстройства его и отдали в маги. Силы-то он невеликой, но отучили за два года. И клятву не с прочими принес, нет, первым же летом кровь на камень пролил, ею и животом поклялся, что не будет учинять против брата злого…
Замолчал.
А я… что я? Я ж девка звания простого. Мне этаких откровениев и близко слышать неможно.
— Против клятвы дядя Миша не пойдет. Не посмеет рискнуть. А вот если не станет ни брата, ни крови его, то кто помешает ему шапку царскую стребовать? По Правде — он первый в очереди…
— И ты, — добавил Лойко, палец изо рта вытянувши.
— И я… и сестры…
Тихо стало.
Слышно, как скребется в глубине стога мышь. И потрескивает дрянная крыша.
— Давно видел?
О таком не спрашивают, да только ночь глухая, дорога дальняя, и за спиною многое осталось. Потому, верно, ответил Ильюшка.
— Давно… письма пишут. А там одно… живы и здоровы, чего и тебе желаем. Милостью царицы… прислали платочек расшитый… — он коснулся груди, где и прятал тот самый платочек, который ему дороже иных сокровищ был.
Не дала мне Божиня ни сестер, ни братьев, и потому не знаю, как бы уживалися. Лаялись бы, друг друга ненавидючи, аль наоборот, душа в душу жили бы? И каково б было мне знать, что живут мои сестрицы родные в царевом тереме, навроде и в милости, а… поди, угадай, чем милость эта повернется.
— Я им то же самое пишу…
— Правильно.
— Да… если магом стану, то… клятва, с одной стороны, ограничит. А с другой, быть может, и отпустят…
Вновь тихо стало.
А я… я сидела, грызла хлебную горбушку и думала, что свезло мне родиться в Барсуках, а не в столицах. И не иметь царское родни. И вовсе жизнь моя, ежель оглянуться, была проста да понятно. Чем сие не милость Божинина?
Думать, как оно думается.
Говорить вольно.
И делать, как велит душа своя, а не высокая политика.
— Дядька… все ж не думаю, что ему трон надобен. У него-то ни жены, ни детей… и навряд ли будут.
— Тебе откуда известно?
Ильюшка плечом дернул, отчего меховой куль развернулся.
— Какая разница… иногда лучше не знать, чем знать. Просто… поверь, незачем ему на трон лезть. Не усидит долго. Да и на кой, когда у него собственный имеется? Нет, он за Акадэмию стоять станет до последнего. Понимает, что без царя не удержится. А вот другие… другие — дело другое. Им ярмо клятвы с шеи бы снять, волю вольную получить…
На меня глянул, усмехнулся.
— Это вон Зослава у нас в людей верит, в то, что порядочные они да добрые…
Прозвучало сие нехорошо.
Ну да, верю я в людей. И в то, что добрых промеж них больше, чем злых. И в то, что каждому Божиня воздаст по делам его, коль не на этом свете, то на ином. А коль выпадает ей подмогчи, так в том, может, и промысел высший имеется, как наш жрец сказывал. Он-то, чай, человек ученый, поживший немало… да только ж я не о том. Вера верою, а слепота слепотою.
Добрые магики?
Может, и добры которые, но только. Магик, он сильней любого человека. И годочков ему Божиней больше отмеряно. Но не всякое прожитое в мудрость идет, иное — лишь в седину.
И понимаю я, об чем Ильюшка поведать желает.
Стоит над магиками Акадэмия с законом ейным, блюсти который Михайло Егорович поставлен. А не станет его, сгинет клятва, так кто ж закона держаться станет? Нет, мнится, что Архип Полуэктович станет. И Фрол Аксютович. И тот некромантус, который нам личины менял. И иные сыщутся, которым сила заместо совести не стала. Да… сколько будет прочих? Тех, что сочтут, что где сила, там и право, а с правом — и власть.
Что будет?
— Куда ни плюнь, всюду дрянь… — Лойко под ноги сплюнул да плевок сапогом растер. — Не понимаю…
— Пока Акадэмия цела, она целой и останется, — Ильюшка поднял одеяло по самый нос. — Это дядька распрекрасно осознает. Как и то, что цельность эта мешает многим, что снаружи, что изнутри. Стоит дать слабину, и все посыплется… потому и не тронули нас. И не тронут. Не посмеют…
— Пока.
— Пока, — согласился Ильюшка и вновь на меня поглядел, да так, с насмешечкой. — Но это не значит, что не станут гадить… главное, держаться будут в рамках закона. А значит, есть шансы…
…ох и правый он был. И правоту этую я в скорости на собственной шкуре всецело прочуяла.
Нет, в глаза-то никто и словечка не сказал. И навроде оно все прежним чередом шло.
Учеба.
Лекции.
Дорожка клятая, по которое нас Архип Полуэктович гонял, а мы гонялися со всем прилежанием.
Кирей…
…Арей.
Подумалось, и в грудях разом защемило, а на глаза слезы навернулися, отчего глаза энти я спешно рукавом замерзшим потерла. Ежель чего, скажу, что будто бы снегу насыпало. Со снегу плакать не стыдно, а по парню…
Дуры мы, девки.
Ох и дуры…

Глава 3. Где речь идет о делах сердешных

Носом я-таки шмыгнула, и Еська со мною, но, надо полагать, не от сердешных горестей — если таковые и случалися ноне, то я об том не ведала — а от обыкновенных соплей.
— Так и будешь сидеть? — спросил он, мизинцем ноздрю заткнувши. Невместно сие для царевича. А Еська, что бы там ни говорили, все ж серед царевичей жил и, мыслею, жить станет.
— Так и буду.
Я уставилася на руки свои неумелые.
С виду-то обыкновенные.
Как у всех.
Ладошка круглая, белая, вся тоненькими ниточками изрезана. Слыхала, что для иных людей они навроде письма тайного, по которому всю жизнь прочесть можно, и прошлое, и будущее.
Не ведаю.
Бабка моя вон, хоть и балуется с картами да гаданиями, а и то признает, что будущее каждый своими руками прядет…
Пальцы… пять. Как оно и положено человеку обыкновенному. Может, ежели б шесть, то и ловчей были б? Я ажно призадумалась, помог бы мне шестой палец в науке… не, я и с пятерыми справится не способная. А мыслила-то… вот бисер они ловко ловят. И с шитьем управляются. И с иною хитрою женскою работой, которая мужским рукам не по силе… а вот, поди ж ты… неповоротливые.
Неразработанные.
Люциана Береславовна о том каждый практикум напоминать изволит, и этак с холодочком, мол, теперь-то ты уразумела, девка бестолковая, куда подалася?
У самой-то Люцианы Береславовны ручки холеные, пальчики тонюсенькие, как только не ломаются от колец да каменьев. И не помехою ей перстни. Знаки нужные складывают верно.
И быстро — не разглядишь.
Нет, иные-то умудряются не то, что разглядеть, но и повторить, а я вот вошкаюся, вошкаюся, да без толку…
— По-моему, проблема у тебя не в руках, — Еська наклонился и по лбу моему постучал. Звук вышел на диво гулкий, громкий. — А вот тут.
Лоб я пощупала.
Мокрый. Холодный. И волосина к нему приклеилася…
— Не о том ты думаешь. И не стараешься. А я, между прочим, всю задницу себе отморозил. И кому я такой надобен буду? — в Еськином голосе прорезались плаксивые нотки. Этак побирушки на паперти медяшечку клянчат, о долюшке горькое своей расповедывая. — Сиротинушка я горькая… матушка бросила, тятьки не ведаю… лицом рябенький, спиной кривенький…
— Прекрати!
Я отвесила Еське затрещину, и после только спохватилася, что негоже на царева человека руку вздымать, это ж прямая измена, куда там всем разговорам крамольным.
Но Еська от затрещины увернулся ловко.
— Это ты прекрати! Расплылась… клуша деревенская!
И носочком комок грязи пнул, да так, что разлетелся он брызгами.
— Только и способна, что вздыхать и охать… подумаешь, недоазарин на тебя не глядит! Так второй имеется, полновесный, так сказать. Краше прежнего. А если рога мешают, так скажи, братья их быстренько свернут со всею радостью…
— Ты не понимаешь, — обида сдавила горло незримой рукою.
Я ж ничего не сделала!
Все было… было как было… и не придумала я того разговору, как не придумала и прочего, чего случилось зимою… потому и понять не способная, с чего вдруг переменился Арей.
Был один.
Стал другой. Холодный. Чужой. Слова лишнего не вытянешь, а которое вытянешь — то лучше б молчал. Цедит, будто словеса эти ему дороже золота.
Все, мол, хорошо.
Сила возвернулась. И сторицею. И оттого занимается с Ареем сам Фрол Аксютович да на дальнем полигоне. Еще и Кирея третьим берут. Чего делают? Того мне не ведомо… я и не лезла бы, поелику негоже девке в мужские дела нос совать.
Да только…
Был Арей и не стало.
Будто бы забыл про меня. Или, наоборот, не забыл, а дальнею дорогою обходит, когда ж случится встретить, то холодеет весь прямо, подбирается и спешит уйти.
Спросила бы прямо, но… боюсь ответ услышать.
Оно ж бывает. Горело сердце и перегорело. А насильно милым не будешь.
— Не понимаю, — Еська кинул в меня комом грязи. — Вот точно не понимаю! Ты выжила, Зося! И не один, не два раза выжила! И дома… и в усадьбе той… на острове. При встрече с подгорной тварью… и потом тоже… подумай. Ты живая! Здесь и сейчас.
Ну да, живая.
И знаю, что надо порадоваться, что не иначе как Божиня за плечом моим стояла, да только нету радости. Пустота одна, будто бы это не Арей там, на поле, выгорел, а я…
— Хорошо… не хочешь так, будем иначе, — второй ком ударился в плечо. — Ты, помнится, у нас берендеевой крови, а берендеи, слыхал, людей чуют. И значит, будь твой недоазарин скотиной…
— Он не скотина!
— Ага, редкого благородства человек, — фыркнул Еська, вновь в меня грязюкою запуская. Да что ж это такое! Я комок стряхнула. — Задурил девке голову, а теперь ходит, нос воротит, будто бы и знать ее не знает…
— Он…
От грязи я отмахнулась и встала.
— Что? А может, нарочно? Кирея подразнить хотел…
Нет, вот чего ему спокойно не сидится-то?
— …они ж друг друга любят, что два цепных кобеля… а ты, стало быть…
Следующий ком грязи разлетелся перед самым моим носом.
— …дурью маешься. Вот, — Еська отступил, пропуская огненный шарик, каковой, в отличие от прочих, мною сотворенных, и не подумал в грязюку плюхаться. Он вился осою, то подлетая ближе, к самому Еськиному носу, то поднимаясь над головою… — А говорила, что не получается!
Еська произнес сие и руку выставил.
Зря эт он.
Шарик загудел. Затрещал, а после как рассыпался искрами…
— Твою ж…
Тихо было на поле.
Безлюдно.
А жаль, Еська так матерился — соловьи заслушались бы. А мне совестно сделалось… но я ж не просила его за огневика рукою хвататься! И вовсе… сам виноватый!
Но все одно совестно.
— Больно?
Еська глянул исподлобья и ничего не ответил. Руку рукою обнял, баюкает. А мне… что мне сказать-то?
— Вышло, да?
Он тяжко вздохнул.
— Вот за что мне этакое мучение, Зослава, а? Чем я Божиню провинил…
— Сам полез.
— Я ж расшевелить тебя хотел… а еще, чтобы ты голову, наконец, включила. И думать начала.
— Про экзаменации?
— И про них тоже, — Еська руку протянул. — На вот, лечи теперь… но экзаменации, чую, проблема третья. Пока в твоей голове сердечные разлады, наукам там места не хватит. Поэтому начнем…
Кожа на руке покраснела, пошла мелкими волдырями.
— Ты сама его выбрала, так?
Это он про Арея? От же ж… и тепериче не отцепится, а я и сказать ничего не скажу, потому как совесть мучит зело. Ожоги, они страсть до чего болючие. И лечить-то я умею, да больше мазями, нежели магией. И значится, ходить Еське с калечною рукою деньков пять.
— И значит, увидела в нем чего-то этакого… помимо смазливой рожи.
— Еська!
— Увидела, стало быть. Другая, которая поразумней, небось, старшего взял б. А что, он, хоть и рогастенький, зато царевич. И при деньгах. На золоте бы ела…
— …на серебре бы спала.
— Вот-вот. А ты от Кирейки нашего нос воротишь. Нехорош, стало быть, наследничек земель азарских…
Вот как у него выходит, что навроде и со смехом говорит, с издевочкою, а все одно всерьез.
— Хорош.
— Но не лучше Арейки?
Я вздохнула. Вот как ему объяснить? Не лучше. Не хуже. Иной он просто. Не по моей мерке скроенный. Выйди за такого и… да, жила б богато, боярынею, об чем мне бабка в кажном письмеце зудит, что комариха престарелая. Мол, где это видано, чтоб разумный человек золотой на медяшку сменял да еще и радовался… мол, Арей-то славный парень, и бабке он по сердцу, и верит она, что любит, да только одною любовею сытый не будешь.
Жить нам надобно.
И хорошо б своим подворьем…
…а хоть бы и тем, что царицею дарено. Но и его держать — денег уходит. Бабка-то о тратах писывала подрробне, по чем в столицах куры битые иль живые, зерно да мука, шерсть, пряжа. И все причитала, что с этакими ценами невместными того и гляди по миру пойдем.
…хуже стало, когда с рынку ей помимо купленного сплетни носить стали. Она-то и не верит навроде, а… знаю такое, десятеро скажут, одиннадцатый и призадумается.
Она и призадумалась.
…как жить, когда в столицах житья не дадут? Ехать? А куда? К степям азарским? К морю? К горам? Куда ни поеду, а все далече… и бабке за мною будет ли дорога? Годы не те, и Станьку как бросить?
Хозяйствие, к которому только-только привыкла?
Кирей-то, поди, никуда не денется, иль в одной столице осядет, иль в другую нас заберет вместе с домом, подворьем и всеми курами, купленными на той седмице…
Понимала я бабкины страхи.
И совестно делалося, что не могу сделать так, чтоб ей хорошо было. Кирей… не было у меня братьев, а вот же ж появился, пусть и нелюдское крови, пусть и злость на него порой такая берет, что самолично прибила б, да только… свой он.
Близкий.
И не могу забыть того, что на острове видела.
Велимиры.
И его, огнем погребальным ставшего. И знаю, что тайна сие, которую Кирей никому, небось и матушке своей разлюбимой, не доверит, и молчу… и терплю…
…и Еське лишь вздыхаю.
— Значит, выбрать ты выбрала. Так?
Я кивнула.
Просто у него выходит… выбрала. А ведь и вправду выбрала. И скажи теперь Арей, что знать меня не желает…
…не скажет.
Откудова мне это ведомо? Сама не знаю. Просто чую, что не скажет.
— А если так, то, примем, как говорит Люциана Береславовна, за аксиому, что сволочью конченной он быть не может, — Еська руку сунул. — Лечи давай, дева-воительница…
— Лечу, — буркнула я.
Признаться, лекарские чары мне давались проще огненных, то ли оттого, что объясняла Марьяна Ивановна подробно да толково, то ли оттого, что целительство бабьей натуре ближе.
Но с ожогами все одно сладить не пробовала.
— А если так, то переменился Арей не к тебе… скажем так, не к тебе одной… вообще странным стал, признаю, — здоровою рукой Еська поскреб переносицу. — Но причина тому — не ты. Думаю, дело в том обряде, который ему силу вернул.
— С чего…
— Думай, Зося! Без силы он одним человеком был. С силой — другим стал… и иных событий, которые могли бы перемены повлечь, я, уж извини, не наблюдаю.
— Кирей…
— Правды тебе не скажет. Погоди! — Еська ухватил меня за руку. — Не лезь. Если молчат, то на то своя причина имеется. И что ни ты, ни я ее не знаем, так может, им с того и легче…
А мне?
Кирей… каждый день заглядывает… женишок, чтоб его… любезный… орешки медовые, пряники сахарные, печатные… словеса разлюбезные… а про важное…
— Злишься — это хорошо… злая баба лучше страдающей.
Я ничегошеньки не сказала.
— Зослава, — Еська вновь сделался серьезным настолько, насколько сие ему было свойственно. — Ты ударилась в страдания и позволила убедить себя, что ни на что не способна. А им только того и надобно. Матушке ты симпатична, не скрою. Но вмешиваться она не станет. У нее и без того проблем хватает… царь…
…а ведь царя батюшкой он не именует. А царицу вот… и искренне, это я чую. Выходит, она для них и вправду матерью стала… только мне-то с того что?
Ничего.
Не надобно еще и туда носу совать, ибо безносой девке замуж выйти ох как тяжко.
— …ему уже недолго осталось. Он на одном упрямстве держится. А насколько еще его хватит… даст Божиня, до осени сумеет. А нет… летом все решится, Зослава.
Сказал и на ладонь свою дунул.
— Вот, и все у тебя выходит, когда делаешь, а не думаешь, как бы половчей сделать…
Я и сама подивилась.
И вправду ладонь чистая, розовая, ни следочка на ней не осталося, кожа будто бы белей прежнего стала. Неужто и вправду я?
— Пойми, им нужно кого-то выбить…
— Меня?
— А хоть бы и тебя. Тебя ведь Михаил Егорович посватал. А не справишься, значит, ошибся он. Если раз ошибся, то и другой. Матушка к тебе благоволит? Тоже ошибалась… а царицам ошибки не прощают…
Я скрутила пальцы, как оно нам Люциана Береславовна показывала. И негнуткие, нехорошие, с трудом они в правильную фигуру связалися.
Тепериче надо было силою наполнить.
И отпустить.
— …хуже другое. Если тебя отчислят из студиозусов, то и защиты ты лишишься.
Сила текла тяжко, не ручейком, как должно, скорей уж киселем переваренным, с комками. И комки оные застревали, мешались.
Нет, не так.
— …многие рады будут.
И мыслится, среди особливо радых станет батюшка Горданы, а с ним и боярыня Ксения Микитична…
— Судить тебя не за что. Пока не за что, но дай срок и… — Еська хлопнул по ладони. — Сосредоточься. Ты обязана сдать практику. И ты сдашь ее! Даже если для этого нам полигон обжить придется…
…нет уж.
Не хочу полигону обживать.
Неуютно тутоки. И снежит… вот же месяц-слезогон! Удружил.
— Но лучше уж ты постарайся, — добавил Еська, шморгнувши носом. — Выкинь из головы дурное и тужься, Зося… тужься…

Глава 4. О царевиче Евстигнее

Ножи входили в деревянный щит.
Мягко.
Что в масло.
Только масло щепой не брызжет, да и щит… держится, холера, но Евстя чуял — еще немного и упадет, а то и вовсе рассыплется.
— Долго будешь маяться? — поинтересовался Лис, которому глядеть на сие было муторно. Он ходил кругами, не способный остановиться.
Сгорбился.
Голову в плечи втянул. Поводит, ловит запахи. Что чует? Что бы ни чуял, Евсте этого не понять, а потому Лис и рассказывать не станет. Если кому и обмолвится, то братцу своему.
Сколько лет, а эти двое наособицу. И не сказать, чтобы вовсе чужие — нельзя остаться чужим, когда живешь с человеком бок о бок, день за днем, когда видишь, как он ест, как он спит…
— Если скучно, иди себе, — сказал Евстя, отправляя последний из десятки.
Это прочим казалось, что ножи у него одинаковые.
Разные.
Как люди.
Первый номер тяжеловат. И рукоять его поистерлась, но в руку ложится, во всяком случае Евстину. Второй вот при броске вправо норовит уйти, на волос всего, однако, не зная этой его особенности, в цель не попадешь.
Третий…
— Нельзя, — Елисей упрямо мотнул головой и присел на корточки.
Уперся растопыренными пальцами в землю да так и застыл. Ни живой, ни мертвый. Глаза полуприкрыты. Голова опущена. Под тонкою рубахой обрисовывается горбатая спина. Этак и вправду перекинется.
…а четвертый, будто противореча братцу, влево уходит. У пятого на лезвии три зазубрины, и пусть Евстя пытался от них избавиться, выглаживал сталь точильным камнем, но зазубрины, что шрамы старые, вновь и вновь появлялись.
Может, и есть шрамы.
— Иди. Что тут со мной станется?
Евстя подошел к щиту.
И замер.
Чужой человек разглядывал его ножи. Пристально так разглядывал. С интересом. Этак люди на медведей глядели. И на самого Евстю раньше, до того, как имя ему подарили и другую жизнь… смотрели и прикидывали, сумеет ли тощий паренек побороть хозяина леса?
А если не сумеет, то сколько продержится?
Один звон?
Два?
И вовсе стоит ли золотишком рисковать в этакой предивной забаве?
— Не волнуйся, он нас не увидит, — человек поднял руку и за спиною Евстигнеевой поднялся щит. — И внимания не обратит, что ты ненадолго исчезнешь.
— Ножи не трогай, — Евстигней терпеть не мог, когда кто-то руку к его клинкам тянул.
И человек предупреждению внял.
Убрал.
Еще бы и сам убрался. Но он стоял за исщербленною стеною щита — точно развалится, если не с первого, то с шестого удара точно… шестой номер срывается с пальцев чуть раньше прочих, он всегда будто бы спешит. И воздух сечет с тонким гудением.
А у седьмого на пятке черная бусина.
Евстя умаялся, пока прикрепил. Зачем? И сам не знает, но клинку она по душе пришлась. Сразу дурить перестал, подчинился Евстиной руке.
— Ты так ничего и не вспомнил? — спросил человек.
Если подумать, щит — слабая преграда, такую разнесть — что дыхнуть… а он не боится. И верно, магией от него тянет, не огненной и не водяною, их дух Евсте хорошо знаком. И не ветра… ветер легкий, верткий, что восьмой номер, который всяк раз усмирять перед броском надобно. И за норов этот Евстя восьмой номер недолюбливал. Думал даже сменить, но… он же ж прижился промеж прочих. И как знать, как остальные к перемене отнесутся.
— Кто ты?
Под заклятьем маскирующим гость явился.
Вот и не понять, кто перед тобой… кто угодно.
— Друг.
В это Евстя не поверил. Случалось ему встречать таких от… друзей… один принес мяса… Евстя тогда есть хотел, и так, что живот сводило с голоду… а этот с куском мяса. Прям сочился жиром тот кусок. И жир этот на хлеба краюху падал.
А человек уговаривает, мол, жалко стало скоморошьего плясуна. И Евстя поддался б, да… Рябого принесло. Он, не разбираясь, добродею кнутом по рукам переехал… после и Евсте досталось.
За дурость.
Мясо то Рябой собаке кинул. И заставил глядеть, как сучит она ногами, захлебываясь блевотиной.
…никто не желал рисковать золотишком. А на Евстю в тот день ставили много.
— Хотел бы я убить тебя или кого-то из них — убил бы, — сказал человек.
Возможно.
Но это не значит ничего, кроме того, что от живых он больше пользы поимеет.
— Скажи, Евстигней, ты бы хотел вернуть свою память?
— Не знаю.
Девятый номер вот предсказуем. Он идеален во всем.
— Неужели не хотелось бы понять, кем ты был?
— Не знаю, — Евстя отвечал честно.
Он и вправду не знал.
Прошлое?
Прошло.
В нем всякое было. Так какой смысл нырять в омут еще глубже? Забыл, так забыл… Божиня даст — вспомнит. А нет, то и надобности в той памяти нет. Что она переменит?
— Твоя память — это часть тебя, — человек, вот упрямец, не собирался отступать. — И пока ты не вернешь ее, быть тебе половиной себя…
Да хоть четвертиною.
— Что ж… — человек смолк. Он просто стоял, глядя, как Евстя укладывает ножи. Десятый, как обычно, заупрямился, в ножны вошел со скрипом. Воли ему… но не своеволия. И Евстя ласково погладил рукоять из оленьего рога. Сам точил.
Сам крепил.
И потому знает, что ждать от нее… и от прочих.
— Пусть себе ты безразличен, но что скажешь за остальных?
А чего за них говорить? Каждый за себя скажет.
— Ты не думал, кто из них… царем станет?
Никто.
Евстя знал это. Когда понял? Пожалуй, когда девчонку на костер спровадили. Или еще раньше? Когда погиб Ежонок, которому всего семь было… мальчонка. Ерщистый. Строптивый. Уверенный, что уж он-то один ведает, как жить…
…сбежал.
…и волки пожрали.
…так сказали им, когда принесли из лесу тело, завернутое в плащ. Черный плащ с собольим воротником… матушкин… откудова он взялся?
Она уж две седмицы не наведывалась. А плащ оставила, будто бы зная наперед, что пригодится. Да и то, неужто иного какого не нашлось? Почему-то именно этот плащ, из тяжелой ткани, чуть поношенный, самую малость даже потертый, врезался в Евстину память.
И еще белая рука, из складок выпавшая.
И похороны… костер погребальный… слова, которые говорил дядька… и понимание, что за словами этими — пустота. Будут иные костры… один за другим встанут… и другие плащи, небось, у царицы их много.
На каждого хватит, чтоб с головою укрыть.
— Надо же, — удивился человек. И выходит, без слов все понял. — Какой сообразительный… что ж не ушел?
— Куда?
— А хоть бы к скоморохам…
Евстя провел пальцами по рукоятям ножей. К скоморохам? Вновь дорога без конца и края? Клетки. Люди. И медведи, ошалевшие от клеток и людей.
Заборы.
Собаки на цепи.
Голод.
Нет уж, он, Евстя, не настолько свободы жаждет. Жизнь нынешняя его спокойна и сытна.
— И не боишься, что ты следующим уйдешь? — спросил человек, щепку из щита вытаскивая.
Евстя вновь плечами пожал: а чего бояться? Смерти? Он столько раз на нее глядел, что и не упомнит уже… у его смерти блеклые медвежьи глаза.
И из пасти воняет.
И…
Он видел, как дохнут задранные собаки.
Или медведи… люди, которых угораздило выйти, удаль свою показывая… нет уж, лучше яд… или проклятье там… как-то оно милосердней. И, коль вспомнить, об чем жрецы говорят, у смерти тысяча путей. Всех не избежишь.
— Вечно живым не останешься, — ответил Евстя и в щит пальцем ткнул.
Странно…
Сколько уж они говорят? А Лис как сидел, так и сидит. И не чует чужака… амулет хороший? Или заклятье посложнее.
О свернутом времени Евстя только слышал.
Откуда?
Он наморщил лоб. Не помнит, стало быть, воспоминание это относится к той части Евстиной жизни, которая скрыта.
…время.
…пространство.
…закрытая секция…
Ничего конкретного. Но сожаления нет. Евстя привык уже и к этим, случайным осколкам памяти, и к своей неспособности заглянуть дальше.
— А ты фаталист…
Возможно.
— Братьев не жаль?
Жаль? Жалости они не заслуживали. Волчата… давно уже не волчата. Выросли. Заматерели? Еще нет, но недолго осталось.
Ерема… силен.
Еська ловок, что лисица…
Емелька вот наивен. И с силой своею не поладит никак. Но за ним приглядывают.
— Что ж… на, будет время, прочти, — человек наклонился и подумалось, что теперь его легко убить. Один удар по шее… первый номер. Он войдет между позвонками, и…
— Не стоит, царевич, — он поднялся. — Поверь, не успеешь.
Не успеет, согласился Евстя. Бить надо было, а не думать. Возможно, в другой раз. Евстя не сомневался, что встреча эта была не последней.
Он поднял сложенный вчетверо лист.
К носу поднес.
Вдохнул.
Пахло от бумаги землей и еще самую малость — цветами, но какими… Евстя закрыл глаза. С силой он ладит, земля — не огонь, она иного подхода требует… нетороплива, неповоротлива.
Но отзывчива.
Очнулась.
Потянулась теплом солнечным, сладостью ключей подземных. Развернулась.
Прочертила дорожку следов перед внутренним взором. От щита и до края поля… через край… и дальше… мимо главного корпуса… мимо общежития… к старому дому, сокрытому пеленою заклятий… пройдешь мимо его и не заметишь…
Дорожка оборвалась.
Что ж, Евстя и не сомневался, что гость незваный был из преподавателей.
Лист он развернул, скользнул взглядом по строкам, выведенным аккуратно… откуда бы не переписывали заклятье, была эта книга древнею.
И запретной.
Магия на крови… Евстя покачал головой.
И думать нечего, из той же книги взято, в которой про подгорных тварей писано. Лист он сложил, убрал в кошель — после подумает, что с ним делать.
— Эй, — он окликнул Лиса, который от голоса Евстиного встрепенулся, вскочил, озираясь. — Идем?
Лис сонно отряхнулся.
Придремал?
Посреди бела дня?
Нет, прежде с ним этакого не случалось.
— Я… — Лис нахмурился. — Что тут…
— Ничего, — солгал Евстя.
Зачем?
Он и сам не знал. Только ножи пригладил. В следующий раз он, пожалуй, раздумывать не будет… и все же не первый… десятый. Десятый номер его никогда не подводил.

Глава 5. Где речь идет исключительно о тонкостях алхимическое науки

— …доводим до стадии появления первых пузырей, — ровный голос Люцианы Береславовны заполнял алхимическую лабораторию. — После чего медленно помешивая зелье посолонь…
В рученьке боярской появился резной черпачок с ручкою-утицей. Красивый — страсть. Клюв красный, глаза яхонтовые, теплые, не чета хозяйкиным.
— …помним, что в данном случае использовать можно предметы, сделанные из березы или осины, но ни в коем случае — не из дуба или ясеня. Почему?
Утиный клюв указал на меня.
Померещилося, что утица ажно крякнула, не то с сочувствием, не то поторапливая. Люциана Береславовна страсть до чего не любила, когда студиозусы отвечать медлили. Иль неверные ответы давали.
Холодела.
И лицо делалося таким брезгливым, будто не на человека глядела, а на вшу платяную…
Но тут-то я ответ ведала. Даром что ли вчерашний вечер над «Основами практического зельеварения» проспала. То бишь, просидела…
— Береза и осина — женские дерева, а дуб и ясень — мужские. В зелье же содержится сок беломорника, который также является мужской компонентой из числа агрессивных, а потому, пока зелье не перекипит, то и с иными компонентами… — слово это прям само на язык просилося, я и пускала. — …равнозначного полу будет взаимодействовать агрессивно.
Выдохнула.
И подивилась. Как этакая мудротень из меня-то вылезла? Читать-то читала, в книгах-то сиим словам самое место, книги ж по-простому не пишут, а вот чтоб я да сама…
Люциана Береславовна бровку подняла.
Окинула меня взглядом, будто бы я — не я, но диво предивное ярмарочное, на потеху честным людям ставленное. И ласковенько так спросила:
— И как именно вы интерпретируете термин агрессивности в данном контексте?
Ох, если б не наука Ареева, не книжки, им оставленные, которые я из упрямства чистого бабьего читала… не Еська с егоными фантазиями да полигонами… нет, тогда б я не удержалася б, спросила: чегось?
И тут только роту открыла, стою, чувствую себя дурищею распоследнею. Ага, вздумала книгою Люциану Береславовну удивить. Она-то, чай, на своем веку книг поболе моего перечитала.
— Так… громыхнеть, — только и сумела выдавить, чуя, как полыхают краснотою уши. И не только уши. Вот уж и вправду, буду красна девица, куда там моркве летней.
— Громыхнеть, — с непонятным выражением повторила Люциана Береславовна, поглаживая пальчиком утиную голову. — Полагаю, за этим… удивительным термином скрывается самопроизвольно начавшаяся экзотермическая реакция с высоким…
Я только кивала.
Реакция, агась.
Экзотермическая. С высоким тепловым коэффициентом… который гдей-то там растет и прибывает, аккурат, что опара переходившая…
Я знаю.
Читала.
Вот милостью Божининой клянусь, намедни читала! Правда, уразумела слово через два, но было там про реакцию…
— Вот и замечательно, — от улыбки Люцианы Береславовны у меня колени подогнулися. — В следующий раз так и говорите… а то… громыхнеть…
Она и опустила черпачок в варево…
…что сказать, и вправду громыхнуло так, что ажно стекла зазвенели. Над котлом поднялся столб огню, а после и дымом пыхнуло, черным да с прозеленью. Дым энтот, до потолка добравшись, пополз, потек, что твой ручей. Только ж ручьям обыкновенным по потолкам течь от Божини не покладено.
А этот…
— Все вон! — голос Люцианы Береславовны звенел струной. — Быстро! Бегом! Зося, шевелись!
И для пущего шевеления, стало быть, она в меня остатками черпака и запустила. А я что? Просто диво такое… дым течет, переливается, уже и не прозелень — синева проглядывает, да густая, что сумерки осенние. Или не синева? Вот уже и аксамитовые нити блещут, и золотом червленым…
— Зося!
Тут-то я и очнулася, от крика ли, от утицы, которая полбу меня брякнула, но разом юбки подхватила и бегом…
Дым множился.
Пах он заливным лугом в распаренный летний день, когда мешаются запахи, что сытой землицы, что травы, что цветов… собери букет, Зослава… собери… разве не видишь, что все цветы…
— Все! На выход…
Гудели колокола, но где-то далеко, а трава на лугу поднималася, ласкалась к ногам, уговаривая прилечь, хоть бы на мгновенье. Я ж так устала, я… днями учуся, ночами учуся, сплю вполглаза… травяные перины мягки, легки. И надо лишь глазыньки сомкнуть… а где-то рядом кукушка годы считает. И я с нею могу загадать, долго ль проживу… надобно прилечь.
И считать.
Долго… конечно…
Нет.
Я стряхнула липкие объятья морока. Вот уж не было беды… и огляделась.
Стою.
Лаборатория пуста. Почти пуста. И значит, остальные успели выйти. Хорошо… мой стол от двери самый дальний. Дальше только возвышение, на котором промеж камней горел зеленым колдовским огнем костер. Кипел котел, вываливая новые и новые клубы дыму, того и гляди заполонит, если не всю Акадэмию, то лабораторию.
Запах цветов стал тяжким.
Да и в горле защипало. И голова вновь кругом пошла, и вспомнилося, что уже единожды случалось мне в дыму бродить. Тым разом свезло.
А тепериче…
Я сделала шаг к двери.
Я видела эту дверь. Близехонько она. И далека… иду, иду, а она все дальше. И вот диво дивное. Шла я к двери, а встала перед костром.
Гляжу.
Любуюся.
До чего хорош, до чего ярок. Тут тебе и темная болотная зелень, и яркая — первое травы. Бледная, что бывает на озерах посеред лета…
…нельзя смотреть.
Зачарует. Заморочит.
Высосет душу.
И силы до последнее капли… и надобно уходить, бежать, хоть и не осталось сил…
— Зослава!
Кто меня зовет?
Уж не то ли клятое болото, которое из памяти не выкинуть, как ни пытайся? И звенит в голове голос старой ведьмы, смех ее…
— Зослава, ты где?
Ищет.
Прятаться надо. Тогда уйдет… баба с костяною ногою, с глазом деревянным, который хитрый мальчонка скрал, а после на золотую голову выменял, да не прибыло ему счастья. Откудова счастью на краденом прорасти? Нет, неправильно это…
…я не боюсь.
Я закрою глаза и…
…и вновь стою на белом поле, только не снегом оно засыпано — крупною солью, которую с моря возят да торгуют втридорога. Соль блестит. Соль хрустит.
Тает под ненастоящим солнцем.
— Зослава, отзовись!
Из соли вылепляется звериная харя, страшная — жуть. Разевает белесую пасть, зовет…
…мерещится.
Спаси, Божиня, и сохрани… кровь берендеева, дедова… и что дед говаривал? Все мороки в голове живут, а стало быть, надо из головы их выкинуть. Нет ни соли, ни поля, ни зверя того… сгинул, как не было его. Об том Фрол Аксютович нам еще когда поведал, а ему я верю. Кому еще верить, как не ему?
И луга нет.
И болота.
Позади остались, а есть лаборатория и чужое чародейство.
Затрещали мороки, задымили, да только больше не было в том дыме красоты.
— Зослава! Зослава, послушай, ты должна постараться…
Кирей?
Арей?
Кого выбрать? Я выбрала… и не отступлюся… и стало быть, надо просто пойти на голос.
— Зослава…
А зовет, зовет… если помру, будет ли плакать? Или отыщет себе другую дуру? Другой такой не найти. Мыслей в голове — что блох на бродячей собаке. Суетятся, путают.
Встаю.
Иду.
На голос иду, хоть бы вся моя натура протестует, желая одного — прилечь. Ежель не по нраву мне луг, так и пол сойдет. Каменный он в лаборатории, гладенький, правда, в пятнах да подпалинах, так оно ничего, подпалины уснуть не помешают.
А по полу змеи ползут.
Боишься ли, Зослава?
Боюся. Змей — боюся. Еще малая была, пошла за малиною да и встретила гадюку, старую, жирную. Лежала та, млела на солнышке вешнем, и ничего-то мне не сделала. Да только после долго я видела во снах высокую траву, желтым куроцветом прибранную, да черное осклизлое будто бы тело. Голову треугольную тяжелую, блеклые змеиные глаза.
Язык раздвоенный.
Гадюки шныряли под ногами. И я остановилась. А ну как наступлю? Так-то змеи не тронут, оне, чай, не люди, чтоб без причины кидаться. И надобно утихомирить сердце, которое екает-екает… вспомнить, что морок сие.
Просто морок.
Но до чего живой!
Вот проползла одна, и чую тяжесть тела ее, слышу, как шелестит о чоботы чешуя. А другая и вовсе обернулась вокруг ноги, и стоило шелохнуться малость, как зашипела, упреждая.
Нет их.
Не существует.
Я же магик, я не просто так девка. Я подгорное твари не забоялась, а тут гадюки… что гадюка? Обыкновенная тварь, от которой слово я знаю крепко, да тут не поможет. Ежели магией сотворена, то магией и спастись можно, верно?
Только какой?
Щитом укрыться?
Не спасет.
Думай, Зослава. Еська ведь верно сказывал, голова, она не только для косы Божинею дадена. Не щит… а что еще умею? Зубную боль заговаривать? Гадюкам сие без надобности. Ожоги лечить намедни сподобилась… ожоги.
Огонь.
Змеи огня боятся.
И не только змеи.
А я… нет, столп пламени не сотворю, но огневики клепать ужо приловчилося. Ох, Еська, коль выберусь, в ноженьки тебе поклонюся…
Огневик вспыхнул на ладони легко, будто бы только и ждал, когда ж я, тугодумная, докумекаю дозваться. Гадюки зашипели. Завозились. Ныне их на полу кишело, что на болоте в летний денек. Сплетались черные, бурые ленты, вязали узоры, один другого отвратней. Да я старалась не глядеть.
— Кыш вам! — я подняла огневика повыше. — А не то…
Зашкворчало.
И огневик вспыхнул ярче. А после и вовсе закрутился, завертелся праздничным колесом, выплеснул снопы искр. Поднявшись к самому потолку, где еще вились черные дымы, он зашкворчал упреждающе…
— Ложись!
И ктой-то тяжеленный, что кабан, сбил меня с ног, навалился, вминая в самое гадючье собрание. Я только и сумела, что взвизгнуть тоненько со страху, да глаза зажмурила.
…покусають.
Громыхнуло. И еще раз громыхнуло. Застучало меленько, будто бы в лаборатории дождь пошел. Мазнуло по лбу горячим. Запахло паленым волосом. И загудел растревоженный огонь.
Еще один морок?
— Вставай! — Арей рванул меня за руку. — Быстро!
Морок.
Откудова тут Арею взяться? Он же тянул меня, а я шла… мнилось — бегу, да только воздух кисельный бежать не дает. И выходит, что бреду, нога за ногу цепляю… того и гляди рухну. Но Арей не позволяет.
А вокруг…
Рыжее пламя лизало стены. Впивалось зубами в дубовые полки. И трещали, рассыпались глиняные банки, тлели пучки с зельями да травами, плавилось стекло… что-то падало и вновь же громыхало, наполняя лабораторию лютым смрадом.
— Давай же! — Арей добрался до двери первым и, распахнув, толкнул меня. — Иди! Беги! Ну же…
— А… ты?
Не морок.
Мороки не злятся. И не горят, будто свечи…
— Иди!
Он оттолкнул меня, сам же отступил и дверь захлопнул. Неужто и вправду думает, будто бы дверь запертая мне преградою станет? Нет уж… я…
— Стой!
Кирей вцепился в плечи, Лойко за руку схватил, повис, что гончак на медведе.
— Стой, ты ничем ему не поможешь!
За дверью гудело пламя. И по мореному дубу расползались пятна ожогов.
— Успокойся… ничего ему не станется. Ему — точно ничего…
Я с легкостью стряхнула Кирея. И Лойко. И…
Фрол Аксютович откудова взялся? Не ведаю. Просто шагнул, махнул рученькой и поплыло перед глазами все. Падала я в вешнюю зеленую траву. И падала, и падала, и боялась упасть, знаючи, что в траве этой — гадюк видимо-невидимо…

Глава 6. О всяком и разном

Трава травою, а просыпалась я тяжко.
Будто из болота выбиралась, но знала, что выбраться надобно. И для того — глаза открыть, даром, что слиплися, точно кто рыбьим клеем склеил.
Разлепила один.
Раскрыла другой.
Мутно все. Плыветь… влево рыбы, вправо раки. Откудова раки взялися? И вовсе не понятно, где я.
— Я ж говорил, обморок это… от нервов, — на Еськин бодрый голос голова моя отозвалася гудением. Не голова — колокол храмовый.
Ничего, ежель гудит, значит, есть чем.
— Зосенька, красавица, открой глазыньки… — Еська был рядом, а где — не пойму, не то сверху, не то сбоку, не то со всех сторон разом. — А не то поцелую.
От этакое перспективы глазыньки мои полуслепые разом раскрылися.
Раки не исчезли.
Красные. Матерые. С усищами длиннющими расползались они по потолку. Теснили друг дружку клешнями, хвосты топорщили… эк ладно намалевано! Будто живые. Хотя ж живые раки колер иной имеют, темно-зеленый, болотный.
— Видишь, если достаточно живая, чтобы твое рукоблудие критиковать…
— Это у тебя, Еська, по жизни рукоблудие. А у меня увлечение живописью.
— Ага, раками…
— Почему нет? Зослава, голова кружится?
Надо мной склонился некто. Был он рыж и смутно знаком. Царевич? Кто — не различу.
— Кружится, — сказал он, наклоняясь к самому лицу. И веко пальчиком оттянул. — Конечно. Это вполне естественно… ее бы к целителям на пару деньков отправить.
Евстигней.
Точно.
Я голос узнала. А вот лица не разгляжу. Силюся-силюся, но никак. Не лицо — блин с конопушками.
— Я тебе, кстати, то же самое говорил, — отозвался Еська.
— На себя посмотри. Можно подумать, сильно отличаешься. Все мы тут… блины с конопушками.
Это выходит что? Они в голову мою залезли?
— Нет, Зославушка, — Еська по голове меня погладил, а может и не он, может, кто другой из царевичей. — Это ты у нас вслух думаешь. Презанимательные, к слову, мысли. Слушал бы и слушал.
— К целителям…
Евстигней отступил.
— А ты уверен, что эти целители ее до смерти не доисцелят? — Еська присел и руку на лоб положил. — Зося у нас девушка, конечно, крепкая, но вот… есть опасения.
— Тихо, — этот голос я узнала не сразу. Ерема был молчалив и неприветлив.
— Ты уверен?
Елисей?
Или Егор?
Стало быть, где бы я ни находилась ныне, но в месте сем собрались все царевичи… и раки. Лупоглазые. С очами синими, человеческими. Глядели они на меня столь печально, что разом вспомнились мне иные раки, коих пацанье Барсуковское со старого бочага таскало. Место было знатным, со стеною глиняною, сверху изрытою ласточками да стрижами, а снизу — от раковых нор зеркастое. И раки там водилися огроменные, с полведра каждый.
Варили их на берегу…
В животе заурчало.
— Ни в чем я не уверен, — Еремин голос отвлек и от раков, и от урчания, и от Еськиной ладони, коия уже не лоб щупала, а волосья мои перебирала, подергивала, будто проверяя, прочно ли на голове деражатся.
Я моргнула раз и другой.
Раки не сгинули.
Рыбы тоже, но те были рисованы дивно, синими и зелеными, с плавниками-перьями. Уж не ведаю, в каких краях такие водятся.
Я лежала на кровати. На широкой такой кровати, периною толстенною застланной, одеялом пуховым по самый нос укрытая. Лежала и прела.
Гудение в голове улеглося.
Зато во рту стало сухо. Язык — что доска неошкуренная, горло — печка из колотого кирпича сложенная. И голос в той печи родится трескучий, глухой.
— Где я…
— Говорил же, сма оживет, — Еська руку протянул и сесть помог.
— И все-таки… — Евстигней глядел хмуро, небось, за раков обиделся. А что я? Я врать не привыкшая…
— Евстя, помолчи, — Еська сел рядышком, плечом подпер. А я… я глазела во все глаза.
Нет, я ведала, что царевичи в Акадэмии обреталися. Оно и понятно, туточки всяк безопасней, нежели в столице. Да и сподручней.
Но вот бывать в гостях не доводилося.
И не только мне, мыслю, иначе б не сочиняли девки гишторий про комнаты огроменные, где на окнах узоры из самоцветных камней выложены, стены шелками азарскими укрыты, а полу из-под драгоценной рухляди не видать.
Не было камней.
Окна обыкновенные, и стекла в них не самоцветные, но простые, разве что с прозеленью, каковая от чар навешанных появляется. Стены побеленные. Уже, правда, не с раками, но с гадами всякими. Тут и ящерка-василиск, коия из петушиных яиц на свет родится, и саламандра-огневичка в искре пляшет, и гадюка… и так намалевана, что меня ажно замутило, как увидела.
Лучше бы шелка.
Самоцветы.
И рухлядь, поелику пол был ледянющий. Нет, ладно рухлядь, но неужто в казне захудалого ковра не отыскалося? И сундуков с добром, с посудою чеканною, вазами тонкими, с золотыми да серебряными монетами не видать.
Вдоль стен кровати стоять числом шесть, застланы простыми покрывальцами, у бабки моей такие тож есть, самотканные да крепкие, сто лет прослужат да еще на сто хватит. Помимо кроватей были и сундуки, правда не высокие, с крышками расписными да замками хитрыми, от ворья ставленными, но простые, дубовые. Ближний раскрыт, никак нарочно, чтоб самолично увидала я: нема в нем ни золота, ни каменьев, ни иного скарбу, окромя пары рубах да сапог поношенных, голенища которых из сундука выглядывали.
Валялись подле сундука портки.
И чья-то шапка свисала с колышка над кроватью.
Стол, примостившийся у окна, завален был книгами да свитками. Хватало их и на полу, который, судя по виду, если и мели, то давненько. Стыд-то какой! Куда только Хозяин глядит, ежель у царевичей под кроватями клоки пыли лежать…
— Все помолчите, — велел Елисей.
Он сидел посеред комнаты, на азарский манер перекрестивши ноги. Босой. В штанах, некогда листвяно-зеленых, ярких, а ныне застиранных и еще с заплатою на колене. Поверх заплаты примостилась дощечка вощеная, которую Елисей локтем придерживал.
Рубаха его пестрела многими пятнами.
На полу перед царевичем раскинулся лист пергамента, с одного боку придавленный канделяброю, коию, мнится, видела я в кабинете гиштории, а с другого — каменною бабой. Ее-то я точно прежде не видела и видеть ныне не желала.
Срам какой!
Баба была голою…
— Как я тут…
Еська ткнул локтем в бок и взглядом указал на Елисея. Мол, велено тебе молчать, Зослава, так и молчи. А то растрещалася сорокой. И что я? Только кивнула.
Елисей изогнулся, бабу подвинул — нет, вот что за охальник ее сваял? — и черканул по пергаменту восковою палочкой. Голову на бок склонил.
Поглядел.
Поскреб нос, оставивши на нем алое пятно.
И вновь склонился.
— Дай, — велел кому-то и руку протянул. А Ерема в эту руку коробочку сунул махонькую. Крышечку любезно откинул и еще щипчики протянул, которыми иные девки брови выдергивают.
Елисею они для иного понадобилися.
Коробочку он на досточку поставил. Щипчики в руке стиснул и ловко так выцепил из коробки камешек. С виду — простой, обыкновенный даже. Этаких каменьев на берегу любого ручья воз соберешь. Камешек аккуратно на пергамент положил. Поглядел.
Нахмурился.
Сдвинул на волос.
И с другим то же проделал… и с третьим… я глядела, разом про все вопросы позабывши. И только когда каменья легли все до одного — а насчитала я их без малого дюжины три — выдохнула. Знать не знаю, чего Елисей задумал, но мыслю, дело непростое, если он с каменьями так вошкается.
Коробочку и щипчики он протянул, не глядя, уверенный, что примут. И Ерема не подвел.
— А теперь интересно будет…
— Волос нужен.
И тут меня за волосы и дернули.
— На, — щедрый Еська протянул пару моих волосин. — Зосе не жалко.
Да что ж это твориться! Этак я лысою остануся, а…
— Не жалко, — Еська вновь ткнул в бок. — Для общего дела. Зослава, не дуйся, поверь, этакого ты нигде больше не увидишь.
Волосы мои Елисей над свечою спалил.
И палил сосредоточенно. Лоб в морщинах. Глаза прикрыты. Губы шевелятся, знать, бормочет чегой-то, только вот магии я не чую. Елисей же пепел от волос поверх пергаменту сыпанул. Медленно и широко руки развел, будто бы желая обнять кого, а кого — не ведаю. Хлопнул.
И стало тихо.
Так тихо, что слышно было, как вяло гудит где-то сонная весенняя муха.
— …вы в чем-то меня обвиняете? — голос Люцианы Береславовны прозвучал так ясно, что я едва ль не подпрыгнула. Огляделась.
Нет, нету ее.
Комната прежняя. Царевичи… Елисей сидит, застыл, насупившийся, что сыч на рассветный час. Ерема рядом, за плечом высится, руку на шею братову положил, будто придушить желает.
Еська рядом со мною.
Евстигней раков своих разглядывает. Егор лежит на кровати, прямо в сапогах — вот уж немашечки на него управы — завалился. И руки еще на груди скрестил, будто покойник. Елисей в угол забился. Сидит, не шевелится, только глаза зыркают.
— Я лишь пытаюсь понять, что именно произошло, — Фрол Аксютович говорил мягко, но я энтой мягкости не поверила ни на грошик. Слышалось за нею… вот недоброе слышалось.
— Поверь, мне бы тоже хотелось найти этого шутника…
— Полагаешь, имела место шутка?
— А разве нет? — Люциана Береславовна вздохнула. — Понимаю, что в свете последних событий все выглядит несколько более… драматично, чем оно было на самом деле, но уверяю вас, что мы имеем дело с обыкновенной студенческой выходкой. Безответственной. Бессмысленной. И в то же время относительно безобидной.
— Относительно, — Архип Полуэктович сказал сие так, что я уяснила — безобидного в случившемся не было ни на грошик.
— Божиня милосердная, и ты туда же! — воскликнула Люциана Береславовна. — Да подумай сам… «блаженный сон» был придуман целителями! Целителями! Для облегчения страданий. Для случаев, когда пациента требуется погрузить в крепкий сон, чтобы не испытывал он боли. И как этот сон способен навредить? Да, ваша хваленая студентка застряла в лаборатории, но…
— Почему? — перебил Фрол Аксютович.
— Что?
— Почему, я спрашиваю, получилось так, что она, как ты изволила выразиться, застряла в лаборатории?
— Я приказала всем покинуть помещение…
— Ты не приказать должна была, а проследить, чтобы все учащиеся покинули опасную зону.
Я слушала, затаивши дыхание. Не ведаю, что за чары использовал Елисей, да только, чуется, хвалить за них не станут.
— Эта девица совершенно не способна…
— Люциана!
— Божини ради! Я несколько раз пыталась до нее дозваться! Я требовала уйти, а она… она просто стояла. И что мне было делать?
— Ты у меня спрашиваешь? Ты отвечаешь за них, Люциана! За всех, а не только за особ благородного рождения…
Ох, хуже нет, чужие свары слухать, а уж когда из-за тебя свара… хоть ты под пол проваливайся.
— Я понимаю, что ты ее недолюбливаешь… хотя нет. Постой. Не понимаю. Да, Зослава — очень специфическая особа…
— Весьма, — это было произнесено с легким оттенком брезгливости.
— Но она умна. Честна. И…
— Глупа, как гусыня.
— Ты преувеличиваешь.
— Это ты, Фролушка, преуменьшаешь. Она… подобные ей — это какое-то издевательство над самой идеей Акадэмии… да ты только посмотри! Ну какая из нее магичка?! Боевой маг! Квашня деревенская! Да у меня любая дворовая девка может…
— Хватит!
Я ажно присела.
— Довольно, Люци, — произнес Фрол Аксютович, и ныне не кричал, но голос его звучал устало, будто бы надоел ему нынешний спор, а как прекратить его он не ведает. — Я знаю твое мнение. И по поводу Зославы, и вообще…
— Какое мнение?
— Магия для избранных. Тем, кому повезло родиться в правильной семье. Верно? Поэтому ты раз за разом поднимаешь вопрос квот для студентов простого звания. А уж запрет на поступление для холопов…
— Избавил бы нас от многих проблем. И признай, Фролушка, что одно дело — учить тех, кто обладает какими-никакими базовыми навыками, и совсем другое — людей, едва способных написать свое имя. Да и чему их учить? Как?!
Она говорила с пылом, с жаром, а у меня розовели уши. Нет, видеть того я не видела, но чуяла — вот-вот полыхнут ярко-ярко.
Имя?
Имя я писать умела. И не только его. И пусть держала перья самописные не так ловко, как иные студиозусы, и вправду с малых лет к наукам приученные, но все ж не роняла. Да и читала не по складам.
— Ты ведь понимаешь, что в большинстве случаев время упущено. Что их удел — пяток заученных заклинаний. Даже не заученных, задолбленных намертво, без надежды понять их структуру… что им самим большего не надо.
— И что?
— И то, что исключения бывают, согласна, но тратить время, тратить силы… ресурсы на такую вот дрессировку?! Чего ради? Глупой идеи о равноправии?
Еська хмыкнул, и Елисей, не открывая глаз, показал ему кулак: молчи, мол. Верно, волшба была очень уж тонкою.
— И ты, и Михаил Егорович… вы идеалисты, Фролушка! Вам кажется, что весь мир можно взять и переменить по собственному хотению. Вы в упор не желаете видеть, что перемены эти никому не нужны!
— А что нужно?
— Магики. Сильные магики. С хорошим уровнем подготовки. А не недоучки, которые получают на выпуске такую же грамоту, как действительно знающие специалисты. Подумай о репутации Акадэмии… где выпускники, которыми можно гордится? Нет… разбредаются по весям… заговаривают землю, скот лечат.
— А тебе бы подвигов.
— Хоть бы и так! — с пылом воскликнула Люциана Береславовна. — И не подвигов, а… думаешь, азары бы глянули на наши земли, если б тут жили настоящие магики?
Не об том беседа пошла, а все одно слушать любопытственно. И совесть нисколько не гложет. Может, разговор энтот и не предназначен для чужих ушей, да только вышло так, что в игры этии высокие меня втянули и супротив воли.
— И ты надеешься вырастить этих настоящих магиков из боярских детей? — Фрол Аксютович не стал скрывать насмешки. — Сама-то ты не идеалистка, Люци? Оглядись! Кто из них, из нынешних, о подвигах помышляет? Кому вообще эти подвиги нужны? Нет, может, твои бояре и писать умеют, и читают споро да не на одном языке, только думают все больше о собственных нуждах и желаниях. Меряются не умением, а тем, чей род знатней, а чей — богаче. И дай таким настоящую силу, что они с нею делать станут? Молчишь? А я скажу. Не будет с этих, позволения сказать, магиков защиты земле, но лишь одно разорение. И не кривись… что, давно стихла боярская грызня? Или не стихла, это я слишком уж понадеялся. Попритихла… но все равно каждый на земли соседа глядит, прикидывая, как бы половчей отхватить кусок-другой. Или людишек переманить… а если не выйдет, так хоть в разорение ввести. Все радость. Что скажешь? Остановят это магики? Или каждый за своим родом станет, интересы блюсти.
Еська хотел чего-то сказать, но опомнился, мотнул головою зло и ладонью по колену ляснул. От резкого звука в воздухе зашипело. Егор нахмурился. Елисей заводил руками над пергаментом, спеша выправить волшбу, а Еська виновато втянул голову в плечи да руками развел: мол, тяжко ему молчать.
— Думаешь, холопы лучше? — голос Люцианы Береславовны звенел от гнева. — Если так, то ты…
— Хватит, — слово Архип Полуэктовича упало, словно камень. — Как дети малые, ей богу… значит, ты, Люци, уверена, что это шутка?
— Конечно.
— Дурная шутка…
— Да я же говорю, этот дым целители используют…
— Волчье лыко они тоже используют, — возразил Архип Полуэктович. Он говорил неспешно, растягивая слова. — Только ж обычный человек им потравится…
— Вопрос концентрации… — Люциана Береславовна осеклась и воцарилось молчание, да такое, что я, признаться, подумала, что развеялась волшба. Но нет, что-то звякнуло, заскрежетало, будто кто мебель двигал.
— Концентрации, значит.
— Это в любом случае лишено смысла! Ваша Зослава… да никому, кроме вас она не нужна! А студенты… они же как дети… кто-то решил, что будет забавно нанести на мой инструмент сок белодонника… глупая шутка!
— Люци, а скажи… многие ли из твоих студентов способны, скажем так, рассчитать реакцию? Понять, как изменится состав, если добавить в него этот самый сок…
— На что ты намекаешь?
— На то, что ты в своем упрямстве не желаешь замечать очевидного. Я, конечно, далек от зельеварения, да помнится с остатков, что наука эта непростая. Кинь твой белодонник чуть раньше аль чуть позже, и ничего не выйдет. Или если вместо белодонника белого лекарственный взять… или не соком, а пыльцою… а тут все одно к одному совпало. Расчет.
— Или случайность. Тебе ли, Фролушка, не знать, как оно порой бывает… но Божини ради, подумай. Если и вправду хотели навредить кому-то, той же Зославе, — имя мое она произнесла с презрением, хотя, видит Божиня, ничего-то не сделала я этой женщине, так за что ж меня презирать? — Так почему выбрали столь ненадежный способ? Технически — выполнить сложно. Ты прав, минутой раньше или позже, и реакции бы не было, или не столь бурно протекала бы она. Но допустим кто-то сумел предугадать, что из всех инструментов я воспользуюсь именно третьим черпаком…
— Ты им почти всегда пользуешься, — встрял Архип Полуэктович. — Уж извини, Люци, но твои практикумы из года в год не меняются.
— Это плохо?
— Не о том речь…
— Ладно, пускай. Но тогда почему белодонник? Почему, скажем, не вытяжка из темнокореня? Или не горные слезы? Реакция была бы столь же бурной, а дым… никого бы в живых не осталось.
— Ну… — я почти видела, как морщит лоб Архип Полуэктович. — Чернокорень черный. Ты б заметила, если б кто перемазал твой черпачок дегтем. А слезы гор поди попробуй достань…
— Я своими инструментами тоже не разбрасываюсь! И если твой шутник добрался до черпака, то и слезы достал бы…
— Значит, ему не нужно было убивать всех.
— Ему вообще не нужно было никого убивать, — устало повторила Люциана Береславовна. — Дым безобиден. Не веришь мне, спроси у Марьяны. Она точно не упустит случая открыть тебе глаза… она это дело любит, если помнишь.
— Безобиден… безобиден… что там в составе?
— Мыльнянка обыкновенная. Ивовая кора. Сушеная рожаница… мы варили зелье против запоров.
— От запоров теперь точно ни у кого не будет, — хмыкнул Фрол Полуэктович.
— Рожаница и белодонник… а если вместо мыльнянки взять листья басманника…
— Дурманное зелье? — это сказал Фрол Аксютович. — Люци, а дурманное зелье можно в дым…
И вновь тихо-тихо. Слышно, как скрипит что-то, не то стул, не то перо стальное по бумаге, а может и вовсе мне этот скрип мерещится.
— Если изменить вектор наполнения силы… дурманное требует куда большей концентрации… и тогда понадобится кошачья моча…
Еська скривился, небось, прикинул, сколько успел вдохнуть дыма, на кошачьей моче сваренного.
— …и сушеный бычий пузырь… и…
— …ты бы заметила, если бы добавляла сушеный бычий пузырь в зелье от поноса?
— От запора!
— Не важно.
— Не скажи, — хохотнул Архип Полуэктович, — от когда случится у тебя чего, тогда и поймешь, что в иной момент очень даже важно, какое зелье тебе суют, от поноса или от запора.
— Нет.
— Что, Люци?
— Я бы не заметила. Прости, но… я предпочитаю работать с заготовками. Той же рожанице нужно время, чтобы состав выходил. Два часа минимум. Поэтому на одном практикуме мы делаем заготовку, а на другом, на основе заготовки…
— Я понял, — оборвал ее Фрол Аксютович. — Где хранятся заготовки?
— Первых курсов — в подсобном помещении. Там нет ничего… особенного. Элементарные зелья.
— От поноса.
— Дался тебе этот запор!
— Не суть. Когда вы варили основу?
На той седмице. Помню, как мусолила я рожаницу, которая отчегой-то была недосушенною, а потому не резалася, но тянулася за ножом. А по рецепту надлежало ея не просто разрезать — истолочь в порошок. Люциана ж Береславовна, глядя на мои мучения, бросила:
— Это вам не борщ варить, Зослава…
Ага, можно подумать на своем веку она много борщей переварила. Небось, на кухню если и спускалася, то по великое надобности. Иначе б ведала, что борщ — это не просто так, это, почитай, искусство, навроде Евстигнеевых раков. Там тоже надобно рецепту блюсти строго. А то или свекла бледною станет, иль картопля покраснеет, иль еще какая напасть случится.
В Барсуках у каждой девки свой секрет имелся.
Одна духмяную траву кидает, другая кость говяжью по-особому варит, третья и вовсе чего-то творит, а чего — об том никто не ведает, да только борщи у ей выходят нажористыми да сладкими.
Былая обида всколыхнула душу.
Стало быть, меня она за невнимательность пеняет, а сама не разглядела, что один состав другим подменили. И как не приметила?
— Как ты не заметила? — мысль моя была услышана Архипом Полуэктовичем.
— Да… не знаю сама… — я представила, как Люциана Береславовна кривится, признавая за собою ошибку. — Не приглядывалась я!
Кто-то вздохнул, и не понять, то ли в царевичевой комнатушке, то ли там. А где «там» — мне не ведомо.
— Хотя… — тень сомнения в голосе была слышна не только мне. — Не знаю… ваша подозрительность заразна! Да если кто…
— Люци…
— Котел стоял чуть иначе, — призналась она. — Я всегда ставлю его так, чтобы ручка лежала влево и…
— И я помню твою занудность.
— Это не занудность! Это привычка. Не важно. Я вошла и увидела, что его сдвинули. Ручка не перпендикулярна стене. Понимаешь? И я…
— Что-то заподозрила?
— Нет… не знаю…
— Вспоминай.
Елисей нахмурился и вытянул над пергаментом руки. Пальцы растопырил. Да так и замер. Лицо его побледнело, на лбу пот высыпал и густенько. А из носу и вовсе кровяная ниточка вынырнула.
Тяжко ему дается волшба.
Ерема, который руки на плечах братовых держал, стиснул шею его, кивнул и Еська тотчас скатился с кровати. Шел он на цыпочках, боясь, верно, наступить на скрипучую доску аль еще как нарушить волшбу.
— Со мной и прежде шутили… неудачно, — Люциана Береславовна говорила, а я не узнавала голосу ее. Куда только подевались, что холод извечный, что презрение. Жаловалась она.
Чтоб она да жаловалась?
— Помнишь, в прошлом году зырьян-порошком днище натерли? И оно, нагревшись, отвалилось… я тогда ноги мало что не обварила. Им же это весело… а в позатом — зуденниковой травкой страницы пересыпали. Месяц потом руки лечила.
— Луци…
— Да уж помнишь… конечно, помнишь. Отчислять ты их отказался, — теперь обида была явною. А я… я вот подумала, что за иные шутки шутников и пороть не грех. — Как же… талантливые… силы не рассчитали… ты всегда их защищаешь. Я проверила котел… и зелье…
— Или собиралась проверить, — тихо произнес Архип Полуэктович.
— Что?
— Если бы ты и вправду его проверила, неужели не обнаружила бы подмены? Сомневаюсь. Подумай хорошенько…
— Думаю.
— Вспомни…
— Да я вспоминаю! Не дави!
— Если тебе помочь…
— Что, снять воспоминания? Нет, Фролушка, на это я не пойду… и если ты намекаешь…
— Охолонь, — велел Архип Полуэктович. — И ты, Фрол, погоди. Давай-ка иначе… вспоминай. Вот ты заглянула в лабораторию. Когда?
— Перед практикумом… я всегда… ну ты знаешь. Все знают, что у меня свои привычки… и да, я зашла за минут десять до начала. Убедиться, что все на своих местах… проверить…
— И увидела, что котел двигали?
— Да.
— И что ты сделала? Давай, Люци, ты же знаешь, как это важно…
— Сделала… да ничего… я подошла… да, подошла ближе.
— Что увидела?
— Его двигали. Определенно. Не только ручка, но и бок другой. У меня на одном вмятина небольшая. А другой подпален и не отчищается… другой бок. Но дно чистое. Я проверила… ручка тоже цела… помнишь, как-то ее подпилили, и когда…
— Помню, — ласково произнес Фрол Аксютович. — Ты на себя вывернула кипящий деготь… прости, Люци…
— Мне показалось, что оттенок не тот. Не тот оттенок, — она сказала это так жалобно, что у меня сердце обмерло. — Должен быть с легкой прозеленью, но без мути… а тут…
— Молодец. И ты…
— Я хотела проверить, точно хотела… но…
— Тебя отвлекли?
— Д-да, — это прозвучало нерешительно, будто бы Луциана Береславовна до конца так и не уверена, и вправду ли ее отвлекли.
— Кто?
— Марьяна… да, Марьяна вошла… ей срочно понадобилась кора крушины, и еще ягоды. И она стала спрашивать по Любаньку, а я…
— А ты заговорила. И заговорилась.
— Да…
— И про зелье забыла напрочь.
— Д-да… сигнал подали. А я на практикумы не опаздывала. Никогда никуда не опаздывала. Но ведь оттенок был другим! Как я могла об этом забыть? Как?!
Еська присел рядом с братом и взял его за руку. С другой стороны опустился Егор. А Евстигней потеснил Ерему. Он стиснул ладонями Емельяновы виски, наклонился к самому уху и заговорил. То бишь, губы шевелились, но ни слова с них не слетало.
— Просто заговорилась… — голос Архипа Полуэктовича прозвучал над самым ухом.
— Или…
— Погоди судить. Может, оно и вправду случайно все вышло. Марьяна…
— Стерва.
— Не без этого.
— Она никогда прежде ко мне не приходила! Если нужно чего, то девок своих отправляла, а тут сама… и про Любаньку… мне следовало бы сообразить, что это не случайно… какое ей до Любаньки дело, но она… сказала, что у нее есть одна мысль… и надо бы попробовать… и может, Любаньке легче станет… и… я…
— И ты не смогла отказаться от шанса.
— Да.
— Люци…
— Да идите вы оба! С вашим сочувствием, с вашими советами… не нуждаюсь… и в идеях ваших… знаешь, за что я их… всех, кто простого звания… за то, что притворяются… магиками притворяются, целителями… и им верят! Всем верят! Как же, царева грамота… а за этой грамотой — пшик! Пустота! Если б Светозара тогда… если бы был целитель, который и вправду исцелять мог, а не та недоучка… и она осталась бы жива, и Любанька… а ты говоришь, благо… засунь себе это благо, Фролушка, знаешь куда…
Кровь капала на затасканные брюки.
— Когда я вижу таких вот девок… тупые коровы с амбициями… они ж не понимают даже, что тупы и ленивы. Нет. Они уверяются, будто бы отныне самой Божине правая рука. И другие им тоже верят. Такие, как Светозара… а потом… потом выходит… что выходит, то и выходит. И мы в этом виноваты! Ты, Фролушка… и ты, Архип, не надо морщится… думаешь, защитник, который только и способен, что с крысой управиться, чем-то лучше целителя-недоучки? И я тоже, если учу… пытаюсь… но это все…
Елисей дернул головой и начал заваливаться на бок. Упасть ему не позволили, подхватили на руки, уложили на спину.
Еська сел на ноги, а Егор с Евстигнеем плечи братовы к полу прижали. Ерема голову на бок вывернул. Едва успели, как тело Елисеево вновь дернулось, губы приоткрылись и изо рта донеслось злое шипение. Елисей задергался, задрожал и выгнулся дугою.
— Тише, Лис, тише… — Ерема держал голову крепко, и говорил тихо, да я слышала. — Скоро уже… потерпи…
Я же… я видела людей, больных падучей. Иные мыслили их проклятыми, а бабка твердила, что падучая — та же болячка, коию лечить надобно, да никто не придумал как.
Елисей бился.
Изгибался.
Рычал. И глаза его раскрытые наливались кровью. Губы сделались синими, а на лбу проступили жилы, отчего сделался он похож не на человека, на зверя-перевертня, который обратиться силится, да никак не может.
— Потерпи… — повторял Ерема, уже едва не плачучи. — Не надо было тебе… а ты полез… ты же обещал, что не станешь до края, а все одно полез… дурень ты… и я дурень, что тебе позволил.
Елисей вновь рванулся и обмяк, ослаб, глаза закатились, а изо рта пена пошла.
— Голову на бок надо…
— Без тебя знаю, — огрызнулся Ерема, бережно пристраивая голову брата на колени. — Он не заразный.
— Знаю.
Еська молча поднялся, и остальные с ним.
— Надо на кровать переложить, а то ж замерзнет, — я осмелилась подойти, хотя ж тут, чуяла, была лишнею. Если не впервой им такое видеть, то сами знают, чего брату надобно.
— Не замерзнет. Он у нас на снегу спит, — ответил Евстигней, в сторону глядючи, и глаза его были полны печали, аккурат, что у всех раков разом взятых.
— Зачем?
— Что «зачем»?
— Зимой на снегу спать, — я переступала с ноги на ногу.
— Да у него спроси… придурь такая, — Ерема стер пот со лба брата. — Это не падучая… похоже, но не падучая. Его лекари смотрели… много лекарей смотрела… один отравить пытался.
— Ерема!
— Ай, Егор, она и без того знает столько, что или с нами, или на плаху.
— Я не хочу на плаху! — я потрогала шею. Вздумали тоже девку бедную плахою стращать. А ну как и вправду застращаюся?
— Никто не хочет, — Ерема поманил меня. — Иди. Присядь.
— Я…
— Не бойся, никто тебя не тронет. Кирей запретил… скажи, чем ты нашего азарина приворожила?
Я подошла. Выходит, Ерема из них старшой? Или Евстигней? Егор? Ох, этак и запутаться недолго.
— Присядь. Еська, дай даме подушку, а то пол жесткий… да не мою!
— Твоя идея, — отозвался Еська, подушку мне протягивая, — твоя и подушка!
Подушка была мяконькою, расшитою рыжими петушками. Простенький узор, да и повыцвел, местами нити истрепалися, но отчегой-то не сменит подушку царевич. И на меня глядит хмуро.
— Да спасибо, я так, — присела, как Архип Полуэктович учил.
И подумалось, что ныне у меня вид для визитов и бесед самый неполитесный. Одежа мятая, в пятнах и пропахла зельем тем, об котором я так и не поняла, вредное оно было иль не особо. Чоботы сгинули. Коса растрепалася.
Страх Божинин, а не девка…
— Мой брат, — Ерема кивнул на Еську, который подушку на кровать возвернул, а сам, юркий, что шошок в курятнике, за мое плечо сховался. — Уверен, что ты не причинишь нам вреда. Вольно. А вот невольно… твое незнание легко использовать, поэтому он считает, что нам стоит за тобой приглядывать. И… рассказать кое о чем…
А и сам-то бледен.
Взмок.
Отчего?
Я пригляделась… а ведь неспроста он брата держит, и волосы егоные, потемневшие от поту, перебирает. Вьются нити силы, протянулись от Еремы к Елисею…
— Что видишь? — Ерема на мое любопытствие не обозлился. И спрашивал спокойне, да только у меня в грудях вновь заколотилось.
— Вижу, что ты силой с ним делишься.
— Верно. На него теперь глянь.
Глянула.
И глядела… и долгехонько глядела… выглядывала. И выглядела. Сперва-то только человека и увидала, каковой на полу лежит, не то спит, не то и вовсе помер. Елисей и дышал-то через раз. А сердце едва-едва в грудях стучало.
После увидела я, что сердце это — будто бы в кольце синем, льдистом. А от кольца того к рукам и ногам нити идут, и натянуты они, тронь одну — зазвенит, мучение сим звоном порождая.
Не падучая.
Падучая — болезнь, Елисея же прокляли.
— Говорил, увидит… а ты…
— Погоди, — прервал Еську Ерема. — Так что видишь, Зослава?
Я протянула руку и нарисовала над грудью Елисеевой круг.
— Проклятье… сердце заперли.
— Хорошо сказано, — Ерема кивнул. — Заперли, только не проклятье… нарочно его никто не проклинал. Приглядись еще.
К чему?
Ах, спросить бы, да только не скажет, поелику не честно будет сие. И гляжу, щурюся, глаза выпячиваю с натуги. И мнится, скоро сама стану на рака похожею.
Вон, ужо рябить стало.
Иль не рябить?
Вспыхнуло тело Елисеево прозеленью, полыхнуло, потянулось, меняя очертания. И кольцо наружу вывернулось, а с ним и нити, что ослабли, да ненадолго. Вновь дрогнули, натянулись.
Не человек лежал.
Зверь.
— Оборотень? — тихо спросила я.
— На четвертушку, — так же тихо ответил Ерема.
Как же оно возможно такое?
Оборотни… оборотни всякими бывают. Одне родятся в двух ипостасях, и сие есть милость Божинина к детям своим. Да мало их, мыслю, не больше, нежель берендеев. Но есть и иные, Мораною меченые. Сами по воле своей человеческую долю со звериною смешавшие.
Случается, что живет человек.
И возжелает силы ли звериной, ловкости, удачи… главное, чтоб желания этого хватило семь клинков сковать с головами волчьими и шкуру добыть. Тогда идет он с этой шкурой в лес, стелет на пню, бьет ножами, а сам с переворотом через ножи этие скочет.
Будет удача — зверем на ту сторону опустится.
Да только… звериная суть хитра да сильна, бывает, что и человек не только тело волчье обретает, но и волю, и розум… а то и безумие.
Ежель добавить, что переворот Мораниным словом вершится, стоит ли ждать, что не переродится перевертень, не поддасться неутолимое жажде, не отзовется на голос, который одно велит: убивать.
Оттого и боятся люди перевертней.
Убивают.
Зачастую, баил дед, вовсе невинных убивают, но Елисей…

Глава 7. Где речь идет об оборотнях и тайнах семейных

Ерема глядел на меня внимательно.
Ждал.
Чего? Страху девичьего? Крику? Слез? Аль что потребую я брата егоного выдать?
Не потребую.
Мне он зла не сотворил. Да и не слыхала я, чтоб в Акадэмии кого загрызли. Небось, об таком мигом известно стало б. Да и в городе тихо… ну как, бабка моя намедни писала, что грядеть красная луна, а с нею — конец света, не иначе, об том аккурат на Кузнечном конце баили. Пойдет летом саранча огроменная, с курицу ростом, и пожрет, чего только увидит.
А чего не пожрет — потопчет.
И предвестником тому — двухголовое теля, которое бабка самолично видала. А еще писала, что одна женщина, достойная особа, мельникова жена, кроликов рожает да по дюжине за раз и никак остановиться не способная. Прокляли ее…
Но про перевертней и загрызенных — ни словечка.
— Не бойся, Лис у нас тихий, — Ерема руку убрал. — Ему тяжело…
Я кивнула.
Верно. У меня второго обличья нету, оттого не чую я себя обделенною. А вот если б было да заперли? Мыслю, для того кольцо и лежит над сердцем? Это ж навроде клетки выходит, только не снаружи она, изнутри.
Разве ж оттого легче.
— Зачем ты…
— Затем, что интересно, чего в тебе братья отыскали. Может, и нам это сгодится, — Ерема голову набок склонил и глянул этак, с насмешечкою. А в глазах его блеснула волчья хитрая желтизна. — Жил-был боярин… обыкновенный. Не худородный, но и не из первой дюжины. Не богатый, но и не бедный. Собой не писаный красавец, но и не урод. Не особо умен, но и не сказать, чтоб вовсе дурак. Над холопами не зверствовал, хозяйство вел крепкою рукой… как пришла пора, то и женился на соседское дочке. Взял в приданое пару деревень и воз рухляди. Зажили молодые… и случилось так, что полюбил боярин супругу. Тиха, говорили, была боярыня, нравом кротка, разумна не по-женски. Все у них с мужем ладилось, иные глядели и завидовали. И верно от зависти, а может, проклял кто, но вышло так, что ходила боярыня праздною…
Сказка?
Нет, не сказка.
Я сижу. Гляжу. На Елисея, с которого схлынула былая бледность, да и задышал он ровней. Но кровь из носу все текла, яркая, что водица крашеная. А никто и не думал утереть.
— Долго она этим маялась. И по святым местам ездила, и жрецам кланялась, и целителей о помощи просила, но никто не мог понять, отчего так. Здорова, говаривали целители. А жрецы лишь руками разводили: мол, на все воля Божинина. Тогда-то и нашелся недобрый человек, который шепнул боярыне, будто бы, если Божиня не слышит молитв, то сестрица ее всяко благосклонною будет.
Речь Еремина звучала ровно, спокойно, а глаза он отвел, но чуяла я — не впервой рассказывает он сию сказку. Только, сколько ни рассказывай, а боли не станет меньше.
— Кто ищет, тот вйсегда найдет. И боярыня отыскала чыерную жрицу. Об чем они говорили &amp;оndash; мне того не ведомо, — темные пмальцы, загорелые, будто пропеченные, дернули Елисея за прядь. — Но вернулась боярыня задуменною… выбор ей был дан. Она и сделала. Может, и не решилась бы, как знать, однако ж замечать стала, что супруг ее, прежде с нее глаз не сводивший, на дворовых девок заглядываться стал. Нет, не красотою любовался, по-прежнему не было для него женщины краше, чем жена, Божиней даденая, но неможно мужчине вовсе без наследников. Кому дом передать? Земли? Люд свой? Вот и подыскивал девку, чтоб здоровая да в теле…
Егор подал воды, и Ерема выпил одним глотком, отряхнулся как-то по-собачьи и продолжил.
— А надо еще сказать, что в тех краях аккурат волки в великом множестве водились. Людям-то не особо докучали, разве что вовсе в зиму голодную. Такая и случилась, не иначе Мораниною волей… леса снегом завалило. Морозы ударили лютые. Сгинула вся дичь, кто попрятался, кто померз, кто ушел искать доли иной. Оголодали волки. До того оголодали, что своих старых да слабых пожрали, а это за волками, поверь, редко водится.
Я лишь кивнула.
Знаю. Волк, дед сказывал, зверь особый. И за малыми они ходят, и стариков уважают, сколь умеют, а такого, чтоб своих пожрали, я вовсе не слыхала.
— Водил ту стаю волчище огроменный, хитер был и свиреп. Обходил он, что силки, что ямы. А хуже всего — людей не боялся. В каждом звере страх перед человеком сидит, и не каждый зверь способен этот страх преодолеть.
Желтизна исчезла из Ереминых глаз.
А может, примерещилось мне? Может, и не было никакой желтизны. Кирей меня впечатлиельною натурой обзывал, а ну как имелась в его словах своя правда?
— Вывел он стаю к деревеньке. И не стало деревеньки. Скот весь порезали. В дома сквозь крыши пробрались… что малого, что слабого, что сильного… никто не спасся. Когда о том боярину донесли, то разгневался крепко. Велел собирать большую облаву, со всех деревень народ призвал. Полыхнули по лесу огни. Загремели пугачи, волков подгоняя… и сам боярин в седло сел, потому как власть ему дана над землями этими была, но с властью — и право людей своих беречь.
Елисей открыл глаза и захрипел.
— Не двигайся, Лис… полежи еще немного. Я тут сказку рассказываю. Знаю, ты у нас сказки любишь… особенно, если про волков.
Елисей попробовал сказать что-то, но из горла донеслось лишь глухое рычание.
— Лежи, сказал… вот упрямый. Боярыня тож на охоту собралась, пусть и отговаривал ее муж. Одно дело соколиная благородная охота. Иль травля лисья, когда верхами да по лесу. Охотники один перед другим похваляются, кто собаками, кто лошадьми, а кто убранством роскошным. И другое дело — когда охота, которая война, без пощады, без надежды вырваться…
Елисей завыл.
— Тише… ты же слышал, братик, эту историю. Все будет хорошо. А Зослава не слышала. Ей рассказываю. Кирей баил, что она у нас сказки любит. Пусть послушает…
Бурштыновые волчьи глаза вперились в меня.
— И тебя не боится, — добавил Ерема. — Правда, я заверил, что кусаться ты не станешь.
Елисеева усмешка кривобокою вышла. Да и само лицо его, левая половина бездвижна, а правую морщит, кривит, будто бы сказать Елисей что-то силится, превозмочь проклятье, вернуться к облику человеческому.
— Но боярыня, вестимо, мужа не послушалась. А он, за собой вину чуя — понесла-таки дворовая девка, за что и взята была в терем — не посмел приказывать. Зря… глядишь, перегорело бы сердце, и смирилась бы… а так… пить хочешь?
Еська присел рядом и подал флягу, желтою кожей обшитую. Поили Елисея тонкою струйкой, а он силился глотать, да все одно темный травяной отвар выливался изо рта.
— Облава выдалась знатная… многие волки шкур лишились. А вот вожак, тот ушел… боярин сказывал, что самолично в него пяток стрел всадил, да волк, видать, и вправду непростым был. Как бы там ни было, охотники стаю проредили. И в поместье возвернулись. Тогда-то и хватились боярыни. Все на месте, до распоследнего мальчонки, а боярыни нету…
Флягу убрали.
И Елисей закрыл глаза, теперь он походил на мертвеца, бледный, с прозеленью, и не дышит. Или дышит, но слабо. И сердце егоное — его я слышала — стучит через раз. А кольцо вокруг сердца сжимается.
— Боярин в ту ночь поседел весь. Кликнул людей, всех, которые в поместье были, и старых, и малых, никого не пощадил — погнал в лес, искать супругу. И всю ночь бродили, от огней светло, что будто… да без толку. Лошадь боярынину нашли, волками задранную, а саму ее… все-то зашепталися, что, мол, без толку теперь, что пожрали волки и костей не оставили, что отомстил охотнику перевертень-вожак за стрелы да стаю свою…
Страшная сказка.
Бабка мне тоже сказки сказывала, да только не страшные, а про девиц-красавиц да разумниц, в лесу заблукавших. Про молодцев, которые оных девиц спасали. Про то, что молодцы сии непростыми были, а кто — боярин зачарованный, кто — хозяин лесной, а кто и просто — оборотень истинный.
— Не хотел верить боярин, что лишился супруги. Три дня сам не ел, не спал, никому не давал… с седла не вылезал, каждый куст, каждый овражек глядеть велел. А на четвертый — отыскал боярыню. В логове волчьем заброшенном. Сидела она, бледна и тиха, с волчатами игралася. И как захотели бить тех волчат, то не дозволила.
А я вдруг увидела женщину, не молодую, но еще красивую, белокожую да статную, чем-то на Ксению Микитичну похожую. Сидит она на камнях, средь костей да ошметков шкур, а у ног ее митусятся лобастые волчата, тычутся носами в руки…
— Боярин рад был, что жена цела. Волчат велел в дом взять. Ее на руки подхватил, понес… целителей позвали, жреца, чтоб молитвой и словом Божининым страхи отогнал. Боярыня то ничего, молитву слушала… и улыбалась. Ни царапинки на ней не было. Тогда-то и заговорили, что неспроста это, что лучше бы ей мертвою быть. Боярин за такие разговоры велел пороть до смерти, но сама понимаешь, розгой да кнутом рты не заткнешь.
Тут он верно подметил.
Говорили люди и говорить станут, с оглядкою, со страхом, но все одно станут. Небось, про бедную боярыню всякого посочиняли.
Живая?
В том и виновная. С мертвых-то спрос невелик. Мертвую-то что, схоронили б, замолили и позабыли б. Жалко мне было ту боярыню.
— А еще девка дворовая, что от боярина непраздна была, взяла и дитя скинула. Волк ей привиделся огроменный, который в окно лез. Кричала она, на крик весь дом сбегся… целитель-то пробовал спасти, а не сумел. Да и девка сама в родильной горячке отошла. Тут-то и вновь зашептались, что неспроста это. Мол, боярыня ее извела, не простила мужу измены. Его-то не тронула, любила крепко, а вот девка — дело иное. Знала боярыня про слухи, не знала… странная она стала. Слова лишнего не скажет. Людей будто бы и не замечает. Улыбается себе и с волчатами играет. Боярин хотел их на псарню отослать, но не позволила. Плакать стала, от еды отказывалась… целитель сказал, что тело боярыни целое, а вот душу ранили и крепко. А против болезней души у него лекарства нет. Только ждать и молиться.
Ох, тяжкое это дело.
Ведаю.
Видела я таких, которые с больною душою жили, а иные и вовсе на свет родилися искривленными, изломанными, что березы после бури. Одни тихие, безобидные. Люди таких привечают, иные и вовсе принимают болезнь за святость. Другие же озлобленные, этих в народе боятся…
— А тут и целитель поведал, что непраздна боярыня. И новость эта… муж-то обрадовался. Послала Божиня утешение за все невзгоды, а дворня заговорила, что неспроста все. Вспомнили и девку, дитя скинувшую, и волка того… и придумали, будто бы не от мужа боярыня дитя понесла, но от зверя лютого…
Елисей протяжно заскулил.
— Люди злые, — тихо сказал Еська и стиснул братову руку. — Им только дай виноватого найти.
— Не перебивай, — Ерема нахмурился. — Сказки надо по порядку рассказывать. Боярин, как услыхал, осерчал… одну дуру мало, что до смерти не запороли, да легче не стало. Боялась дворня хозяйки. Ненавидела, хотя ж никто от нее никогда и слова дурного не слыхивал. Боярин велел гнать дураков. Сам с женою остался. И еще целителей позвал, дюже боялся, что не перенесет боярыня роды. Не молода уже… а она радовалась. Оживала. Прежнею почти стало.
Ерема замолчал и глянул на меня исподлобья.
— Родила она в ночь. На полную луну. И долго вымучивала из себя дитя, так долго, что вовсе обессилела. Целители были, но не спасли. Говорят, магия на нее не действовала. К рассвету она разрешилась. Девочкой. Крупной. Здоровой. А сама и отошла, будто жизнь свою дочери передала.
Длинная у него сказка выходит, но слухаю и дышать боюся, а ну как оборвет недосказанною.
— Горевал боярин, потому как и вправду жену свою любил. И любовь эту на дочь перенес. И страх, что и ее потеряет. Окружил свою Яснолику заботой, самолично нянчился, пусть и шептались, что негоже мужику с младенчиком возюкаться. Да только никому он не мог доверить дочь свою, единственную отраду. Нет, мог бы, верно, жениться. Не стар был. И невест сыскал бы, будь на то охота. Соседи-то заговаривали, только он боялся, что не полюбит новая жена Яснолику. А если и другие дети родятся? Не желал он иных, кроме дочери. Растил. Пестовал. И слышать не желал, о чем шепчутся…
Елисей глаза открыл.
Обыкновенные, человеческие, разве что, если приглядеться, видны в них золотые искорки.
— А люди и рады говорить… мол, боярин волосом светел, и у боярыни был, что мед вересковый. Так в кого Яснолика чернявой уродилась? И глаз у нее недобрый, зеленый, болотный. И кошки от нее бегут, и собаки страшаться. Одни лишь волки, в которых волчата поднялись, руки лизать готовы. Ходят за дитем серою свитой, оберегают. И боярин в том не видит дурного. Мол, значит, так оно и надо. Зверь — не человек, добро помнит. Как бы там ни было, но росла Яснолика. И выросла красавицей редкостной. Пятнадцатый год ей пошел, когда в краях тех случалось царю-батюшке проездом быть… редкий гость.
— Иного гостя… на порог… пускать… не стоит, — ясно, хоть и вымучивая каждое слово, произнес Елисей.
— Верно. Да только кто ж знал, — Ерема подхватил брата под плечи. — Сядешь?
Елисей кивнул.
— Ему бы полежать часок, так ведь не вылежит, неугомонный. Садись… и кровь оботри, на вот, — он вытащил из кармана холстину. — Потом вместе спалим.
Елисей перекатился на бок, потом поднялся, тяжко, опираясь на дрожащие руки.
— Приглянулась царю красавица-Яснолика… так приглянулась, что вовсе голову потерял.
— И совесть, — добавил Евстигней.
— Совесть он еще раньше потерял, — Егор впервые раскрыл рот и кулаки стиснул.
Ох, крамольные то беседы, негоже царя хулить… но со всей крамолы, мною слышанной, сия не самая страшная.
— Конечно, если бы любовь случилось, если бы взял он ее в жены перед Божиней и людьми, никто б и слова не сказал. Да только какая любовь? Кто она? Дочь захудалого боярина, у которой за плечами из приданого — воз мягкой рухляди да полдюжины волков. Не пара царю…
— Особенно женатому, — проговорил тихо Егор.
— Именно… но разве его это когда останавливало.
Елисей сел, согнувшись, упираясь руками в пол. Бледный и страшный. Волосы слиплись. Жилы на шее натянулись, что струны. Голова покачивается. Губа закушена.
И вправду упрямый.
Кому с того упрямства легче. Еська рядом стоит, вроде как монетку по пальцам гоняет, но при том взгляду с братовой спины не спускает, чтоб, если покачнется вдруг Елисей, подхватить, удержать.
Да и Ерема все больше не на меня, на него смотрит.
— Вот и велел царь, чтобы боярыня молодая постель ему слала… тут-то боярин и взбунтовался. За дочь он и против царя готов был пойти. Но куда ему, когда с царем свита. И боярина одолели. И волков постреляли. И пригрозили Яснолике, что если плохо постель постелена будет, то повесят голову отца ее на воротах, как и положено со смутьянами поступать.
— С-сволочь, — просипел Елисей и голову вывернул, губы о плечо вытирая.
— А кто ж спорит, — Егор отвернулся к стене, уставился на раков.
— Седмицу простояли… и уехали. Напоследок царь за службу верную пожаловал шубу соболью да перстень с зеленым камнем… и велел забыть обо всех обидах, как то Божиней заповедано. Мол, простившим свыше воздастся.
Елисей сплюнул, но мешаная с кровью слюна потекла по подбородку. А когда Еська дернулся, чтобы вытереть, то отвернулся, не дал, буркнул:
— Я сам… скоро… погоди.
— Да. Недолго уже осталось. С того случая все пошло не так… Яснолика сделалась мрачна, нелюдима. По волкам своим горевала. Боярин пить стал. Так его попускало. Хозяйство попустил совсем… дворня разбежалась… кто сам, кто добра прихватив. Что чужое горе, когда свою жизнь ладить надобно? В положенный срок разродилась молодая боярыня. Двойней. Радость не радость, горе — не горе…
Елисей с трудом оторвал руку от пола, провел рукавом по лицу.
— Может, стоило ей детей в лес вынести… или в колодец… или еще как… А она не бросила. Нянек отыскала, мамок… ожила будто бы. За хозяйство взялась. За отцом ходила…
— Я ее помню.
— Ага, конечно, помнишь… у него память особая. Я вот врать не стану. Не помню ничего… разве что, как дед Архип нас драл за горшки битые. Агафья же пряники после совала, успокаивала. Сколько нам было? Три?
— Четыре.
— Тогда-то мыслилось, кончились беды. Сколько ж можно горя на один дом выплеснуть?
Много.
И слышала я от бабки, что иные дома бывают, будто бы милостью Божини обделенные, что достаются им лишь беды да напасти, а отчего — никому не ведомо.
— Нам пятый год пошел, когда усадьба запылала. Перед тем приезжал человек в деревню, выспрашивал все про боярина, про матушку. Про то, откуда у незамужней боярыни дети взялись, про царя, вправду ли был и когда… ему рассказывали. Отчего ж не рассказать… а седмицы не прошло, как уехал, и выбрались из лесу лихие люди. Это я уже и сам помню… хорошо
— Волки…
Елисей с трудом подтянул левую ногу к груди и принялся тереть мышцы. Небось, задеревенели.
— Да, братец… если бы не волки, были бы мы с тобой… точнее, не было бы ни тебя, ни меня, — Ерема старательно отводил взгляд. Не впервой ему было видеть, что скрюченные пальцы на братовой руке, что упрямое, но при том болезненное выражение его лица. — Волки выли… дед Архип все повторял, что не к добру это. А нянька молилась. Я же… я понять не мог, что страшного. Мне волчьи песни были по душе… баюкали…
— Они из лесу вышли. Конники. Две дюжины… лихие люди… как же… видывал я разбойников, — Елисей перешел к правой ноге. Тер он ее зло, едва ль не драл скрюченными пальцами. — Оборванцы. Голодные. Одичалые. В лесу лошадь — роскошь… и обуза… ее кормить надо… за ней ходить надо… ее скорее сожрут, чем… а эти — все верхами.
— В личинах.
— Призраки… слету стрелами… выкосили… людей мало… пяток холопов… девки, маме на хозяйстве помогавшие… этих не убили сразу… забавлялись… дед наш… он пьяный был, но вышел, заступил дорогу… а его слету палашом. Покатилась голова.
— Мы к волкам сбежать хотели, — виновато произнес Ерема. — Они же звали… Агафья, нянька наша, все говорила, что у волков — не как у людей. Любопытно стало глянуть. Мы и дождались, пока заснет. Выбрались во двор… видели…
— Как деда к коню привязали и по двору тягали. Как Агафью копьями… старая была… Архипа, который за нами с малого ходил, смолой облили и подожгли…
— Маму…
— Она кричала. Отца звала… мы думали, что деда… мы в дровах спрятались. Не знаю, может, Божиня глаза отвела, может… нас искали… дом перевернули весь… нашли бы, конечно… кто-то сказал, что надо поджечь, тогда или вылезем, или сдохнем, — Елисей говорил коротко, жестко. И лицо его поплыло, заострились черты, вытянулись, и кольцо вокруг сердца задрожало. — Так и сдохли бы… в дыму… в огне… на копьях… не важно…
— Он пришел. Дед наш… другой. Он привел стаю. Два десятка оружных конников… это много даже для волков. Но стая… они… не выли… шли тенями… пришли и… люди не поняли, что… почему… полыхало… а волки…
— Сожрали ублюдков, — спокойно произнес Елисей. — Я помню.
— Я тоже. К сожалению, — Ерема передернул плечами. — Иногда вижу… огромный волк черной масти… он был мало меньше лошади… в него стреляли… в них всех стреляли… только куда людям… волки разодрали их…
— Скажи, что невинных.
— Не скажу, просто… жутко.
— Он впечатлительный, — бросил Елисей. — А я проклятый… мы оба проклятые волчьей кровью, но я больше. У него не проявляется почти. А я вот…
— Не спеши, Лис, — Ерема подал руку, помогая брату встать. — Сказки так не рассказывают. Тогда волки достали нас из поленницы. И вожак подставил спину. Понес… так мы познакомились с дедом.
— Он перевертень. Старый. Когда-то боярин обидел его невесту, вот он и сменял душу на волчью шкуру мести ради. Так и жил… он нам и рассказал, что про бабку нашу, что про матушку, единственную дочь свою, которую тоже любил. И из любви этой в лесу жил, зверем… она знала. Однажды набрался смелости, рассказал. И она приняла, что его, что правду. Сказала, что Божиня ее матери лишила, но дала двоих отцов. Не захотела бросать того, кого называла батюшкой от рождения. Да и Волк бы не позволил. Что он мог дать ей? Логово в лесу да охоту полуночную? Он был рядом… и если бы решился прийти прежде, думаю, и царю бы не поздоровилось.
— Волк опоздал.
— Да. И мучился тем долго…
— Мы жили в стае. Года два.
— Больше.
— Дед учил нас. Следы читать. Слушать лес. Слышать лес. И тех, кто в нем обретается… он бы и на охоту повел, но обнаружилось, что я — калечный, — признался Ерема.
— Скорей уж я.
— Во мне почти нет волчьей силы.
— Зато во мне с избытком…
— Человеку нечего делать с волками.
— А волку не место среди людей, — добавил Елисей. — Дед не хотел нас разлучать. Но оставь он Ерему и… он бы одичал. А это не лучшая судьба. Меня к людям отправить? Рано или поздно, я не сдержусь. Убью. Сначала одного, потом другого… и не человеком убивать стану… а может, и не дойдет до смерти, может, я просто обернусь и кто-нибудь заметит. Тогда и разбирать не станут, сразу на колья…
— Она сама нас нашла. Матушка… царица, — поправился Ерема и смутился оттого, верно, что не ту, которая родила, матерью назвал. — Не знаю как. Никто не знает. Но она сама нас нашла. И не побоялась явиться к Волку. Нет, не одна, с магиком старым… говорила… о чем — не ведаю, но убедительна была, если он позволил нас забрать.
— Нас каждый год к нему отпускали. На месяц. Привозили… к логову привозили. Оставляли. А в оговоренный срок он выводил нас к месту, где ждали ее люди. Когда мы спросили, почему… он сказал, что это единственный для нас способ выжить. Что царица поклялась своей кровью не чинить вреда, а помочь. И помогала. Учила. Мы благодарны ей… когда Лиса стала луна звать, его забрали…
— Нам плохо друг без друга, — Елисей плеснул водой на лицо. — Мне… мне предложили тогда или уйти к волкам… или запереть волчью силу.
— Он не захотел меня бросать.
— Ты бы пошел за мной, а тебе среди волков…
— Вот и мучается. Дед не злился. Сказал, что у каждого своя дорога. И научил Лиса тому, что сам умел. Перевертни тоже к магии способны, но у них особая… ведьмачья. Когда он много ее использует, то случается… ты видела, что случается. Так-то вот, Зослава.
— И как тебе сказка? — поинтересовался Елисей, все также криво усмехаясь.
— Страшная, — не покривила я душою.
— Но ведь закончилась хорошо.
— А разве закончилась, — я зацепилася за взгляд желтых глаз.
И тихо стало.
Молчали царевичи. Евстигней ногтями любовался. Еська, присевши на корточки, раскачивался взад-вперед. Егор веки смежил, будто спит. Емельяна и вовсе почти не видать.
— Не закончилось, твоя правда… — произнес Ерема почти шепотом. — Но о том лучше помалкивать.
— Обо всем лучше помалкивать, — Елисей протянул мне руку. — И раз уж не боишься перевертня, то…
Руку я приняла.
Чего боятся? Небось, и про берендеев всякого сказывают. А Елисей… да обыкновенным парнем гляделся. Больным, правда, ну так давече едва ль наизнанку не выкрутился, а с этого ни у кого здоровья не прибудет. И рука обыкновенная.
Ладонь широкая.
Пальцы короткие, будто обрубленные. И ногти… да ногти, а не когти, розовые, стриженые криво. А может и не стриженые, но грызеные, кто их, нелюдей, знает? Еще надобно сказать, что рука эта рыжим кучерявым волосом поросшая. Тут-то мне и вспомнилось, что про первертней сказывали, будто бы и в человечьем обличье они волохаты дюже, дескать, хоть ты на пряжу вычесывай. А что, носки с собачьей шерсти — самое найпервейшее средство, ежели ноги крутит. Небось, с перевертней не хужей бы вышло.
Я ажно призадумалась.
Со своего кобеля цепного, скотины дюже поганой норовом, Маришка с полмешка начесывала. А перевертень, ежель матерый, здоровей кобеля будет. И косматей. И стало быть, шерсти больше даст.
— Зося? — Елисей, видать, почуял чегой-то и руку свою поспешил высвободить.
— Ась?
— Не боишься, стало быть?
Ну… если б он в волчьем обличье был. Да с клычищами. Да косматый. Я б десять раз подумала, надо ли за ради каких-то носков к нему лезти. А человека? Нет, не боюсь.
Не понимаю только, зачем они мне эту историю рассказали?
Не ради ж того, чтоб сказкою занять.
А спроси — не ответят.
Но я б спросила, да не успела. С протяжным скрипом отворилася дверь…

Глава 8. Внове о тайнах великих и малых

Кирей не вошел — ввалился, и рухнул бы, когда б не Егор, плечо подставивший.
— Если вздумаешь помирать, — любезнейше предупредил царевич, — то давай в другом месте…
— Может, мне тут нравится, — Кирей на плече повис и, мне почудилося, сделал это с преогромною радостью. А что, плечи у Егора широки, на такие не одного азарина повесить можно.
И сам он невысок, но кряжист, что твой дубок.
— Мало ли, чего кому нравится… — пробурчал Егор. — Ты помрешь, а нам убирать…
Выглядел Кирей… да краше в гроб кладут. Коса растрепалася. Сам белый, но как-то неровно белый, с желтоватыми пятнами. Глаза запали. И с лица схуд, будто месяц его недокармливали. Идет еле-еле, больше по полу ногами шкребает, чем идет.
А пахнет от него… дымом пахнет.
Гарью.
Рубаха в подпалинах.
На шкуре ожоги россыпью.
— Эк тебя угораздило, — Еська с другой стороны зашел, приобнял азарина любя, да так, что Кирей зашипел.
— Аккуратней!
— Эт тебе надо было аккуратней, а у нас, уж извини, как выйдет… за целительницами послать?
— Нет.
— Зря… тебя исцелять многие готовы… Зося, не подмогнешь жениху.
— А…
— А ты молчи, болезный… развели тут. Один калечней другого… смотреть противно… — Еська помог Кирею сесть и, опустившись на корточки, принялся сапоги стягивать. — Зославушка… отдаю его в твои заботливые руки.
И подмигнул так, мол, не теряйся.
Кирей застонал и, на кровать рухнувши, веки смежил, за что и получил от Еремы затрещину.
— Не прикидывайся. Сумел нагадить, сумей и ответить…
— Я тебя ненавижу.
— Ага… взаимно, харя азарская, — сказано сие было без злобы, скорее уж по привычке. — А ты, Зослава, не стесняйся. Ежели чего — поможем… подержим там…
Кирей вздохнул.
И левый глаз приоткрывши, на меня уставился.
— Живая…
— Живая, — подтвердила я. Поживей прочих буду. Вона, и звон в голове стих, и силушка в руках появилась, и любопытствие ожило.
— Здоровая… а я, Зославушка, помру, верно…
И застонал жалостливо-жалостливо. Когда б воистину помирающих людей не видывала, поверила б, что вот-вот отойдет, болезный. Сердце ажно сочувствием наполнилося.
Я Кирейку за руку и взяла.
— Больно?
— Ой, больно… моченьки нет терпеть.
Ерема фыркнул.
Еська захихикал… Евстигней подошел ближе, уставился на Кирея превнимательно, будто прикидывая, как его половчей запечатлеть. И представилася мне стена поминальная с Киреевой портретою в полный рост. Стоит он, горделивый, глаза пучит и в каждой руке — по раку.
— Воды… — приоткрывши второй глаз, взмолился Кирей. — Дай водички…
Дам.
От дам… Егор самолично ковшик протянул.
И посторонился.
Кирей заерзал, верно, почуял неладное, но все ж решил помирать дальше. Глазыньки смежил, рученьки на груди сцепил. И дышит через раз. Глянешь на такого, — хоть бери, обмывай да в гроб укладывай.
— В-воды…
Я и дала.
Цельный ковшик.
На голову. А после и ковшиком помеж рог приложила, спросивши ласково:
— Что ты творишь, интриган несчастный?
Интриганом его еще когда Еська обозвал. А я заомнила. Хорошее слово. Верное.
Кирей-то от воды разом ожил — не зря бабка говаривала, будто бы водица студеная супротив многих хворей помогчи способна. А уж ковшик осиновый и вовсе против дури — средство верное. Била-то я ласково, почитай, в четверть силы, хоть и крепкая у женишка моего голова, а все ему пригодится.
Авось, когда и думать научится.
— З-зослава! — Кирей сел на кровати, руки ко лбу прижал. — Синяк же будет! Что я…
— Скажешь, что это не синяк, а след от смертельной раны, полученной тобою в бою за семейное благополучие, — отозвался Еська и на всяк случай шажочек к двери сделал. Уж больно гневно блеснули Киреевы черные очи.
— Будет, — подтвердила я, глядя, как пухнет помеж рогов шишка. Когда б я к ея появлению самолично рученьку не приложила б, то решила б, что третий рог пролупляется. А что, мало ли… Кирей-то не из простых азар, может, у них и положено, чем рогов больше, тем знатней. — Еще как будет, если ты мне кой-чего не объяснишь.
И ковшиком по ладони пляснула.
Для вразумления.
Кирей на ковшик покосился. На меня глянул. На царевичей. Вздохнул и шишку потер:
— Могла бы просто спросить…
— Я спрашивала.
Еще когда спрашивала, только он начал языком кружево вязать, словесей много наплел, да ни одного правдивого.
— И спрашиваю. Чего ты с Ареем сделал?
— Это не я с ним, — Кирей встал и отряхнулся, видать, совсем его водица излечила. Вона, стекает по космах, по лицу, по плечах. — Это он со мною! А ты еще и пожалеть не хочешь.
И руку, полосою ожога перечеркнутую, под нос сунул.
— Не дури, — говорю, от руки взгляд отведши, — а то ж хуже будет…
Болит, небось.
Взаправду болит. Вона какой пузырь вздулся. Такой бы проколоть, а после повязку наложить с мазью, на соке чистотела сделанной. Пекучая. Зато чистит так, что ни одна зараза не возьмется. Хотя, мыслится, азарин сам такая зараза, что любая иная ему не страшна.
— Эх, Зослава, Зослава… нет в тебе жалости, нет понимания, — он рученьку рученькой обхватил, качает. Глазки потуплены. Вид разнесчастный.
— Нет, — отвечаю. — Ни капельки. Зато есть…
И ковшик показала.
Сзади ктой-то заржал в голос, заливисто, куда там жеребцу.
— Да, Кирейка, выбрал ты себе невесту…
Это уже Егор.
Иль Евстигней? Не стану оборачиваться, и думать не буду про тое, что ни одна нормальная девка не стала б себя вести, как я ныне. Стыд да позор!
И бабка б, доведайся, мигом бы за хворостину взялася.
Не лезь, Зослава, в мужские дела!
А я и не лезу… разве что краешком самым. Мне бы понять, что происходит. Ведь не примерещился же ж Арей, и огонь, и прочее. И если пришел, то, стало быть, не все ему равно, чего со мною творится? А коль не все равно, то…
— Говори, — и для пущей убедительности образу, я брови насупила и губу нижнюю выпятила, как то бабка робит, когда с дворнею разговоры говорит. Еще бы ноженькою топнуть, но, чуется, перебор будет.
— Говори уже, — поддержал меня Егор, и Кирею тряпку бросил. — А то развел тайны на пустом месте. Будто иных проблем нет…
Еська кивнул и монетку выронил. Зазвенела та, полетела по полу, покатилась чеканным солнцем под самые мои ноженьки.
Кирей же тряпкою лицо отер, фыркнул, отряхнулся… и на руку подул. Я только глазищами хлопнула: был ожог и нет ожога. Опал пузырь, расправилась кожа, разве что красною осталась…
— Мне сложно огнем навредить, — он усмехнулся и подмигнул, чем вызвал почти неодолимое желание еще разочек ковшиком приложить. Для вразумления. И симметрии. Симметрия, как учила нас Люциана Береславовна, в магических науках важна весьма. — Но у него почти получилось. Видишь ли, Зослава, я обещал вернуть ему огонь. И вернул. Но справится с ним он должен сам. И честно говоря, хреновато у него пока выходит…
Руку он о рубаху потер.
И продолжил:
— Пока не справится, нельзя ему к людям. Сегодня вон лабораторию спалил… и это еще Люциана не знает, что своих игрушек лишилась.
И глазами на ковшик указал. А мне вспомнилося, что в лаборатории той одних черпаков с дюжины две было, из березы и дуба, из осины и клена, из редкого красного дерева, которое с той стороны моря везут. Медные, серебряные и даже из кости индрик-зверя.
Большие, как поднять обеими руками, и вовсе крохотные.
А еще котлы всяко-разные. Щипцы и щипчики. Весы найточнейшие. Гири свинцовые, литые на особую манеру. Шкафы со шкляною посудой. С фарфором…
— Вот, вот, — Кирей отжал косу. — Я ему, честно говоря, посоветовал схоронится на недельку-другую, пока она не остынет. А то ж не поглядит ни на магию, ни на устав. За свои черпачки шкуру живьем снимет и заместо коврика постелет.
И в этом была своя правда.
Туточки я понимала Люциану Береславовну всецело. Она, может, эти черпачки не один год собирала. Помню, как сама извелася, когда старые пяльцы треснули. Не могла на других шить, все мне неудобно было, мулько…
— А я его просил погодить… но нет, полез… не сдержался. Полыхнул. И снова полыхнет, если контроль утратит. А рядом с тобою он его утратит быстро. Мысли-то в голове не те…
Вот так, Зослава.
— Фрол? — Еська монетку на ладони подбросил и поймал на мизинец.
— Помогает, чем может, — Кирей повел плечами, и над ними поднялись белые клубы пару. — Но тут уж, сам понимаешь, или справится. Или нет.
— И как?
Кирей лишь вздохнул.
Выходит, не получается у Арея с огнем сладить. А я… я, дура длиннокосая, надумала себе всякого.
— Он пытается. И думаю, рано или поздно, справится…
А говорит-то без особое уверенности.
И я б хотела верить, что справится.
И буду.
И плакать не стану. Распоследнее это дело, по живому человеку, что по покойнику слезы лить. Так что я носом скоренько шмыгнула, рукавом вытерла и спросила:
— А отчего молчал?
— Он не хотел, чтобы ты знала… но своя шкура мне чужой дороже, — Кирей шишку потрогал и, наклонившись, попросил: — Убери, а? Не позорь перед людьми.
А я что? Ничего.
Убрала.
И вправду, неудобно: азарский царевич да с шишкою на лбу…

В той день возвернулась я к себе в покои задуменная-призадуменная. И нисколько не удивилася, обнаруживши гостью позднюю.
— По добру ли тебе, Зославушка, — молвила Марьяна Ивановна.
Хозяин ее принял честь по чести.
Стол накрыл праздничною расшитою скатертью. Самовару принесть изволил. Чай духмяный самолично заварил и, ставши за креслицем, подливал в чашку, да не простую, из белого парпору, столь тонкого, что на просвет все видать. Я и не помню такой: по краешку ободочек золотой, сбоку — ружа, малеванная. Дужка тонюсенькая, пальцами взять страшно.
Откудова взялася?
— И вам, Марьяна Ивановна, по добру, — я поклонилась, хотя ж… вот не ведаю.
Марьяна Ивановна — особа достойная, каковую в гостях принимать — честь. Да… все одно копошился под сердцем червячок.
Пришла.
И вошла, хоть дверь запертая была. Сама помню, как запирала.
Сидит.
Чаи пьет.
И глядит на меня, будто бы именно я тут даже не гостьюшкой, а просительницею.
— Присаживайся, Зославушка, — Марьяна Ивановна рученькою повела, и Хозяин кинулся исполнять повеление. Только кинул на меня извиняющийся взгляд: мол, может и рад был бы не пустить, да что он способен супротив магички?
Я и присела.
И чашку с чаем приняла.
— Пей, Зославушка… пей… тебе сейчас пить надо много, чтоб отрава вышла. И кушать… отчего ко мне не заглянула?
— Да вот…
— С женихом, конечно, спорить — дело дурное, да неодобряю… вынес барышню без чувств, так ей самое место среди целителей, а он ее среди дружков прячет. Будто бы они помогут… — она покачала головою.
Марьяна Ивановна говорила с укоризною, с сочувствием даже.
— Тебе повезло несказанно, что дым оказался не ядовит. А если бы вдруг отрава? Получил бы твой азарин мертвую невесту… хотя… — по губам Марьяны Ивановны скользнула улыбочка. Скользнула и исчезла, будто не было. — Что молчишь, Зославушка?
— Так не знаю, что сказать…
Не умею я со словами играться, как иные.
— Не знаешь… бывает… конечно, бывает… простой девушке такого жениха получить — удача великая… только если подумать, зачем азарину невеста-простолюдинка?
— Не знаю.
— И вновь не знаешь… никто не знает… ты, конечно, девушка видная. Кое в чем и завидная… но насколько? Обстоятельства, они имеют обыкновение меняться. Сегодня завидная, завтра и помеха… не слышала ты, небось, но азарину предложили боярыню Радомилу в жены…
И замолчала, вперилась взглядом в лицо.
А я… я вот… с чегой-то мне примерещилося, будто бы Марьяна Ивановна добра? С того ли, что прошлым разом она со мною беседу ласковую вела? Иль с того, что позволила в прошлое свое заглянуть?
Секреты открыла.
Приоткрыла.
И верно, лишь те, которые сама желала открыть.
Ныне-то я разумею, что мои силы урожденные — сущая безделица супротив опыту магического, коего у Марьяны Ивановны не одна сотня лет за плечами.
— Это Ильюшечки сестрица. Ей намедни пятнадцатый годок пошел. Конечно, маловата она для жены, а вот для невесты — самое одно, — продолжила Марьяна Ивановна, чаек прихлебывая. И чашечку держала так, аккуратненько, двумя пальчиками. Мизинчик оттопыривала.
Платье на ней богатое.
Ткань с переливами, скатным жемчугом расшитая, да цветами, да птицами.
На плечах шаль лежит пуховая, с кистями.
И глядится Марьяна Ивановна взаправдошнею боярыней.
— Конечно, приданого за девицей не дадут, но Кирей и сам богат без меры. Что ему золото? Но другое дело, что Радомила, как ни крути, царское крови. И брак с ней упрочит собственные его позиции. Не все азары стремяться с Росским царством воевать. Много найдется и таких, которые решат, что худой мир лучше доброй свары. Пей чаек, Зославушка. И вареньица возьми.
— Если б Кирей пожелал, я б ему перстень сразу возвернула, — только и сумела я промолвить. А Марьяна Ивановна вновь усмехнулася, дескать, глупости ты, девка, говоришь.
— Конечно, но…
Она отставила чашечку, провела пальчиком по жемчугам.
— Видишь ли, Зославушка, в верхах не принято помолвки рвать. Сказанное слово не возвернуть… это ж как признать, что ненадежно оно.
Киваю.
Чаек пью.
Думаю… пытаюся думать, поелику от мыслей ли, от дня нынешнего тяжкого, но в голове вновь гудение появляется.
— Бросил одну невесту, как знать, не отправит ли прочь и другую. Ты мне симпатична, Зославушка…
И в глаза глядит.
А у самой-то блеклые да холодные, вымороженные будто бы.
— Потому и хочу тебя предостеречь. Осторожней будь.
— Думаете, Кирей меня… — слова несказанные в горле комом стали.
Кирей… он-то всякого натворить способный. И какие такие мысли в голове его рогатое бродют, мне того не ведомо, однако не права Марьяна Ивановна.
Не причинит он мне вреда.
Да и не нужна ему Радомила, будь хоть пятижды царских кровей.
Успокоилося сердце этим, а Хозяин поближе банку с медом подвинул, утешая. И внове потупился: видит, до чего неприятна мне нынешняя беседа, и гостья, но что уж тут поделаешь.
— Думаю, если с тобой вдруг произойдет несчастье, он не сильно огорчится. Конечно, сам руки марать не станет, это не в его характере и позорно. Но с другой стороны кто ты, и кто Радомила? С тобою он поспешил, — Марьяна Ивановна чашечку на стол возвернула, ручкою рученьку огладила, а я и заприметила, что пальцы ее ныне сделались белы и холены, что у молодой.
Странно.
— Зелье, — она мой взгляд заприметила. — Ты себе, Зославушка, не представляешь, на что способен талантливый зельевар. Вот взять хотя бы нашу Люциану… конечно, негоже о других спленичать.
Ага, не для того ли она явилася?
Яду принесла.
Гадючьего. Целебного.
— Ей, небось, пятый десяток пошел, а выглядит, что молодая… и выглядеть так будет. И я, каюсь, грешна… всецело омолодиться уже не выйдет…
Ей не седьмой десяток, и не восьмой, небось, сотню разменяла, а то и две.
— …но по мелочи себя побаловать… отчего б и нет? Ты пока сама молода, не понимаешь, до чего скоротечна красота…
И рученьки в рукава широкие спрятала.
Вот диво… я ж ни словечка не сказала. Охота молодиться? Пущай. Не мне судить. Вот не у нас, в Барсуках, в Конюхах соседних, баба одна живеть. Семерых народила, годков сменяла немало, а все себя девкою мнит. На ярмароке давече видала ее. Лицо набеленное. Щеки нарумянены. Брови угольками выведены густые, над носом смыкаются. Не брови — крылья ласточкины. Волосы зачешет гладенько да отваром луковой шелухи выполощет, чтоб, значит, седину прибрать.
Они опосля того рыжиною отливают.
Лент в волосья наплетет.
И срамно, и смешно, и главное, что сама-то она смеху в том не видит ни на грошик.
А тут руки… и красивые… может, будь я посмелей, поспытала б, что за зелье такое чудодейное, а там, глядишь, и прикупила б для бабки.
— Люциана у нас по молодильным кремам большая специалистка… все думает, что если стареть не будет, то Фролка к ней вернется, — Марьяна Ивановна улыбалась, а из глаз-то холодок не ушел. — Забыла уже, как сама когда-то носом воротила. Мол, нехорош… звания простого, холоп откупленный. Куда ему до боярской-то дочери. А годы прошли? И что? Понадобилась кому дочь боярская? Одна живет. Бобылкою. Родня-то ей кланяется, магичке превеликой, да все одно за спиною посмейваются. Не помогла ей магия мужа отыскать.
Говорила Марьяна Ивановна, взгляду с меня не спускаючи. Слухаю ли?
Слухаю.
Хоть и не надобно мне это.
— Фрол-то помнит, как сватался… хотя и сам бобылем живет. Мужик хороший, к слову, крепкий. Не свиристел, что некоторые…
— Кто такая Любанька?
— Что? — на щеки Марьяны Ивановны краснотою плеснуло. — Откуда ты…
— В лаборатории… — ох, не люблю я врать, да и не умею, оттого и страшно: вдруг да поймет Марьяна Ивановна про лжу. — Проходила… слышала… про Любаньку.
— Когда?
— Сегодня, — сказала я и языка прикусила.
Ежель и дальше начнет меня Марьяна Ивановна выспрашивать, то как бы не сболтнуть про волшбу Елисееву! Ой, дура я, дура… что мне до Любаньки?
И до Люцианы Береславовны.
И до прочих, которые в верхах сидят.
— Забавно… вот смотришь на тебя, Зославушка, и видишь девку простую, бесхитросную, — руки вновь из рукавов вынырнули, белые гладкие, с пальчиками тонкими. И нет на тех пальчиках ни перстней, ни колец, что дивно, поелику и ожерелье на шее Марьяны Ильиничны лежит хомутом, с жемчугами да бурштынами, и серьги в ушах тяжеленные покачиваются, и браслеты сияют… а колец нет.
Отчего?
Или зелье чудодейное металлов не любит.
Та же Люциана Береславовна сказывала о взаимодействиях всяких. Может статься, что золото с серебром всю магию молодильную на нет изведут.
— А вопрос задашь, так и не знаешь, чего ответить… Любанька — племянница Люцианы. Была у нее сестрица младшая… тоже в магички метила, да даром ее Божиня обделила. Зато красоты отсыпала меру и еще с полмеры. Но с той красоты не вышло ничего хорошего, — Марьяна Ивановна пожевала губами, будто бы раздумывая, что и как мне сказать. — Понесла девка. А от кого — неведомо… домой ее отправили с позором. Родня-то в ужас пришла. Батька их горячего норову был, даром, что старое закалки. Будь его воля, велел бы камнями забить, как с распутными девками на его молодости поступали.
Я покачала головой.
Вот ведь… отчего так? Распутничают вдвоем, а как отвечать, то девка виновная? Я и у жреца спрашивала, он только закашлялся и велел не лезти умом своим коротким в вещи, каковые для бабьего разумения не подвластные.
— Но от роду отказал. Велел из дому гнать. Пусть живет, как знает, а его не позорит. Люциана сестрицу пригрела. Ей-то батька давно указом не был. Помню… приходил, ругался, а она ему так с холодочком: мол, сам не доглядел, нечего на других пенять. После того до самое его смерти не разговаривали. Люциана сестрицу в городском доме поселила. Обычному человеку-то в Акадэмии делать нечего… целителей нашла. И сама наглядывала, как минута случалась. Да выпало так, что срок у Светозары на лето выпал. На ночь многолунную, которая раз в пять лет случается. Этою ночью травы особую силу имеют, и сколько б ни хранились, сила не уйдет.
Это я ведала.
Сама с бабкой ходила в позатым годе.
Ночь-то и вправду особая, и силу травы за седмицу до нее набирать начинают. А после седмицу держат. И энти две седмицы травники не пьют, не едят — собирают, разбирают, сушат. Каждая травинка особого подходу требует. Одни на солнце сушить надобно, другие — в тени, но на ветерке. Третьи — тени глубокое требуют. Четвертые и вовсе сушить нельзя, но только соку гнать.
— Кто ж знал, что девке непраздной в голову взбредет? Не по нраву ей пришелся целитель, сестрицею нанятый. То ли груб был, то ли недостаточно учтив, то ли просто дурь втемяшилась, что загубит и ее, и дитя… а еще девка-холопка задурила, что, мол, есть на рынку бабка, которая так роды принимает, что роженица и вовсе боли не чует. И рука у нее легкая, и сама-то знающая, и грамота царская имеется, что баба сия — не просто так, а целительница… вот Светозара и поверила. Как почуяла, что срок настал, так не за целителем послала, а сама тишком из дому сбегла. К знахарке той.
Марьяна Ивановна сказала, что сплюнула.
— Что уж там получилось, никому не ведомо. Знахарка после клялась и божилась, что все верно делала, но Светозара молода была. Зад узкий, сама малая, а дитя — так огроменное, как вместилося. И легло поперек. Мол, тут бы никакой целитель не сподмог. Когда Люциане сказали, что сестрица ее исчезла, она-то все позабросила… искать стала и нашла. По крови-то, чай, недолго. Но поздно… Светозара уже сутки мучилась, вся внутри изорвалася, отходила. Только и успели, что живот порезать и дитя достать. Да и то… знахарка ее простынями давила, чтоб вышло. Вот и передавили… девочка-то выжила, только… горбата она ныне. И рука одна усохшая. А ноги едва-едва ходят… но Люциана в Любаньке души не чает. Ей еще когда говорено было, отпусти, не мучай душу живую, Божиня сироту бы не обидит, но нет… упрямая она. И уж если невзлюбит кого, то изведет всенепременно.
И вновь Марьяна Ивановна в меня взгляд вперила.
Мол, догадайся сама, Зославушка, кого ныне Люциана Береславовна не любить изволют. А чего гадать? Сама ведаю…
— А к Фролушке приглядись. Хороший мужик…
Сказала и поднялася.
— Чтой-то загостилась я ныне, Зославушка, — молвила. — Притомилась. И тебе, чай, отдых надобен. Хотела убедиться, что здорова ты…
— Здорова, — уверила я Марьяну Ивановну.
— Вот и ладно… а то ж берендеевой крови в тебе есть…
— Есть, — отвечаю, не разумея еще, куда наша хитрая беседа выпетляла.
— Вот… а берендеям иные травы, которые для людей безопасные, чисто отрава. Взять хотя бы донник… хорошая травка, полезная. От почечной колики помогает. Или от живота, если крутит частенько. Но то человеку, а смешай с дегтем да волчею ягодой, подпали и пойдет дым… от дыма того берендеи дуреют. Агрессивными становятся.
И шаль свою, на плечи съехавшую, поправила.
— Люциана о том знать должна. Может, магичка она и невеликой силы, но в травах не хуже моего разбирается.
Сказала и вышла.
Не попрощалася даже. Дверь за собою прикрыла аккуратненько, а я… я только вздохнула. Мутно.
Дивно.
С чего приходила?
Не для того ль, чтоб сплетнями поделиться? Про Кирея, которого мне навроде как опасаться надобно. А я не опасаюся, ему-то у меня всяк веры больше, нежель Марьяне Ивановне. Про Фрола Аксютовича, про Люциану Береславовну с ея сестрицею и горем… зачем сказывала?
Кто я?
Студиозус.
А студиозусам знать иные вещи про наставников своих лишнее…
Ничего не разумею.
Ну да… утро вечера, как баится. А там и поглядим. Не я, так Еська чего удумает. И с Ильюшей словом перемолвиться надобно будет. Знает ли он про сестрицу?
А если знает, отчего молчит?
Снилися мне волки, косматые, что овцы саксонские. И космы были не простые, кудельками. Я волков вычесывала да приговаривала, что ныне всем навяжу носков…
Жуть.

Глава 9. О царевиче Елисее

…волчьим бегом, рысьим скоком…
…он видел себя волком во снах. И потому каждый раз, пробуждаясь, долго лежал, не в силах справиться с человеческим телом, которое казалось слабым.
Никчемным.
Он наново привыкал к нему, к режущей глаза яркости красок, которая не в силах была заменить многоцветья ароматов. Он поднимал руку. Сначала одну, затем другую, шевелил пальцами, слишком длинными, цепкими и лишенными когтей, вспоминая их названия.
Большой.
Безымянный.
Мизинец.
Еще средний… и тот, чье название упорно вылетало из головы. А он лежал и пытался, с названием проще чем с именем. Его пришлось отдать. Ему подарили другое, и дед сказал, что так надо. Поэтому он привыкал.
Брату приходилось легче.
Брат был человеком. И это злило, порой доводя до исступления. Потом ярость отступала, сменяясь глухою волчьей тоской… потом… потом луна шла на спад, и он возвращался.
Приливы.
Отливы. Как учил тот старец, которому он перервал бы горло… премудрый… умелый… милостью Божини запереть проклятую сущность. Он создал этот ошейник из слов и жреческих заклятий, снять которые и магик не сумеет.
Он разорвал душу пополам, привязав ее к брату. И дав половину взамен.
И сказал еще:
— Нет привязи крепче, нежели любовь…
Он думал, что Елисей спит…
Ошибся.
Дважды.
Теперь Елисею хотелось убить и брата. Не всегда, только на полнолуние, когда кольцо вокруг сердца ослабевало, когда зов луны делался слышен наяву, и казалось, что стоит поддаться, самую малость поддаться, и он сумеет разорвать привязь.
Ерема тоже чувствовал и не отходил ни на шаг. Злил этим постоянным приглядом, заботой навязчивою, беспокойством… если убить его, глядишь, станет легче.
Быть может, и оборвется привязь, созданная из сплетенных душ.
И с каждым циклом желание лишь росло.
Нынешняя луна позвала задолго до того, как, округлившаяся, поплывшая боками, повисла над городом. И голос ее, обманчивый, проник во сны, наполнил их запахами, памятью.
В той памяти не было места дому.
Матери… Елисей помнил ее запах, но не лицо… деду… в ней был смрад горящего дома и острый яркий аромат крови. Тогда, на заднем дворе, в поленнице, верно, и проснулась его вторая сущность. Тогда-то он, вслушиваясь в крики, осознал, что не столько боится, сколько желает оказаться там…
…среди волков.
И позже, в стае, он был своим.
А Ереме было плохо. Он понимал волков. И не боялся. Он позволял старой волчице, седой от носа до кончика хвоста, вылизывать себя. И принимал куски полупереваренного мяса. Волки щадили детенышей, чьи зубы были слишком слабы, чтобы управиться с жилистою лосятиной.
Елисею мясо нравилось.
И лес постепенно становился домом. А потом его из этого дома выгнали. Дед велел уходить. Его, наверное, тоже обманули. Если бы сказали правду, про жреца и заклятья, про запертую, но живую волчью суть, он бы не позволил забрать Елисея.
Он бы подарил ему другое имя.
Волчье.
Елисей сел, прислушиваясь к дыханию братьев. Еська приоткрыл глаз, но, убедившись, что чужих нет, вновь ушел в полудрему. Он самый чуткий, пожалуй.
Ерема повернулся на живот, обнял подушку и во сне поскуливал. Все-таки он тоже был немного волком. Что ему снилось?
Уж не охота ли?
Тропа, что ложится под лапы шелковой лентой. След зверя. Голос стаи. Ощущение, что ты — не сам по себе, но часть чего-то несравненно большего. Елисей усмехнулся: этак думать мог лишь человек, волки не были склонны к философствованиям.
Евстя дергал ногой. Никак выплясывал с очередным медведем…
Егор и во сне был мрачен, серьезен.
А вот Емелька улыбался и так светло, что Елисей ощутил острый приступ зависти. Он давно уже разучился радоваться.
Он полежал еще немного, осознавая, что сон уже не придет. И тогда решился.
Чем до утра маяться, не лучше ли пройтись… гулять одному — неразумно, но… он устал быть разумным. И луна звала.
Елисей умел ступать бесшумно. И Еська, спавший у самой двери, не шелохнулся, когда дверь — спасибо, Хозяину, не подвели старые петли — отворилась. Сквозняк скользнул по босым ногам, словно ластилась ночь.
Покорная.
Тихая.
Звезды рассыпала густенько, что белоцветы в весеннем лесу. И луна… вот, руку протяни, крупная, круглая. Висит, усмехается. Мол, думаешь откупиться малою кровью, царевич? Не будет такого…
Елисей ступил на землю.
Прислушался.
Просыпается… немного осталось и прорастет травой, зеленою да ершистой. Там и одуванчики раскроются, иные цветы. Волки не любуются цветами. Они их вовсе не видят.
А человеку можно.
Сейчас он не знал, кем хотел бы быть больше. Но в кои-то веки обе сути его требовали одного — движения. И Елисей подчинился. Сначала шагом, неловким, неуклюжим, потом — бегом… воздух холодный. Дождь начался.
И хорошо.
Грязь липнет к босым ногам, но он, Елисей, остановиться не способен. Он сам не понял, как вышел на тропу.
Один.
В кои-то веки — один.
И задрав голову, Елисей завыл. Он знал, что на клич его не отзовутся волки, но… пускай. Ему просто нужно было рассказать… Он стоял, взывая к богам ли, к людям, к стае, которая принала бы его, пока песня не оборвалась сама собой.
— Что, совсем тяжко, волчонок? — спросил кто-то.
И Елисей крутанулся на месте.
— Хвост ловишь? — со смешком поинтересовались.
Кто бы ни говорил, подходить близко он не рискнул.
— Поговорим?
Тень.
Всего-навсего тень, одна из многих, что оживают при полной луне. И эта — растянута, угловата. Нелепа с виду.
— А есть о чем?
Или не тень. Тени безмолвны, в отличие от людей, что способны притворяться. Толика магии, и вот уже нет человека, а есть… что есть?
— О луне? — предположил он.
Она?
Елисей закрыл глаза. Если подводят они, остается чутье. Он втянул воздух, по-весеннему горьковатый, холодный. Облизнулся, сглотнул, пробуя на вкус его.
Ветер.
Земля.
Камень холодный… камень хорошо хранит запах, если уметь искать. И нынешняя дорожка сохранила все следы, что Елисеев, что братьев, что азарина. Остальных, о которых Елисей знал, что за ними надо приглядывать.
— Или о людях? А может, — нынешняя тень была запаха лишена. Неправильно это. — А может, о волках? Ты бы хотел вернуться, а?
Не стоило с ней разговаривать.
Слова способны стать отравой, Елисей знает, но просто уйти он не мог.
— Хотел бы… — сама себе ответила тень. И вновь голос раздался с иного места. — Знаешь, я тоже многое… хотел бы…
— Ты?
Он?
Или… голос отвратительно безлик. Наверное, это должно взбудоражить, но Елисей был спокоен. Если говорит, то убивать не станет. Да и ему ли смерти бояться?
У тех, кто Елисею подобен, свой путь.
Вернется к Божине… к Моране… или поднимется звездною тропой на небо, как дед сказывал, к лунным полям, что полны дичью. Встретит мать. Или не встретит. Главное, что вновь станет собою, кем бы он ни был.
— Мы все чего-то да хотим… присядешь?
— А надо?
— В ногах правды нет.
— А где есть?
Елисей с сожалением открыл глаза. Луна висела низко, а все одно не достанешь. А тот жрец, который запер Елисееву суть и запечатал ее новым именем, он говорил, будто бы луна — вовсе не место, куда уходят души волков.
Будто бы у зверей души вовсе нет.
И разума.
А луна — небесное тело, камень огромный, что светит отраженным солнечным светом.
Впрочем, тот жрец говорил слишком много. Даже когда его вешали, продолжал вещать про долг и правду, про неправильность происходящего, про кровь закляютую… или проклятую? Елисей забыл.
— Нигде нет, — тень ответила.
И придвинулась ближе.
— Взять твоих братьев… ты ведь считаешь их братьями? Или стаей? Мне просто интересно, сколько в тебе… от человека? Помимо обличья. Руки-ноги-голов человеческие, но это ж ни о чем не говорит, верно?
— Откуда ты…
— Иногда люди просто выглядят как люди. Тот, кто убил твою семью, считался всецело человеком… и считается. А ведь это не помешало ему отдать приказ. И кого? Собственного ребенка. Женщину. Стариков и старух. Думаешь, он все же человек? И его надо бы простить, как велят жрецы?
— Чего тебе надо?
— Сложно сказать, — теперь тень приблизилась. Страх утратила? Или она изначально не боялась? Да и чего ей бояться? Елисей — человек.
Всего-навсего.
Слабый.
Беззащитный.
Пусть и учили его многому, но клинок остался в комнате, как и ножи, а без стали Елисей не на многое способен.
— Волк имеет перед человеком ряд преимуществ, верно? — тень будто в мысли заглянула. — Клыки дома не забудешь…
— Клыки и не метнешь, — Елисею категорически не хотелось признавать правоту тени. Будто бы, согласившись в малом, он и в большом предаст…
Кого?
Братьев?
Ерема и вправду считал их братьями, что было в какой-то мере правдой, но…
— У тебя не очень хороший глазомер. Вот будь на твоем месте Евстигней… — тень выразительно замолчала.
Что ж, в этом был смысл.
Евстя с ножами управлялся на диво хорошо. Чувствовал он их. И не промахивался. На спор пушинку в воздухе перерубить способный был, но этим умением не гордился.
И не помнил, откуда взялось.
С другой стороны Евстя многого не помнил.
— Как он, не вспомнил ничего?
— Нет.
Тень много знала, неприлично много.
Опасно.
Откуда? Не ответит… и заглянуть бы за морок, но ведьмовство тем и плохо, что требует не только сил, но и подготовки. Навряд ли тень ждать станет, пока Елисей с песком да каменьями возится.
— Бывает такое… может, и лучше ему было бы не вспоминать. А Емелька все так же огня боится?
Боится.
И ночами вскакивает порой с криком, который в горле клокочет, а вырваться не способен. И горло у него после таких ночей саднит, и говорит он тогда меньше обыкновенного. Но тени про то Елисей рассказывать не станет.
— Про Еську не спрашиваю… этот где хошь выживет… даже если б и вправду шкуру сняли, новую б отрастил. Веришь ему?
Евстигней вновь втянул воздух.
Неужели не поможет луна глазастая, не откликнется на зов, если не сына, то хотя бы пасынка? Не плеснет лукавым светом на призрачную тень, размывая морок, приоткрывая истинное лицо ее?
Если не лицо, то хотя бы аромат…
…цветочный будто бы.
…легкий.
…слабый, такой, что и не скажешь, есть ли он на самом деле, аль примерещился.
…и цветы-то… болотные… Елисей не помнил их названия. Желтые. Гладенькие, что из атласу сделанные, только махонькие. Ядовитые.
— Конечно, веришь. Тебе ведь столько лет втолковывали, что они — де, твои братья. Родичи по духу и по крови. Ваша тайна, если подумать, совсем не тайна даже. Вы слишком похожи, чтобы это было случайностью…
Вкрадчивый голос.
Он стелется не поземкою, но старою сытою гадюкой, чье раскормленное тело слишком тяжело, чтобы быть быстрым. Но к чему это гадюке? Она ядовита, и того довольно.
— …конечно, вас старались объединить, связать. Создать семью. А знаешь, зачем? Так легче вами управлять… управляться… чего взять с того же Еськи? Чем его припугнуть? Плеткой? Каторгой? Нет, за страх служить можно, но за совесть — оно верней.
Гадюка шипела.
Свивалась клубками слов. И Елисей старался не слушать.
— А Евстигней? Он, конечно, благодарен за помощь, но, прижми, и уйдет. Ищи потом ветра в поле. Все вы ветер… а надо, чтоб на месте кружили. Волю чужую держали. Думаешь, они там все случайно умирали?
Запахи.
Надо слушать запахи. Они не обманут.
Курослеп.
Точно, тот цветик желтый ядовитый… лютиком зовут, а если по-простому — курослепом. Не рви его, не вплетай в венок, если ослепнуть не желаешь… Елисей не желал. Он старательно разбирал запахи.
Трава?
Ложь. Еще не время для травы, не для такой, сытной, распаренной полуденным солнцем… нынешняя только-только проклюнулась.
Курослеп?
Не известно, но пусть будет…
…а вот камень — есть… и землица нынешняя… и вода… вода мешает, но Елисей справится. Даром что ли его дед учил след брать?
И Елисей присел.
Так оно верней.
Зачерпнул горсть земли, пропустил меж пальцев. Потекла она влажною грязью… и значит, на одежде пятна останутся. Братья спрашивать станут.
— Нет, их убирали… самых слабых… или самых умных, тех, которые поймут, что к чему. А вам было больно. И этой болью вас объединяли. Связывали. Так просто, волчонок… общий дом… чтобы жить рядом изо дня в день… плечом к плечу… и память одна на всех, и страх, и боль…
…камень тоже разный.
Речная галька пахнет тиной.
Гранит — гранитом.
А этот… сладковатый аромат, знакомый… крови? Камень и кровь? Елисей улыбнулся. Не просто кровь… его чутье, обостренное луной, подсказывало, что нынешняя принадлежала вовсе не оленю.
— Чем больше, тем ближе… чем ближе вы друг к другу, тем сильней цепляетесь один за одного, — тень приблизилось.
Ей, гадюке, казалось, что Елисей слушает ее.
Что увлечен этой речью.
Он и вправду увлечен, правда не речью. Запомнит. Расскажет. Быть может, Егор сумеет отыскать среди слов что-то действительно важное. А его, Елисея, дело — запахи.
…ткань.
…не дешевая, у той запах пыли и пота, при том пота — особенно острый. Он въедается в грубые волокна, и не выстирывается, сколько бы ткань ни полоскали. Нет, она лишь наберет иных запахов — проточной воды, зольного раствора, того же луга или забора, на котором ее растянут… и вновь же пота.
…эта пахла розовым маслом. Золотом — самую малость…
Бархат или атлас?
Или шелк… нет, шелк холодный, что проточная вода.
— Но подумай, нужно ли тебе это? Кто на самом деле сядет на трон?
— Мне все равно, — ответил Елисей, потому что тень ждала ответа. Ей тоже нужен был разговор, если уж речь завела.
— Тебе… конечно, вам внушали, что власть — это тяжкая ноша, ответственность перед народом…
— А на деле?
Ближе… ему не хватает.
Самой малости не хватает.
Все-таки атлас или бархат? Хорошо бы бархат. Он тяжелый и неудобный, в нем тело преет и ткань пропитывается смрадом человеческого тела. Этот запах Елисей запомнил бы.
Узнал бы.
— А на деле… для кого бы она ни готовила трон, но как только он сядет, как только прольет свою кровь на камень и благословлен будет, вы все станете не нужны.
— Почему?
Тень засмеялась.
И луна покачнулась от этого смеха. Очередная иллюзия. Жаль, с настроения сбила. Елисей поморщился: а все-таки, не будь кольца, он бы обернулся.
И вцепился этому уроду в горло.
Стиснул бы зубы.
Выдавил бы никчемную душу его, вытряхнул бы правду. А то сидит, слушает… принюхивается. Не волк — шавка бестолковая.
Но человеческий разум подсказывал: стоит шелохнуться, и тень исчезнет. Ищи ее потом.
— Вам внушали, что вы — будущая опора трона? Что царю — верные слуги, что вами он будет силен.
— Разве не так?
Камень и кровь.
Это тоже важно… полная луна — хорошее время для тех, кто хочет принести жертву. Но где? Елисею не слишком хорошо давалась учеба.
Ведьмачьи ритуалы — дело иное.
Их он не столько понимал, сколько сутью всей своей чуял, что правильно, а что нет. А теоретическая магия… чертежи… выкладки… построения… сила, которую попробуй вылови… она у Елисея была, конечно, но не давалась, упертая, что старый лещ, подцепленный дурным мальчишкой на уду. Чуть зазеваешься, и сорвется, а то и хуже — утянет дурака под воду.
Но Елисей знал одно: любая волшба оставляет след.
А уж кровавая тем паче.
И будь жертва принесена на территории Акадэмии, это бы почуяли… или нет?
— Слуги? Быть может… но если вдруг вам восхочется большего? Если вдруг кто-то из вас, волчонок, пожелает сам сесть на трон? И ведь камень признает. Любого признает. Думаешь, она рискнет? Оставить такую угрозу… нет, вы друг другу братья, и верите свято… или делаете вид, что верите?
Шипит гадюка.
Извивается.
Свернулась клубком в густой траве. Пригрелась на солнце. Придремала… нет, не гадюка… та-то зла к людям не имеет. Обойдешь стороной, так и не тронет, а наступишь… в том и ей радости мало.
Этот сам пришел.
И ядом мучит.
— Вот взять Еську… воровская душа… вором был, таким и остался… а горбатого, верно говорят, могила исправит.
— Еське трон без надобности.
Как козе баян…
— Может, и так. А может… с ним ведь проще, чем с иными, поладить. Помани золотишком, блеском славы… и кинется. Душа сорочья, гнилая…
— Не тебе судить.
— Ухарь он… и на многое пойдет, пусть не ради власти, да ради веселья, глуму дурного. №А может, зависть его гложет?
К кому?
Еська из тех счастливых, кому ночью ничего не снится, а если и снится, то хорошее… пусть и спит он чутко, зато не вскрикивает, не вскакивает, как Емеля, за горло хватаясь.
И не плачет в подушку, как Егор…
…и не бормочет неразборчиво, чтоб после в пляс пуститься с невидимым медведем.
— Хорошо… тогда вот Егора взять. Боярского роду… он всегда на вас свысока поглядывал. Знал, что вы ему не ровня.
Было такое.
Давно… еще в первом поместье, когда ходил барчук, нос задравши, и Елисея не иначе, как зверенышем, не называл. За что и бит был Еремой. И Ерема бит тоже был, потому как оказался барчук не слабосилком. После вдвоем в порубе сидели. Поначалу, Ерема сказывал, каждый в своем углу, потом и вместе, так оно теплей…
— Он-то, конечно, приноровился… научился прятаться… притворяться… а может, и вправду поверил, что вы равны. Да только бывает и такое, что все равны, но иные ровней прочих. И почему бы ему, чья матушка была из рода и вправду знатного, мало хуже царского, не занять место, которое принадлежит по праву? Разве не достоин он того?
Интересно, что ответил бы Егор, если б спросить у него?
А может и спросили?
Та же тень… как знать, не повстречалась ли она однажды Егору? И о чем говорили? О матушке его? О родичах, от этое матушки отрекшихся? О жизни тяжкой? Или о том, как боярыня отравилась… или отравили?
Власть?
Егор любил быть главным, что в играх, что… он и повелевал людьми легко, без Еськиных прибауток, без Емелькиной нервической суетиливости, за которой проглядывала неуверенность, будто бы по сей день Емеля не был уверен в праве своем приказы отдавать.
— А если Евстигнея взять…
Тень-гадюка в мысли заглянула? Или они были открыты? Очевидны?
— Что ты знаешь о нем?
— Достаточно, — скупо ответил Елисей.
— Или тебе кажется, что достаточно? — она была совсем рядом, и к запаху камня, крови добавился еще один — холодная нота металла.
Болотного железа.
Вываренного, вымученного из руды. Выплавленного в старом горне… в этом запахе была своя магия, которая откликалась на зов луны, и Елисей слушал шепоток, вплетающийся в голос тени.
— Несчастный сирота, брошенный… выживший не иначе чудом… прибившийся к скоморохам… едва ли до смерти задранный медведем… до чего красиво выходит. И сам не помнит о том, что было… или говорит, что не помнит?
…болотный дух не вытравить огнем.
И Елисей слышал утробные вздохи багны. Шипение воды, встретившейся с пламенем. Рокот огня. Хрип руды…
— Или, если не помнит, что готов он отдать за свою память?
То, что есть.
Черные бусины и поясок плетеный. Больше у него ничего нет.
Ни у кого из них, пожалуй, ничего нет. Разве что Ерема подушку сберег, верил, будто мамкой отшитая.
— А твой брат? — расплавленное сырое железо стекало по желобу, оно застынет корявым бруском, слишком мягким, слишком рыхлым, чтобы сделать из него меч.
Серп?
И тот негоден будет.
Быстро затупится о травяные жилы.
Подкова?
Такая разобьется о камни дороги, а то и просто покривится, разлезется, калеча и коня. Нет, из этого железа если и делать вещь, то не для тяжелое работы.
— Чем тебе мой брат не по нраву? — Елисей старался не выпустить лунную нить. Если и шепчет она, то ли мать, то ли мачеха, он будет слушать. Луне у Елисея всяко больше веры.
— Ты думаешь, он тебя любит?
— Разве нет?
Этот клинок был создан не самою умелой рукой. Вылеплен из воску, обмазан глиной, обожжен. Восковое мягкое нутро вытекло через дырочку, а после в дырочку эту и полилось расплавленное железо.
Разве так создают ножи?
Нет, это для бабских пустых побрякушек способ, чтоб отлить и остудить, расколоть глиняный ком, очистить кое-как от крошек и подарить. И то не каждая этакий дар примет.
— У тебя украли половину души. И у него половину. Думаешь, охота ему видеть волчьи сны? Он мнит себя человеком, но при том не способен отрешиться от голоса луны. От вкуса крови. От чужого желания вновь вцепиться клыками в глотку добычи… и он понимает, что желание это не принадлежит ему.
…он получился не с первого разу, этот нож. И даже не со второго.
Он ломался.
И раскалывался.
Застывал кривым куском железа, просочившегося в трещины глины.
Но кто бы ни делал его, он пытался вновь и вновь, добавляя в железо свою кровь. И свою ненависть, горькую, как полынь.
И однажды у него получилось.
— Признай, ты иногда ненавидишь его за ту привязь, на которую тебя посадили. Но подумай, что посадили не только тебя…
Тень отступила.
И исчезла.
Беззвучно, как сие водится за тенями.
Елисей лишь усмехнулся и, встав на колени, зачерпнул горсть сырой земли. Поднес к лицу. Вдохнул… быть может, он и не узнает за тенью человека, но Елисей не сомневался — эта встреча не последняя. И рано или поздно, но он соберет все нужные запахи.
Рано.
Или поздно

Глава 10. О людях неживых

Он не помнил своего имени.
Такое и прежде случалось… холодно было… так холодно, что холод этот пробирал до костей. А они, ледяные, становились хрупкими.
Матушку это печалило.
— …идет девка по воду… — матушка говорила шепотом и волосы чесала, и как всегда под голос этот, под причитания, отступал холод.
И слабость.
Тогда он вновь получал возможность дышать. И вспоминал, что умер. Уже давно. Более того, в такие минуты сама смерть, та, давняя, переболевшая, пережитая, воспринималась им, что избавление.
Если бы не матушка…
— Закрой глаза, — просила она, перекладывая гребень в левую руку. И он подчинялся.
Имя бы вспомнить.
Если б он вспомнил имя, всенепременно получил бы свободу. А то ведь не отпустит. Не сумеет справится с собою, с болью собственной.
Отплакала б и жила себе дальше, он бы как-нибудь устроился за Калиновым мостом. Глядишь, вернулся бы в жизнь, человеком ли, скворцом… скворцы этой весною рано явятся.
Он знал.
Как знал и то, что, сколькоо б ни силился, имя свое не добудет. Спрятала, сокрыла от него, зная, что не по нраву ему эта подаренная жизнь.
Держит.
— Все сладится… несет девка ведра… да не простые… левое из ногтей слажено… правое — из косы ее свита… в левом вода мертвая, в правом — живая. Идет девица, ногой легка…
…иногда она начинала выспрашивать, отчего упрямится он.
Жить не желает.
Неужто болит старая рана?
Не болит. Еще там, в лесу безымянном, отгорела. Там он плакал, помнится, до того страшно было… и ныне хотел бы вновь испытать этот страх.
…закрывал глаза.
…и вспоминал. Вот дорога видна, снегом занесенная. Лес вздымается сизой лентою, будто бы дымкою подернут. И он, тогдашний, живой, глядит на него, ерзает.
Скучно ему.
Тесно в возку.
Душно.
Маменька велела печь топить, сама в шубы укуталась по самые глаза и его пеленает, будто бы ему три годочка. А он уже взрослый! Ему бы снаружи скакать на коне лихом, чтоб щеки от мороза горели, чтоб ветер в гриву… не ему, конечно, его волосы давече вновь состригли, а коню.
Тятенька обещался подарить.
И еще саблю.
А матушка сказала, что будет срок — и корону подарит. Тогда-то, небось, и она приказывать не сумеет, и няньки забоятся, а то ишь, расквохтались, то киселек свой суют, то орешки. Орешки-то он взял — все одно делать нечего, а от киселя отказался.
Не дитя уже.
Скрипит возок, качается.
И тень лесная падает на него, тяжела, страшна. Холопка мамкина притихает, да и сама мамка вдруг просыпается, открывает ясные глаза.
— Иди ко мне, — говорит. — Дай обниму…
Неужели почуяла неладное?
А он, глупый, заупрямился, насупился обиженно: мол, до сих пор с ним, что с дитем… она уговаривала… рассказывать стала…
Когда налетели?
Когда заверещали девки с поезда? Или возок дернулся да замер?
Когда дверь откинулась и мамка, обняв его, закричала:
— Прочь поди…
Огненный шар слетел с ее ладони, да увяз в амулетике темнобородого мужика… он же мамку ударил, в лицо ударил, а его выдрал.
— Нашел!
Мамка кричала.
А потом смолкла, и так страшно стало. Он никогда и никого прежде не боялся, а тут… страх сковал и руки, и ноги, и он только глядел на мужика этого, шрамом меченого. В глаза его пустые. На лицо перекошенное, с бороденкою рудой клочковатой.
Почему не убили там же?
Потому что…
Приволокли на поляну.
Бросили к ногам человека, в плащ укутанного. Не человек даже — тень моранина, которою нянька пугала, когда он, своевольный, в постелю не шел или крутился там, что ошлелый.
— Тот?
Тень ничего не сказала, но лишь кошель под ноги бросила. А мужик со шрамом вытащил саблю… тятенька обещался подарить…настоящую… с самоцветами на рукояти… эта была кривою и щербатою. Но в живот вошла, и стало больно… так больно… он тогда только отмер, закричал тоненько:
— Мама!
И она пришла.
— …идет девка, где мертвую воду прольет, там земля не родит… где живою капнет — из любого семени лес подымается… рожь встает о семи колосах… идет, несет…
— Хватит, матушка, — он развернул ее ладонь, гладкую и мягкую, поцеловал. — Я уже не маленький.
Он рос.
От смерти до смерти.
Он пил чужие жизни, и кровь, и сам себя ненавидел за то, когда еще умел ненавидеть. А теперь и этого не оставили. Тогда зачем?
Ей ведь не нужна корона?
А что надобно?
Справедливость?
Или же месть?
— Потерпи, — попросила она. — Недолго уже осталось… почти все готово… закрой глаза… поспи.
Он давно перестал видеть сны. Он вовсе в них не испытывал нужды, но подчинился… идет девка… он видел ее, высокую и статную, с косою толстою. Такая не то, что ведра поднимет, коня на плече унесет.
Идет.
В волосах ее — лента белая.
На рубахе ее — шитье красной ниткой. На шее — ожерелье из черных стеклянных бусин. Глаза ее пусты… идет, коромысло резное несет.
Воду плещет.
Выпить бы, хоть глоток, глядишь, и ожил бы… или умер бы, наконец.
Если бы он мог молиться, молился бы. Но он давно понял, что его не слышат не только люди.
Гребень скользил по волосам, отбирая те крохи памяти, которые еще оставались. Уходили лица людей… знал ли он их прежде? Наверное, знал… женщины и мужчины… одинаково чужие. Он смотрел на них, не испытывая ни сожаления, ни раскаяния, ни иных чувств, кроме, пожалуй, недоумения: как вышло, что все эти люди оказались на его пути?
Матушка сотрет.
Их…
И других тоже… и гребень ее заклятый, если вовсе не проклятый, не оставит лишней памяти.
— Закрой глаза, — шепотом сказала она. — Не упрямься. Я о тебе забочусь.
Ему бы хотелось верить, но он слишком давно ее знал, чтобы поддаться на эти слова. И все же глаза закрыл… идет дева, несет воду…
…ее лицо знакомо.
Конечно, он видел ее вчера.
И позавчера.
Он видит ее каждый день и, пожалуй, эти дни обретают хоть какой-то смысл.
— Скоро, — матушка отложила гребень и, наклонившись, коснулась холодного его лба губами. И губы ее тоже были ледяными. Правильно, и она умерла.
Там.
На поляне… какой поляне?
…сосны качались, гудели… и солнце стояло высоко… кто убивает посреди белого дня? Тот, кому велено…
Он хотел бы вновь увидеть деву. Она не была красива, да, пожалуй, что не была для прочих людей. А он? Он не понимал, что есть красота. Ему просто нравилось смотреть.
И еще, пожалуй, он не отказался бы прикоснуться.
Но матушка запретила.
Его руки слишком холодны стали. И это значит, что срок выходит. Все меньше и меньше остается ему свободных дней, все чаще и чаще приходится убивать.
Не ему.
И не днем.
Она почему-то сторонится солнца. Неужели смертей стало слишком много?
— Я… хочу… — он вывернулся из рук ее, не позволив отобрать единственное, что осталось в памяти — поляну. И с нею — небо.
Солнце.
Темную фигуру в плаще…
…она казалась огромной.
Ребенку.
Но он вырос. Там, на поляне, в замершем мгновении, которое уместилось на острие щербатого клинка. Он понял, что мгновение — это невыносимо долго… и времени, в нем укрытом, хватает, чтобы…
…чтобы разглядеть.
Ветер приподнял край плаща…
…добротные сапожки из мягкой шкуры. Узкие носы. Узорчатое шитье. Мужчине такие носить не пристало.
…ветер потянул за полу, разворачивая, будто пытаясь вытряхнуть ту, которая посмела скрываться от вездесущего солнечного Ока. Если убиваешь днем, дай себе смелости показаться. А она пряталась… только рученька выглянула.
Тонка.
Бела.
Из украшений — лишь узенькое колечко.
Белое.
Камень черный, что вороний глаз в оправе…
— …скоро, дорогой… скоро… — шепчет матушка, и в зеркале, махоньком зеркале, подаренном тятенькой — сберегла же, невзирая на все беды — отражается бледное лицо ее.
Глаза яркие.
Ненависть.
…а та, которая кошель бросила, не ненавидела. Тогда зачем?
Он знает ответ.
И когда матушка разжала руки, когда позволила встать — порой эта ее способность распоряжаться его телом вызывала некое подобие злости — он поднялся.
— Сегодня ты идешь в гости, — матушка поднялась. — Постарайся обаять старуху. Она глупа, но все же… ты чудесно выглядишь… знаешь, тебе к лицу зеленый…
…как иглица на соснах.
Быть может, если бы он нашел то место, где был убит… или то, где возвращался к жизни раз за разом… быть может, если бы выкорчевал камни, заклятые ею… если бы размел землю, пропитанную кровью… если бы…
Обрел бы свободу?
Он бы хотел.
И он попытается. Не сейчас. Летом. Главное, чтобы она не догадалась.
— Да, матушка, — покорно сказал он, позволяя ей самой застегнуть перламутровые пуговицы. Одежда мешала. Была неудобна. Но он терпел.
Воск на волосах.
Щипцы раскаленные… румяна и пудра, чтобы скрыть бледность мертвенную. Перчатки из ягнячьей кожи. Цепь тяжелая, золотая.
— С Ксенией будь осторожен, — матушка щеточкою прошлась по кафтану, стряхивая пыль. — Она при своем интересе. И если почует неладное, то скоренько переметнется. Дрянь.
В голосе полыхнула ярость.
А ведь она ненавидит не только тех, кто виновен… всех людей. За что? Пожалуй, за то, что живут. Сами. Без жертв. Без крови. Без заклятий. За то, что душу сохранили… за то… за то, что остались людьми.
А он кто?
Или матушка? Она еще человек?
— Помни, о чем мы говорили, — матушка коснулась губами виска. — И пожалуйста, постарайся… тебе нужна эта девушка. Она та, которая позволит тебе…
…да, он слышал.
Но и знает, что матушка вновь обманула. Не со зла, ей кажется, что она убивает из любви к нему, и когда-то было именно так, но давно… очень давно…
— Все, дорогой… Божиня, как же я не хочу отпускать тебя…
Она задержала его руку в своей на мгновенье дольше, нежели это было нужно.
— Все кажется, если вновь отпущу, то… как тогда… прости меня…
Он кивнул.

Ксения Микитична уже велела заложить возок. Она спешила, пусть и сама не понимала причин этакой спешки. А нового родственника встретила с раздражением. Впрочем, ему хватило и взгляда, чтобы гнев боярыни угас.
— Ждать заставляете, — проворчала она больше для порядку.
А две девки-холопки замерли, раззявив рты.
Старуха-ключница, которая уже сотню лет разменяла, и та за сердце схватилася, потому как это сердце вдруг застучало с молодою прытью.
Весною запахло.
— Простите, Ксения Микитична, — он поклонился, скрывая усмешку. — Матушка задержала… велела передать вам.
Он протянул кошель, расшитый алым и зеленым бисером.
И сквозь перчатки он ощущал плотное стеклянное зерно, пожалуй, мог бы и узор прочесть. А под зерном — кожу. Под кожей — тряпицу и еще один кошель, на сей раз из шкуры плотной, грубой. Но и эта шкура не способна была сокрыть от него особый запах — смерти.
Пепла.
Яда заговоренного, матушкою сотворенного.
Спроси Ксения Микитична, он бы рассказал, как горели кости девичьи на темном огне, как летели в пламя травы, как сыпало оно искрой, перерождаясь само. Как дымило.
Плакало.
И свивалось покорно в белых пальцах дивною пряжей, тою, о которой писала проклятая матушкина книга.
Спроси…
Она не спрашивала, но лишь кошель исчез в широком рукаве.
— Что ж, — взгляд Ксении Микитичны изрядно потеплел. — Твоя матушка исполнила обещание, и я не подведу, хотя, право слово, не представляю, зачем тебе эта девка.
Холоп спешно распахнул дверцы возка, а другой поспешил скамеечку поставить, чтоб сподручней было Ксении Микитичне вовнутрь войти. И он подал руку, в которую когтями впились пальцы боярыни.
— Вы, поедете сзади, — велела она девкам. — А ты садись…
— Но…
У него был конь.
Огроменный битюг соловой масти, которому и богатая сбруя не могла придать толики благородства. Но это животное — слишком медлительное и глупое, чтобы испытывать страх — было единственным, что согласилось ходить под ним.
— Садись, — жестче велела Ксения Микитична и сама же воссела на лавку.
Он не стал перечить.
В возке было тесно. Старуха-ключница, скользнувшая следом, примостившаяся в дальнем темном углу, посверкивала глазами. Она походила на ученую крысу, и он не мог отделаться от ощущения, что, пожелай Ксения Микитична, и старуха-крыса вцепится ему в горло.
Или ткнет в глаз длинною булавкой.
Или…
Свистнул кучер, развернулся хлыст, щелкнул над головами конскими. И рванули рысаки застоявшиеся со всею прытью. Качнулся возок. Заскрежетал.
Скукожилась старуха.
А боярыня осталась сидеть, пряма и важна. Только серьги тяжеленные качнулись.
— Не пытайся меня заморочить, — произнесла Ксения Микитична и перстенек тронула, который с алым камнем. — Я тоже даром не обделена. И пользоваться им умею. Потому прекрати.
Она желала смутить его?
Испугать?
Растревожить?
Матушка, верно, не ждала подобного, но… ему было все равно. Он кивнул.
— А теперь сказывай, что тебе от старухи понадобилось? — Ксения Микитична усмехнулась, довольная, что все вышло так легко, почитай, без принуждения.
— Матушка… породниться желает.
— С чего бы?
— Кровь хорошая…
— Настолько хорошая, чтобы… исцелить ее? — Ксения Микитична повернулась к окошку и мизинчиком шторку отодвинула. — Твоя матушка излишне самоуверена… скажи ей, что мне нужна книга.
— Книга? — у него плохо получалось изображать удивление.
— Книга, которую твоя матушка у Добронравы хранила. Ее ведь не нашли в поместье… Добронрава хорошею подругой была… но не только твоей матушки. Со мною тоже приятельствовала… письма писала… последнее аккурат зимой пришло. Что скажешь?
Ничего.
— Молчишь? Дело твое. Передай матушке, что мне нужна та книга.
— Она не отдаст.
Книга — все, что осталось.
Старая.
Древняя… матушка не говорила, где и когда нашла ее, и нашла ли, а может, получила в наследство? Или в дар? В проклятие? Без этой книги она бы не посмела…
— Пусть хорошенько подумает. Я ведь многое знаю. Чужие тайны легче хранить сообща… да и боялась Добронрава… не зря, выходит, боялась, мир душе ее… ныне в столице неспокойно. Бояре, царица… магики… многим вы с матушкой интересны были бы. Но никому — живыми.
Она глянула искоса, проверяя, понял ли он.
Понял.
Ксения Микитична в одном ошиблась: они давно уже не были живыми. И бояться? Чего? Боли? Он не испытывал боли. Забвения? Он мечтал о нем.
— Уж постарайся, донеси до матушки… не знаю, зачем вам девка эта, но забирайте. И убирайтесь с глаз моих долой.
Старушка громко срыгнула и прикрыла рот сухонькою ручкой. Боярыня же поморщилась:
— Сказано тебе было, не ешь кислую капусту. Пучит… Божиня, давно бы на конюшню сослала, но кем заменишь? Прочие либо глупы, либо продажны, а бывает, что и то, и другое разом…
Она вздохнула в притворном сожалении, отмахиваясь от старушечьего лепету.
— Еще раз меня опозоришь, сама ключи держать стану, а тебя на конюшню…
Он не поверил.
— Книга… не здесь.
Он плохо умел лгать, но Ксения Микитична поверила.
— Еще одну… подруженьку нашли? Что ж, пускай. Седмицу твоей матушке даю… а там не взыщите.
И к окошку повернулась, не желая далее длить бесполезную беседу.
Так и ехали… сквозь стенки возка доносились крики, гул разбереженного по весне города, запахи, большею частью неприятные. И Ксения Микитична достала платочек надухмяненный, прижала к носу. Возок полз по запруженной людьми улице, а он пытался понять, как поступить дальше.
Сказать матушке?
Иль не тратить время без толку?
Очаровать боярыню не выйдет, но… он закрыл глаза и сутью своей потянулся к иной сути, сокрытой в двух кошелях, запечатанной тайными знаками, что спрятались под бисерным узором.
И суть эта отозвалась охотно.
Смерть к смерти.
Быть может, и ввправду была Ксения Микитична даром наделена, быть может, и учили ее пользоваться, да только всему не научишь.
Сидит боярыня.
Горда.
Знатна.
И сияют золотые серьги, блестят каменьями перстни. Кожа ее бела, суть ее — черна, что дерево гнилое… гниль к гнили…
Заветною дорожкой из пепла.
Пылинкой малою, которая пробралась сквозь плотную турью кожу, просочилась и через иную. Не стали ей преградой запретные знаки, не удержал и бисер. Налипла на кожу, и в нее вошла.
Вздрогнула боярыня, повела сонным взглядом, руку тронула…
— Опять блох нахваталась? — спросила грозно у старухи, и та замотала головой, залепетала, что, мол, ни в коем разе… откудова блохи.
И гнев боярыни утих.
Что ж, платяные звери — дело такое… житейское, против них и магия не всякая помочь сподобится. Тронула руку, глянула на алое пятнышко и вздохнула горестно. Но ни слова не сказала. А их и не требовалась.
— Седмица, — грозно повторила она.
Седмицы хватит… можно было бы и меньшим сроком, но велела не привлекать лишнего внимания.
Он и не станет.
Меж тем возок остановился перед высоким забором. Протяжно заныли ворота, отворяясь. Псы дворовые забрехали. А холопы спешно выбежали навстречу гостям…
— Все равно не понимаю, — пробормотала Ксения Микитична, расчесывая руку. — Что вы все в ней нашли…
Дверца распахнулась. И многие руки потянулись, спеша помочь боярыне.
— Дорогая Ефросинья Аникеевна… как давно уж мы не виделися… вы помолодели, похорошели…
Люди лгали легко.
А еще легче верили в ложь, если, конечно, эта ложь была приятна.

Глава 11. Епистолярная

Разлюбезная моя Ефросинья Аникеевна, пишет тебе твоя внучка Зослава, об чем ты, верно, и сама ведаешь. Давненько мы уж не виделися, почитай, три седмицы, в чем ты меня попрекать изволила, дескать, совсем я тебя, старую, позабыла за своею учебой и ежель ты помрешь ненароком, то я и не замечу. Про то, конечно, илжа, как она есть.
Замечу.

Я перо отложила и призадумалась, как дальше писать. Про тое ли, что, вздумайся бабке взаправду помереть, то о том мне скоренько донесут. Оно ж надобно кому-то похоронами заниматься будет. Певчих там кликать, плакальщиц… наряды шить…
Нет, не те мысли, несерьезные.
Лучше уж другое.

Хоть ты и плачешься на годы, да изволю напомнить, что в годы энти ты крепка и телом, и духом, а потому негоже тебе, Ефросинья Аникеевна, внучку свою единственную здоровьем своим совестить. Знаю я про этое здоровье все. Разве что сердечко у тебя пошаливает, да кости крутит. Но той седмицей посылала я с нарочным снадобье новое, крепкое. Пользуешь ли? Аль, как все прежние, оно тебе доверия не внушило? И потому, бездоверное, отправилося в клетушку малую?

Я вздохнула. Вот уж пущай называли меня упрямою, но до бабки с ея упорством мне далече. Преисполнилася она некоей непонятное мне уверенности, что ее потравить собираются. И потому все снадобья, каковые я посылала — все ж таки годы давали о себе знать — прятала в клети.
А мне врала, что пьеть.
Я б и не поняла, когда б сама по случайности в клеть тую носу не сунула. Ага, стоять на полочках горшочки с отварами, шклянки и коробки, зарастают плесенью белые пилюли. А бабка моя только вздыхаеть, мол, пущай я и стараюся, да все одно она лучше знает, чем свое сердце лечить.
Ух и спорили ж мы…
Ажно стены тряслися.
Да разве ж ее вразумишь?
Нет, бабку я свою люблю, да только порой от ея упорства злость берет такая… сбегла я из дому и дверьми ляснула, сказала, что раз так, то пущай сама живеть, своим умом, а я… стыдно тепериче. Да стыд — не дым, глаза не выест.
Нет, мириться пойду.
Наверное.
Я и собралася ужо, вон, и гостинцев прикупила, а она мне письмо этое. И тепериче надобно ответу писать, чем я и занимаюся, а заодно уж мысли с головы лишние гоню.
Беспокойные.
Непотребные.

Но верую я, что ты, дорогая моя Ефросинья Аникеевна, все ж взразумеешь, что желаю я тебе только добра.

Это она разумела.
Как разумела и я, а потому и злиться на бабку по-настоящему не выходило. До сегодняшнего письмеца.

И потому Божиней молю, брось дурить.

Бесполезная просьба, поелику дурость свою бабка не дуростью полагала, но едино заботою обо мне, неразумной. Но ныне… вновь взяла я лист, писанный не бабкой, Станькою — уж больно аккуратненькие буковки, ровнехонькие, одна к другой жмутся, цепляются хвостиками, любо-дорого глядеть. Да только от красоты этой на душе лишь горше становится.
Как ответить?
Чтоб и правда, и не забидеть?

Что до прочего, в письмеце твоем писаного, моя любезная Ефросинья Аникеевна, то спешу заверить тебя, что не все то правда, об чем сороки на рынку трещат. Иного треску слухать — грех. А уж когда обвиняют человека облыжно, то и плюнуть сорокам тем в глазыньки их ясные — найпервейшее дело.

Кто ей донес?
И переврал все, перекрутил, как то водится. На меру правды десять илжи повесил, а поди, разбери. Просо с овсом и то легче…

…еще б когда ты сама Арея не ведала, я б поняла твое беспокойствие. А ныне только диву даюся, как и когда ты, Ефросинья Аникеевна, свою давешнюю прозорливость утратила. Веришь любому навету.

…ах, если б только наветы.

…и так тебе скажу: не убийца он и не тать. И уж точно — не вор. Пишешь ты, будто бы бабы сказывали, что он половину поместья спалил, чтоб скрыть душегубство. И что мачехины жемчуга унес. И яхонты. И золота пять пудов.

Вздохнула.
Эх, Арей… тебе б к бабке самому явиться. Нехай бы глянула в глаза, нехай бы спросила прямо: а она у меня не стеснительная, спросила б как есть. А ты б ответил. Сказал всю правду. Глядишь, и поладили б.

Но подумай сама. Куда с пятью пудами бегчи? Тяжко. Незручно. А уж что пуды он эти отдал, чтоб в Акадэмию взяли, и вовсе глупство. Дар у него имеется.
Сама видала.
И совестно мне об том напоминать, однако ж, мнится, что без напоминания энтого ныне вовсе не обойтися, но вспомни, дорогая моя Ефросинья Аникеевна, что, когда б не Ареев огонь, не было б ни тебя, ни меня, ни Станьки. Небось, всех бы пожрала тварь подгорная.
Он же ж не побоялся из круга выйти, хотя вернуться не чаял.
А ты хулу возводишь.

Перечитала. И вздохнула. Гневно вышло, без почтительности, до коей бабка в последнее время дюже охочею стало.
Разбаловал ее Кирей.
Милость царская.
Вот и возомнила себя боярыней. И смешно, и больно, и не ведаю, как назад возвернуть свою бабку. Письмецо-то она прочтет и разгневается. Ногами топать будет, на дворню кричать, мне розгою грозится… в Барсуки ее спровадить бы. Да она про Барсуки и не вспоминает ныне. И про хозяйство нашее позабыла, и про корову… Лойко вон ажно пять коров привел одна другой мордатей и круглее.
Да все не то…
Переписать?
Времени немашечки. Рассвет забрезжил, а значит, вот-вот загудит рог, призывая студиозусов к подъему. И мыться надобно.
Одеваться.
На полосу выходить.
Сыпанула я на письмецо песком, отряхнула… может, и неплохо, что злое вышло? По-доброму я ужо писала и не единожды, но не была услышана.
Глядишь, прочтет.
Вспомнит болото. И снег. И кровь на снегу. Стрелы, что летели, но не долетали. Конников, в сугробах увязших, и тварь белую, чужою силою к жизни пробудившуюся.
Я ее частенько вижу.
Во снах.
В них я по-прежнему бессильна. Стою, держу щит. Смотрю, как догорает Арей, обнявший зверя.
И просыпаюсь с немым криком.
На глаза навернулись слезы и не сдержалися, посыпалися горохом да на подол, да на письмецо, которое рукою прикрыло. Тогда-то, взимку, мыслилось, что страшное позади. Ныне понимаю — не было еще взаправду страшного…
Живы все.
Целы.
А что кошмары, так чай надобно пить с мятою да пустырниковый настой, зело от нервических болячек полезный. Глядишь, и поможет.
Письмецо я на столе оставила.
Оделася.
И косу переплела, закрутила на голове, чтоб не мотылялася, когда бегать стану. В окно глянула, авось и расщедриться слезогон на солнышко. Но нет… хмарь стоит, рябью оконце затянуло, и на душе муторно-премуторно.
Моросило.
И стало быть, внове по грязюке хлюпать. Об том, верно, не только я подумала. Лойко, окинувши взглядом задуменным полосу, вздохнул горестно, бросил:
— А я еще на снег жаловался… верните зиму, я согласен.
Ильюшка лишь хмыкнул.
Как бы перемолвиться с ним словечком, про сестрицу спросить… не то, чтоб я Марьяне Ивановне поверила, но… неспокойно на сердце.
Поймала себя на мысли этой.
А и вправду, неспокойно.
Отсюдова и злость моя на бабкино письмецо преглупое. И волки снились. Всяк человек ведает, что ежели волк во сне привидится, то это к утрате скорой. Если, конечно, волк не белый и не хромой. А уж когда посчастливится белого хромого да косого на один глаз узреть — жди скорого наследства. Или клада. Или еще какого прибытку.
Мои волки были только косматыми.
И свербела нехорошая мыслишка…
…Кирей мерит шагами лужу. И не жалко сапог-то? Задуменный, а об чем думает… хоть ты вновь с черпаком спрашивай. С черпаком, небось, откровенности больше. Но стою, слушаю, как хлюпает под ногами вода, гляжу… дошел до конца лужи. Остановился. Отряхнулся весь зло так, что кобель, на которого водой ледяною плеснули. И развернулся, вновь пошел лужу давить.
Неспроста.
Царевичи наособицу держатся.
Ерема рядом с Елисеем, который ныне на умираючего не похожий вовсе. Еська с монеткою забавляется. Евстигней щепку грызет, глядит вдали. Чего видит?
Чудной он.
Все тут чудные, но он — особливо. Живописец… сказывал наш староста, что в прежние годы, еще когда сам он дитем горьким был, приключилась в Барсуках такая вот история. Был у вдовицы сын единственный, да с придурью, как думали. Ему б матери с хозяйством помогать, она-то убивается, сама и сеет, и жнет, и косит, а он только сидит да угольки перебирает. Малюет чегой-то. Нет, староста сказывал, что малевать тот парень хорошо умел. Да разве ж малеванием сытый будешь?
Как бы оно там еще сложилось, но заприметил парнишку боярынин человек.
В усадьбу взял.
Матери за него откупные дал да золотом. И выяснилось, что не просто малевальщик парень, а живописец урожденный редкого таланту. Его учить стали, опосля и вовсе за границу отправили. Там он, видать, и нахватался дури. Позабыл, что не сам над собою хозяином стоит.
Малевал…
Что он там малевал, не ведаю, но не тое, чего боярыня желала. А она норовом крута была. Раз велела пороть для взразумления, и другой, и третий… и навроде как вразумила, стал малевать, чего сказано. А после пошел и утопился.
Душа не выдержала.
Евстигнея, небось, никто править не посмеет. А все одно боязливо. Мало ли… вдруг иная придурь какая. Я ему слово не так скажу, а он и в петлю полезет.
Егор нос скребет.
Емельян мизинец в рот сунул, кожу обскубывает. Стало быть, и ему не спокойно. У меня ж на душе не кошки — рыси скребут, а отчего — понять не могу.
И кричать охота немым криком.
И плакать.
И скажи — засмеют же, дескать, самое оно бабье в характере тени своей бояться.
Архип Полуэктович появился, когда небо чуть просветлело. Он по старое привычке был бос. Штаны подвернул под самые колени, как и рукава рубашки. Лысую голову свою под парасолью спрятал. И гляделся до того довольным, что я едва вновь не расплакалася.
Да что ж это такое?
Или я вчерашнего дня взаправду потравилася?
— Чего стоим? — спросил наставник и зевнул широко, всею пастею. — Кого ждем?
— Вас, — ответил Евстигней, взгляд свой от далей отворачивая. — Куда нам без вас?
— И вправду, куда… ну, я туточки. Зослава, ты как?
Я только носом шмыгнула.
— Если дурно, оставайся…
Прежде он такого не предлагал, и согласиться бы, нечто подсказывало, что рядышком с Архипом Полуэктовичем самое мне местечко. Может, парасолью он и не поделится, но и в обиду не даст, пожелай кто…
Кто?
Не знаю.
Но на дорожку идти нельзя.
И на поле.
Возвернуться надобно. Укрыться. Переждать.
— Нет, — я головою покачала. Не хватало слабину показать перед всеми, да и то, ежель там, впереди, неладно, как оно мне чуется, то разве ж имею я право остаться?
А вдруг…
Архип Полуэктович парасолю сложил, голову задрал, лицо дождю подставляя, и сказал:
— Ну тогда вперед… и скоренько, если к завтраку успеть желаете.
Мы желали.
Мысля о завтраке, который уж точно не погодит, на мгновеньице избавила от всех страхов.
— Вот же… — Кирей тряхнул головой, и мокрая коса шлепнула по спине. — И бывает же…
А чего бывает — не досказал. Он взял в бег легко, будто только и ждал, что дозволения. Лойко за ним кинулся. Этот бежал вроде бы тяжко, переваливаясь с боку на бок, плюхая по грязюке так, что брызги во все боки летели. Но сие — видимость одна.
Ловок боярский сын.
Да и сил у него, пусть и фыркает, и пыхает, будто вот-вот свалится, надолго хватит.
Ильюшка был сосредоточен, точно перед каждым шагом всерьез обдумывал, куда ногу ставить. И вновь же мнилось, что ничего и никого по сторонам не видит. Царевичи… Елисей бежал широким волчьим шагом, и Ерема от брата не отставал. А мне было дивно, как прежде не замечала я этой повадки.
— Зося, — из задумения вывел голос Архипа Полуэктовича. — Все нормально?
Я кивнула.
А то… загляделась.
Залюбовалась.
— Тогда пошла. Давай, Зося, шевели ногами…
Шевелю.
И разом успокаиваюся. Да и то верно, дорогу выбрала, назад не возвернусь. А чего бы там ни было впереди… надобно только прочих догнать, а то далеко убегли, пока я кажного выглядывала.
Бегу.
И дождь не помеха.
И дорожка сама под ноги ложиться, если не лентою атласной, то холстиной, что и сподручней. Атлас — скользкий, холстина — оно верней. И слышу я землю, как про то Архип Полуэктович сказывал. Глаза закрою и все одно слышу.
Вот ямина, грязью прикрытая, глядится частью дорожки, а попадет в нее нога — и полетишь кувырком, и хорошо, если только полетишь, а не выкрутишь эту ногу злосчастную. Вот камень выперся горбиком. И корешок протянулся, норовит подножку подставить.
А я через него… и по луже, что лишь глядится глубокою, но на деле — тонка, что твое зеркло. Бегу.
Сзади пыхтит кто-то… а я уж думала, что я последняя.
Игнат?
А и не помню, откудова он взялся. Догоняет.
Хмурый.
Взъерошенный. И злой. С чего бы? С того, что последний? Так не в том задача, чтоб первым быть…
Через ручей я перескочила.
И Еську догнала, если кто и послушает, то он. Тронула за рукав и губами одними сказала:
— Неспокойно мне.
Нахмурился. Глянул вопросительно. А я что? Могла б объяснить, объяснила б, так же и сама не разумею, что не так. А оно не так… впереди ямина и мосток, через нее перекинутый, да и не мосток, деревце тоненькое, по которому пройти надобно.
— Неспокойно, — повторяю. — Будь… осторожней.
А и пущай смеются над бабьими страхами, если они пустые.
Еська кивнул и прибавил… с Евстигнеем поравнялся. Шепнул чегой-то… а тот свистнул по-птичьи… и Елисей же птицею отозвался.
Кирей споткнулся будто бы, замер, прислушиваясь.
И Лойко пыхтеть перестал, подобрался.
Ильюшка руки встряхнул, пальцы закрутил, свивая на них тонюсенькие нити силы. А если все ж таки…
— Стой, — я попробовала перехватить Игната, да руку мою оттолкнул и меня пихнул в плечо. И со злостью такой, что диву далась.
Только ходу прибавил.
Откудова силы взялись? Пролетел мимо Еськи.
И Евстигнея, который попробовал ему дорогу заступить. Через Кирееву ногу перескочил — не зря учил его Архип Полуэктович.
Я крикнуть хотела, а язык будто к горлу прилип.
Игнат же только прибавил.
В жизни так не бегал, как сегодняшним днем. Конем диким взлетел на холмик. А с него — на деревце… и сердце мое обмерло.
Оборвалось.
И вновь забилось.
Ничего. На той стороне уже Игнат обернулся и кукиш скрутил. А еще боярин, воспитанный человек… тьфу.
Елисей к ямине подобрался.
Заглянул вниз.
Ногою опробовал дерево… и отступил. На Ерему же, когда тот полюбопытствовать сунулся, рыкнул и не по-человечьи…
— Зославушка, — Кирей стряхнул с рукава грязную пляшку. — Скажи, о радость очей моих, души отрада, что происходит?
— Не знаю, но… неспокойно.
Яма.
Обыкновенная.
Мы каждый день над нею бегаем. Сперва-то она махонькой была, чтоб, если плюхнешься — а плюхалися частенько — не скалечилися. И что характерно, грязюка в ней завсегда до краев стояла. После то яма стала глубже, ширше, а заместо грязюки на дне колья появилися.
Когда?
Я и не заметила.
Ныне ж подобралась к самому краю, вытянула шею, что гусыня. Гляжу… ровнехонькие, обтесанные, белым белы…
— Иллюзия, — сказал Ильюшка, присаживаясь у края. — Но качественная. И встроенная хлопушка. Заденешь кол, получишь ожог… несмертельно, но неприятно.
— А он выдумщик, — Кирей зашел с другой стороны.
— Ты о ком?
— О наставнике нашем. Он же полосу эту треклятую строит… значит, иллюзия. Подозреваю, что со временем и настоящие станут.
Лойко лишь плечами повел.
— Чего, так и будем стоять?
— Чужой не проходил, — бросил Елисей, присевши на корточки. Он наклонился, выгнув спину горбом, и носом в самую грязюку влез. — Архип был… от него морем несет. Вы вот…
Головою повел со стороны в сторону.
Глаза прикрыл.
— Размыло… но никого чужого не чую…
— Погоди, — Егор рукава подтянул. — Я воду… поговорю…
Он огляделся и, заприметив лужу побольше, сел в нее. Сунул растопыренные руки в грязь…
— Егорка у нас воду хорошо чует, — тихо сказал Еська. — Если кто и сумеет, то он…
Сидел Егор долгехонько. Аль мне так примерещилося? Главное, что сидел и сидел, после покачиваться стал, а как глаза открыл, то подивилась я тому, до чего синие они, яркие, что из каменьев драгоценных вырезанные.
— Не понимаю, — сказал он медленно, руки из воды доставая. А пальцы-то побелели, и ногти синими сделалися, что у покойника. — Здесь явно что-то делали, но что… вода не помнит.
— Интересненько, — Еська монетку вновь достал. Ему, видать, без монетки вовсе не думалося. — Очень интересненько…
— Малой перешел, — Емельян кивнул на ту сторону. — И ничего…
— Ничего хорошего.
Елисей все ж надавил на дерево рукой.
Выдержало.
— И что делать будем? — поинтересовался Кирей.
— Не лезть на рожон, — я и не поняла, кто это сказал. А Еська, сунув монетку в карман, велел:
— Посторонитесь.
И без разбегу как кувыркнулся колесом, я и ойкнуть не успела, как он на дереве оказался. На руки встал. Ноги задрал. И пошел себе, скоморох несчастный.
Елисей только заурчал глухо, вздохнул Ерема.
— Мало его пороли, — добавил Евстигней, глядючи на яму задумчиво-презадумчиво.
— Если опираться на факты, — Ильюшка к самому краю приблизился, заглянул в ямину и руку сунул, помахал, — то имеем в наличии остаточные следы магии. Конечно, есть вероятность, что это наставник иллюзию подновлял, но… сомневаюсь. Тогда откуда фон? Вчера здесь было чисто, а значит, ловушку, если она есть, ставили ночью. Вопрос — на кого?
И огляделся, точно ожидая, что признается кто.
А и вправду, на кого?
— Игнат прошел, — повторил Емельян и за подбородок себя ухватил. — Еська тоже…
— Не показательно, — Илья покачал головой. — Они знают, что ваш Еська не кандидат. Стоит ли на него тратиться?
— И кого пустим? — Емельян спросил сие с усмешечкой, вот только с Ильюшкою нашим шутковать не стоило. Огляделся он и меня пальчиком поманил.
— С ума сошел? — Кирей тотчас рядом очутился и руку на плечо мое положил. — Она-то тут при чем?
— Возможно, что и не при чем. Но именно она почуяла неладное. Я не требую, чтобы она сама подошла… дай мне свою вещь. Платок там… ленту.
Кирей вытянул ленту из косы да так, что едва ль не с волосьями.
Мстит за вчерашнее лечение?
— И крови капля нужна будет, — извиняющимся тоном произнес Ильюшка. — Но это единственный способ проверить, на нее ли ловушка настроена.
— А если…
— Будем проверять всех.
Я руку протянула и булавку, чтоб было чем колоть. И отвернулася: вот не так больно сие, как страшно. Ойкнула тоненько, когда булавка палец пробила и спешно в рот сунула. Может, оно воительницам и пристало раны сносить терпеливо да мужественно, но я себя воителкою не чуяла.
Да и раны — одно, а булавка — другое.
Илья ж булавку о ленту вытер.
Из ленты споро куколку скрутил — я по малолетству тож таких делала, из палочек да веревок — и куклу этую на краю ямы поставил.
Сел на землю.
Поерзал, видно, непривычно ему было в грязи рассиживаться, и руки поднял.
— А ты уверен, что получится? — тихо поинтересовался Лойко.
— Нет. Но попробовать стоит… мне интересно с иллюзиями работать.
Он руками махнул.
Пошевелил пальцами.
И отставив мизинец, провел им черту по грязи. Рисовал Ильюшка неспешно, и никто не смел его поторапливать. Стояли. Ждали.
— Еще немного, — он палец вытер о штаны. — Уже почти.
И ладонью над куколкой провел, зашептал чегой-то — не слышала, чего. Сперва все было как прежде, я уж и подумала, что не вышла у Ильюшки его волшба, когда куколка зашевелилась. Встала на ножки, шагнула.
Диво!
И вдруг вытянулась, разошлась в стороны.
Мамочки родные! Неужто это я? Ой, до чего хороша! Грязюкою заляпана, растрепана, расхристана. Лицо белое да красными пятнами побито, что от лихоманки. Нос распухлый, мало что не сопливый, волосья к щекам прилипли. Коса вот-вот развалится.
Страх глядеть на этакую красоту!
Меж тем куколка споро шагнула на мосточек-деревце, покачнулася, будто бы вот-вот сверзнется, но устояла. Побежала меленько ногами перебирая… и только до середины дошла, как загудело, заворчало в ямине нечто и выплюнуло столп огненный.
Да такой, что Елисей от краю отскочил и брата уволок.
Присел. Зарычал.
От деревца пепел остался. От куколки — и того меньше.
— Надо же, — Ильюшка потер нос. — Получилось.

Глава 12. В которое студиозусы внове суют носы в дела чужие

У ямы мы и осталися. Переглянулися только и Елисей развернулся. За наставником, значится. И туточки появилась у меня мысля, что не одобрит Архип Полуэктович наши экспериментусы.
От как есть не одобрит.
Он-то скоренько объявился: бежал Елисей в полную силу, а с волком на беге мало кто сравнится. Разве что змей-василиск, про которого нам Милослава сказывала, что родятся они раз в сто лет, когда петух куриное яйцо снесет, а полоз его высидит. И выйдет тварь о четырех ногах да хвосте длинном, перьями золотыми поросшем. Будет она куцекрыла и зеркаста.
Быстра.
Хитра.
И опасна дюже.
Вот и увидела, что бег Архип Полуэктович быстро, куда там Елисею угнаться. Да ноги ставил так, что ни одна лужица не то, что не плюснула — рябью не пошла. И парасолю не убрал. Так и держал над головою…
— Ироды, — молвил он, нас завидевши. — Что ж вы творите-то?
И парасолью Еську по плечах переехал. А тая с этакого неуважительного отношения взяла и развалилась. Плечи-то Еськины широки, не одну парасолю выдержать способные.
Архип же Полуэктович вовсе опечалился.
Оно и понятно. Ему этая парасоля, может, сердечно дорога была. Но покрутил ручку хитровывернутую, плюнул на нее и вновь в ямину бросил.
Уж не ведаю, то ли слюна у него особая какая, то ли слово знал он заветное, но внове загудело.
Поднялося пламя белое до самых небес. Стало столпом и стояло, пока Архип Полуэктович разглядывал. А он ажно залюбовался.
— Ироды… как есть ироды… не жалеете вы бедного старика?
Еська потупился. Кирей и вовсе отступил, мало ли, что парасоли у наставника другой нету, он и без нее найдет, чем ослушника вразумить.
— Так это… — Ерема подал голос и в стороночку шагнул. — Мы того… не были уверены…
— И проверить решили… ну-ну, — Архип Полуэктович голову задрал.
Пламя буяло.
Земля исходила паром. А я думала, что было б, когда б я, страх превозмогши, на мосточек шагнула. Мнится, тут бы кровь берендеева мне не помогла бы. Остались бы от Зосеньки косточек пару да горсточка пеплу.
— И кто? — Архип Полуэктович обвел нас печальным взглядом. — Додумался?
— Зослава, — Лойко ткнул в меня пальцем.
Мог бы и помолчать.
Припомню я ему, как станет к Станьке свататься… все припомню.
— Зосенька, — голос Архипа Полуэктовича сделался ласковым-ласковым, прям медвяным, отчего сердечко мое екнуло и обвалилось в пятки. — Ходь сюда, Зосенька.
— Зачем?
— Побеседуем…
— Так… мы ж и так… — ходить туда, куда он показывал, я не желала. И не могла. Ноги к грязюке приросли словно.
— И так мы, и этак… и по-всякому… — он сам ко мне шагнул и за ухо ухватил, крутанул так, что из глаз искры сыпанули. — Вразумляешь вас, вразумляешь, а что в итоге?
Я только пискнула, что мыша придушенная.
— А в итоге получается, что головы ваши, как были пустыми, так и остались… — и в другую сторону ухо крутит.
Этак и вовсе открутит!
И кому я, безухая, надобна буду?
— Я… я… я не знала… неспокойно было. И все, — выдавила я, когда Архип Полуэктович ухо выпустил. Пальцами пощупала — целое. Только распухло так, что волосьями не прикроешь.
Хлопцы глядят сочувственно, но лезти не лезут.
— Неспокойно… вот мне с вами неспокойно! А это, — Архип Полуэктович ткнул пальцем в огненный столб, который и не думал пропадать. — Это называется чрезвычайное происшествие. И в следующий раз, если кто-то решит, что ему вдруг стало неспокойно, что примерещилось нечто, пусть уж даст себе труда сообщить. Ясно?
Куда уж яснее.
Я, ухо рукой прижимая, кивнула.
— Ясно?! — рявкнул Архип Полуэктович так, что и пламя в сторонку качнулася.
Хлопцы спешно закивали.
— Тогда брысь отсюдова…
— А…
— Не вашего ума дело, — сказано сие было жестко, и Еська понурился. Евстигней плечи опустил, а Елисей, сверкнув желтым волчьим глазом, выдрал волосинку из рыжей гривы да будто бы случайно в грязь уронил.
Понятно.
Вновь слушать станет.
— Брысь! И бегом, бегом… деятели-изобретатели… чтоб вас… никакого покою…
Мы и побегли.
Правда, спешили не особо.

В груди пекло.
Теперь уже постоянно, даже во сне. Пожалуй, особенно во сне. И Арей опасался засыпать. Он держался столько, сколько получалось. Он терял счет времени — дни и ночи становились похожи друг на друга. Да и как различать их в каменном мешке, где его заперли.
Огонь ненавидел темницы.
И желал свободы.
Огонь требовал выйти. И вообще, к чему Арей подчиняется? Кому он подчиняется? Тем, кто много слабее его, Арея? Он способен уничтожить любого…
…тех, кто приходит.
Говорит.
О чем?
Разве способны они понять…
— …послушай, — голос Фрола Аксютовича доносился сквозь гул пламени. — Ты не должен поддаваться. Ты хозяин над силой своей…
Огонь смеялся.
Хозяин?
Разве Арей способен на что-то без него? Нет, это огонь создал это тело. Огонь его и разрушит, если, конечно, Арей не проявит толику благоразумия. Пусть он выйдет.
Хотя бы из круга.
— Пентаграмма тебя сдерживает, — Фрол Аксютович приносил ужин. Или завтрак? Обед? Не важно, человеческая еда давно стала лишней. Арею требовалось иное, но ему не позволяли.
Мучили.
— Но это временное решение… Арей, чем больше проходит времени…
…время ничто.
Время имеет значение только для людей. А пламя вечно. И Арей вечен… бессмертен. Всесилен.
— Арей…
Они не понимают.
…иногда вместо Фрола Аксютовича появлялся другой. В нем тоже горел огонь, но плененный…
— Еще держишься? — этот другой злил.
И злость открывала пламени выход. Оно вспыхивало, катилось огненной стеной к границе пентаграммы и разбивалось на искру.
— Держишься… знаешь, а я ждал от тебя большего… — тот другой был насмешлив.
Он не сочувствовал.
Почему?
Потому что ему все равно, выживет ли Арей.
И даже выгодна смерть его. Это озадачивало. И вновь же злило.
— Все-таки человеческая кровь сказалась… твой отец был слаб. И эта слабость передалась тебе.
— Нет.
— Надо же, заговорил, — у того, другого, имелось имя. И Арей его вспомнил. С трудом, но вспомнил. — Значит, еще не все потеряно… смолчал бы, я бы тебя уничтожил. Знаешь почему?
— Нет.
Говорить сложно. Человеческая речь примитивна, скупа на оттенки, ей не сравниться с песней пламени, и потому Арею не нравится говорить.
Тяжело.
Но тот, другой, не станет слушать огонь.
— Потому что потеря речи — первый симптом полной деградации. Немые не возвращаются. Никогда.
Кирей.
Он родич. Дядя. Он нахален и горделив.
Не поможет.
Ни Арею не поможет, ни огню. И милосердия ждать не стоит… какое милосердие от того, кто сам обрек Арея на эту муку? Теперь он почти вернулся, и пламя отползло, затаилось в груди.
Жжет.
И плечи горят. Руки… Арей взглянул — так и есть, обгорели едва ли не до кости. И черно-красная спекшаяся шкура потрескалась.
Было больно.
Арей не хотел больше боли, и потому позволил огню забрать ее. Спрятался. Ненадолго. Конечно, ненадолго… время ведь не имеет значения. Кирей вернется, и тогда они поговорят. Быть может.
Появление этого гостя Арей пропустил. Он спал.
Или находился в полусне…
Или вовсе умер, вновь позволив пламени одержать верх. Он устал бороться и, говоря по правде, каждое возврашение требовало все больших сил. А сил не оставалось.
У человека.
— Доброй ночи, Арей, — сказал гость, озираясь, словно сам не понимал, как оказался в этом месте. Что за оно? Арею казалось, он неплохо изучил Акадэмию, но сейчас, сколько ни пытался, не мог понять, где находится.
Под землей?
Над землей?
Вовсе не в Акадэмии?
Камень вокруг.
Под ногами — гранит. Стены им же укрыты… и потолок… дверь и та за щитом гранитным прячется. Но хуже — не камень, истинное пламя способно и его заставить плакать, но рисунок, в камне высеченный. Арей изучил его, запомнил намертво, каждую линию, каждый поворот.
Рисунок был идеален.
Но пламя вновь и вновь пыталось прорваться сквозь границу.
— Не надоело тебе сидеть на цепи?
Слова сгорели в огне пожухшими листьями, и пепел их царапнул горло.
— Ты меня понимаешь? — человек склонил голову набок. — Должен понять… или ушел слишком далеко? Жаль, если так…
Его разглядывали.
С интересом. С легким сожалением, которое ощущалось перцем на губах. И Арей знал, что сожаление это — вовсе не оттого, что он, Арей, скоро умрет. Нет, гость сожалел, что смерть эта разрушит его планы. И огню, который мнил себя всеведущим, стало любопытно.
Настолько, что огонь позволил Арею вновь стать человеком.
Ненадолго.
— Кто… ты…
Арей сумел подняться.
На четвереньки.
И добрался до линии, вплавленной в камни. Остановился, не способный ее пересечь. Будь он человеком… для человека линия — лишь линия. Переступит и не заметит, но нынешний Арей был пламенного роду, огненного племени.
И потому замер.
— Поди ж ты, говорить способен, — человек присел на корточки.
Под маскою.
Не высок.
Не низок. Никаков. Взглядом скользнешь и не зацепишься… а заклинание интересное. Арей видел его изнутри, плетение кружевное, такое не каждым рукам под силу.
И конечно, в амулет его упрятать можно, да искривится.
Сомнется.
Надо же, какие мысли… рукодельные.
— Что ж, раз способен, то и поговорим. Все одно тебе делать нечего. Крепко тебя Фролушка запер… на цепь посадили. Не обидно?
Огонь рассыпался, разползся дорожкою вдоль границы, огненным хлыстом витым, притворился безопасным. Люди ведь доверяют пламени? Иногда. Они заводят его в очагах, прячут в черных жерловинах печей, приживляют на тончайшие нити восковых свечей… они греются.
И подкармливают пламя смолистыми дровами.
Жирным углем.
Расслабляются в тепле… но этот не таков, он не готов протянуть руку к огню, пусть в подвалах и холодно. Этот холод не позволял Арею сгореть.
А человек лишь пальцем вдоль границы провел.
— Ты здесь… они там… тебе обещали вернуть дар, но не предупредили, чем это чревато. Иначе ты бы не согласился. Или согласился бы?
— Не… знаю…
Говорить тяжело. Огню чужды слова, но Арей все еще пытается быть человеком. Только это тяжело. Согласился бы?
Остаться без дара.
Пусть и не невольником, но… кем? Никем. Бывших магиков не бывает, а он… стать человеком? Просто человеком? Быть может, этому человеку нашлось бы местечко при Акадэмии или еще где, небось, отписал бы Фрол Аксютович кому из дружков. Мол, так и так, приютите, будьте ласкавы, найдите дом и дело по плечу, раз уж вышла этакая незадача.
Золотишка отсыпал бы.
Немного.
На обзаведение хозяйством. А там… там человеческая жизнь коротка.
— Согласился бы, — гость будто мысли Ареевы прочел. — Такие, как ты, отступать не умеют. Хорошо. Замечательно даже. Я тебе помочь хочу.
— Чем?
Арею разве нужна помощь?
Нужна.
Гордость сгорела. Пора признать: сам он не справится. Попробует, но…
— Скажем… я знаю, как тебе получить свободу, — человек вытащил из-за пазухи лист, трубочкой свернутый. — Способ, не скажу, чтобы чистый, но действенный… на, прочти…
И бросил лист.
Тот границы, для огня выведенной, и не заметил. Упал у самых Ареевых ног. И развернулся.
— Читай… не забыл, как это делается?
— Нет.
Буквы приходилось разбирать по одной, а в слова они вовсе складывались тяжко, будто Арей никогда-то прежде читать и не умел. Он не сразу заметил, что произносит слова эти, на древнем языке писаные, вслух.
А человек слушает.
— Произношение слегка хромает, — сказал он, заметив, что Арей смотрит. — А так, вполне прилично. Как для студиозуса. К слову, ты понимаешь, что это твой предел? Даже если с пламенем совладаешь… нет, конечно, место тебе предложили. Сначала помощника… потом, думаешь, до преподавателей дорасти… только не позволят.
— П-почему?
Лист лежал.
Способ и вправду… грязный… на крови.
Нет, хватит с Арея крови, и без того пролилось немало.
— Так негоже бывшему рабу боярских детей учить, — человек развел руками. — Как прознают, кого поставили, мигом крик поднимут. А у Михайло Егоровича ныне не то положение, чтобы перечить. И потому отыщет он тебе альтернативную, так сказать, службу… спровадит куда-нибудь на границу, там сильные магики всегда нужны. И будешь ты на границе этой сидеть до скончания века… если не помогут добрые люди.
Уж не те ли, которые с древнею волшбой игры играют?
Да не просто…
…лист лежал.
…простенькое заклятье… любой, в ком хоть крупица силы имеется, сдюжит… да и цена малая… кажется малой. Жизнь петушиная? Петухи, небось, каждый день на плахи ложатся за-ради бульонов куриных да дамских шляп.
Медяшка — вот цена птичьей жизни.
…а прочее… Божиня добрая, простит, коль покаяться… за покаяния ради в храм и полог шитой подарить можно, иль свечей восковых, иль просто денег кинуть нищим, пусть отмаливают чужие грехи.
…сколько в книге, из которой лист вышел, этаких заклятий?
…надобно думать, не одно и не два. Легка дорожка желаний человеческих… сначала петух, там и собака… кошка… человек… средь людей тоже хватает таких, чья жизнь не больше медяшки потянет. А если и дороже, мыслится, найдется, кому заплатить.
Огонь, отступивши, тронул лист.
— Тебе самому и делать-то ничего не надо будет, — сказал гость, спокойно глядя, как расползаются по листу черные пятна. — Просто согласие дай… и каплю крови.
— Нет.
Крови у Арея не так много осталось, чтоб раздавать.
— Что ж, воля твоя… — человек поднялся. Почему-то думалось, что станет уговаривать, но он просто направился к двери. И шел медленно.
Ждал, что Арей окликнет?
Нет.
Он не станет… он справится… хотя бы для того, чтобы найти проклятую книгу… ту, в которую ему уже случилось однажды заглянуть.

Глава 13. О беседах подслушанных

На сей раз в гости меня не звали, но я подумала, что нынешним случаем и незваною явиться не грех. Скоренько ополоснулася, одежу сменила на чистую и косу переплела.
Где царевичи обретаются, я ведала.
Стала перед дверью… стучать? Аль без стука войти? И чего делать, коль погонят? Но додумать не успела, как дверь распахнулася, едва меня по носу не ляснув.
— Я ж говорил, что явится, — Лойко ухватил меня за руку и внутрь втянул. — Давай… не маячь. Другим разом будь добра, поторопись. А то уж заждались.
И дверь на засов запер.
Я огляделася.
Все по-прежнему. Раки. Рыбы. Разве что под самым потолком птица появилася синекрылая и черноокая, с хвостом длинным, завитым… хвост недомалеван, но сама птица красивая — страсть.
Царевичи сели кружком.
Лойко устроился по одну сторону двери. Ильюшка — по другую. Ни дать, ни взять — истуканы каменные, каковых у лестниц всяких ставят красоты ради. Хотя в истуканах, конечно, красоты поболе будет. У Ильюшки на физии тоска с обидою. А у Лойко глаз заплыл…
Когда успел?
Не ведаю. И пытать не стану. Не моего ума дело.
Кирей на подоконнике устроился, еле-еле втиснулся, он-то длиннющий, а подоконник — узенький, не повернуться. И глядит не на царевичей, на улицу, будто бы вовсе не интересно ему, чего творится.
— Присядь куда, — Еська обвел комнатушку. — И тихо, ладно? Если кому чего и захочется сказать — все потом…
Я кивнула.
Помню.
И с памяти той не с пустыми руками явилась. Был у меня один рецепт одного отвару, простенький навроде, но после тяжкое работы аль болезни — самое оно. И сил прибудет, и слабость отступит.
— Вот, — я Еське флягу протянула. — Дадите после… он лучше того, которым вы выпаиваете.
Еська флягу принял.
Понюхал.
Капнул на ладонь. Лизнул. Экий недоверчивый.
— Спасибо, — сказал Елисей. — А теперь тише, если не хотите пропустить самое интересное…
Я уже видела то, что дальше происходило. Пергамент. Камушки. Руки, над ними протянутые. Волос, сгоревший в свече.
Тишина.
И голоса.
— Что, Люци, теперь скажешь? Тоже чья-то шутка? — ныне Архип Полуэктович и не думал раздражения скрывать.
— Вполне возможно.
Люциана Береславовна говорила тихо, и сомнения в голосе ее явственно слышались.
— Я этому шутнику… — Фрол Аксютович тяжко вздохнул. — Следует признать, что для шутки это несколько… извращенно.
— У студиозусов с чувством юмора всегда были проблемы.
Я отчегой-то представила Люциану Береславовну в ея роскошном убранстве, в шубке соболиной долгополой с атласным подбоем. Как она в этое шубке, в чоботах, бисером шитых, да по грязюке пробирается, кляня на чем свет стоит и Архипа Полуэктовича, каковой полосу устроил, и всех студиозусов разом.
— А еще с концентрацией и силой, — заметил Фрол Аксютович.
Вот уж кому ни дождь, ни грязюка ни по чем были.
— Если ты, наконец, дашь себе труд подумать…
Люциана Береславовна фыркнула, что кошка.
— …то заметишь, что наш… шутник не просто поставил ловушку. Он сделал наводку по ауре, а это — уровень выпускника, как минимум. Прибавь к этому энергию, которую в заклятье закачали… сколько уже стоит?
— Да с полчаса точно, — отозвался Архип Полуэктович.
— И еще столько, думаю, продержится. У тебя вот, Люци, не обижайся, но сил на подобную шутку не хватит.
— То есть, мне можно вздохнуть спокойно? Ты меня больше не подозреваешь?
— А с чего ты взяла, что я тебя подозревал?
— Ты же вчера заглядывал в гости к Марьяне. А поскольку особой любви между вами не водится, я и решила, что ты обо мне спрашивал. И что старая гадюка ответила?
— Напрасно ты так. Она тебе очень сочувствует… почему ты не сказала, что дым ядовит для берендеев?
— Божиня милосердная! Для берендеев! Именно, что для берендеев, Фрол! А их крови в девчонке четвертушка! И три четверти — человеческой. И думаешь, я бы ее отпустила, если бы ей и вправду что-то угрожало?
— Ты должна была сказать…
— Да нечего говорить было! Нечего!
— Успокойся.
— О, я спокойна… я совершенно спокойна… и поверь, вздумай я избавиться от вашей… красавицы, — Люциана Береславовна произнесла сие с нескрываемым презрением, — она бы просто скончалась. Сердце там отказало бы… или еще какая напасть приключилась бы. И эта смерть выглядела бы совершенно естественной.
Мне ажно поплохело.
И вспомнилася тетка Алевтина с ея травами.
А ведь Люциана Береславовна мало меньше знает. И пусть силой ея Божиня не наделила, зато умения она редкостного.
Я ажно косу от волнения прикусила.
— Люци, я ни в чем тебя не подозреваю, — устало произнес Фрол Аксютович.
— Конечно, ты просто мне не веришь…
— Хватит уже… у Люцианы сил бы не хватило. Да и не ее стихия — огонь. Ей и вправду было бы проще воспользоваться травами…
— Тогда кто?
— Очевидно. Ты или я.
— Или азары.
Это Люциана Береславовна произнесла тихо, но Кирей услышал. Потянулся лениво, а глаза нехорошо так блеснули.
— Люци…
— И вправду хватит, — ныне ее голос звучал устало. — Архип, зачем тебе убивать девчонку и таким извращенным способом? Нет, я помню, что с начертательной магией у тебя были проблемы, но не настолько же, чтобы превысить допустимый порог силы в пять-шесть раз. Неэкономно. А ты, Фролушка, с аурой работать так и не научился. Да и с твоими талантами ставить топорную ловушку…
Она фыркнула.
— А вот азары… сил теперь у обоих с избытком, умения же… хватило бы, чтобы следы подчистить, но и только.
Кирей сполз с подоконника и кошачьим мягким шагом двинулся ко мне.
— Зачем им?
— Не знаю. А тебе зачем? Или Архипу? Марьяна… я ее терпеть не могу… она тогда многое испоганила, но опять же, она слишком умна, чтобы ставить ловушки, которые бы первокурсники почуяли. Да и огонь… ты прав, не наша стихия. Определенно, не ее… и манера. Она любит исподтишка гадить, как тогда…
— Ты до конца жизни вспоминать собираешься?
— Собираюсь. Если она думает, что забуду, то зря. Такое не забывают. Но мы не о ней. Ставлю на старшего…
Киреева легкая рука легла мне на плечо.
Он наклонился.
И заглянул в глаза. Верю? Не верю.
— Я чего-то не знаю? — спросил Архип Полуэктович и голос его был таким… неживым.
— Кирею предложили Радомилу Батош-Жиневскую.
— Интересно…
Кирей мотнул головой.
— Правда, предложение не от царицы поступило. В Думе многое за последний месяц переменилось. Царь совсем от дел отошел. Ее позиции ослабли. Зато Игорь Жучень силу набрал. Младшую за своего сынка прочит…
Лойко стиснул кулаки и осклабился.
Видать, не поделился с ним батюшка планами. Ильюшка лицо ладонями закрыл, сгорбился. За сестер переживает?
Аль… дура ты, Зослава. Если сестры его царское крови, то и сам Ильюшка ею же проклятый. Небось, его замуж не выдашь, а поперед брата сестры на престол не пойдут.
Стало быть, одна у Ильюшки дорога — на плаху.
— …и многие готовы его поддержать. До поры, до времени, конечно, потому что царевну в жены любому взять охота. Жучень понимает, что без поддержки ему не удержаться. Поэтому и пошел к азарам на поклон. Мол, всем хорошо будет. Союз…
Люциана Береславовна замолчала, но молчание сие длилось недолго.
— Младший, по-моему, нестабилен. И не мне вам рассказывать, чем это чревато. Я не понимаю, Фрол, почему ты до сих пор его не блокировал.
— Не надо.
— Не надо? Не буду, — миролюбиво согласилась Люциана Береславовна. — Только вспомни Никодима. Скольких он убил? А здесь все будет гораздо хуже…
…колдовство Елисеево распалось с тонким звоном, будто комариную стаю выпустили. И на сей раз царевич усидел.
Больно ему было.
Плохо.
Я видела.
А он все одно удержался, на гордости одной и на руке братовой. Еська, тот ближе подсел, плечом подпирая. С другой стороны Егор примостился.
— Почему вы круг не поставите? — Ильюшка спросил, на царевичей не глядя. — Эффективней было.
— Пробовали. Не вышло, — буркнул Егор.
— Я не собираюсь ни на ком жениться… — Лойко вскочил и кулаком по косяку ляснул да так, что косяк затрещал. — И плевать, что он там…
— Против отца пойдешь? — Евстигней ступал по половичке, будто по ниточке, над полом протянутой. Пальцы его вцепились в черную бусину, крутили, вертели, отодрать норовили, а мне подумалося, что рубаха-то на нем другая, а бусины старым узором.
И вновь же, черные.
— Если понадобится, то и пойду. Он мне не указ!
— Не кричи…
— Можно? — Ильюшка провел линию у порога. — Не повредит?
И кивком на Елисея указал.
— Лису? Нет, сейчас отойдет. Он сильный. А полог твой, если и вправду захотят послушать, на один зуб будет.
— Зато пока зуб этот рвать станут, я почую, — Ильюшка принялся чертить пальцем знаки. — Да и полог… есть одна мысль. Зося, может, глянешь?
— Она? — Лойко скривился.
— Как со щитом. Со щитом получилось ведь. Почему бы и с пологом не попробовать? Интуиция у нее хорошая…
Глянуть-то мне не тяжко, да боязно. А ну как с этого глядения очередной столп вырастет, аль еще какая напасть приключится. Помирать-то неохота, пущай и в компании развеселой.
Ох, видывала б бабка мою компанию, скоренько б за крапиву схватилася.
Ильюшка полог вывязывал, и пусть ловки были его пальцы, да с вязанием не ладилося. Кружево кружевом, да только в пологе энтом прореха на прорехе…
— Тут подтяни, — я пальцем в одну ткнула.
— А сама? — тихо спросил Ильюшка и вязание свое едва не сбросил. — У меня сил не очень… послушай, нет смысла заделывать каждую прореху. Ты мне укажи основное направление. Я чувствую, что с осями не то, сдвиг где-то пошел, и если его устранить…
Сдвиг.
Оси.
Все-то по-умному, а если проще, то неровное энто кружево, кривоватое, некрасивое… будто вязавши, выпустил он пару петель, а после еще пару, и побежала хитрая нить.
Поймать ее надобно.
Я нахмурилася.
А где ловить?
Вот тут… подтянуть осторожненько… и чтобы цвет красивый… Ильюшкино чародейство лазурью отливает. С лазоревым белое хорошо глядится. И еще серебро.
Вышел полог узорчатый.
Зимний.
— Так оно ладно, — сказала я, ниточки закрепляя.
— Охренеть, — добавил Еська. — Зослава, радость моя… да ты у нас кладезь талантов, оказывается! Этакое сокровище только закопать.
— Кто-то и пытается, — нарушил молчание Кирей. — Мне тебя убивать незачем. Сестра твоя, уж извини боярин, мне не нужна. Да, не так давно мне… сделали предложение. И в других условиях я счел бы его выгодным…
— При каких «других»? — Ильюшка смотрел на Кирея зло, обиды не скрывая, хоть бы и должен был уразуметь, что не виновный азарин.
— Я не собираюсь возвращаться в степи. И сделка эта… мы здесь все покойники. Кто больше, кто меньше. Ты лишний, Илья, потому что даром наделен. Будь обычным человеком, может, и предложили бы на трон взойти. Почему бы и нет? Глядишь, ты бы благодарности преисполнился к людям, которые помогли бы в трудную минуту. А нет, то и связали б, клятвой там, обязательствами… не суть. У умелого рыбака всегда найдется крючок по рыбе. Но у тебя дар. А магика на цепи держать, что волка в псарне. Когда-нибудь да наберется сил и дури, чтобы горло перервать. Поэтому ты у нас покойник номер один… про рыжих и говорить нечего. Они давно добрым людям власть делить мешают…
Еська хмыкнул и монетку свою вытащил.
Кому чего, а иным — игрушеньки.
— Ты, Лойко… думаешь, никто не знает про вашу с батюшкой свару? Или про клятву твою?
— Заткнись, — Лойко покачнулся.
— А еще про то, что дед на твою сторону стал, и земли свои, и богатства, какие были, тебе отписал. Отцу твоему это крепко не по нраву пришлось… а еще про то, что особой любви между вами никогда не было… и про слухи…
— Заткнись!
— Не ори. Я просто пытаюсь объяснить, что ты твоему батюшке без надобности. Сколько ему лет? Четвертый десяток пошел? Молодым женили…
Лойко набычился.
И подумалось, что сейчас кинется на Кирея, но нет, удержался. И кулаки разжал.
— К чему клонишь, азарин?
— К тому, что матушка твоя давно здоровьем слаба. Если помрет сегодня-завтра, то и батюшка овдовеет… и одно дело — сына на трон посадить, а совсем другое — самому сесть. Чай, не старый еще. И одарит Божиня детьми. Вот только ты при этом раскладе лищний. Опять же, деньги боярину нужны крепко. Политические игры — не для бедных. Свои он растратил. Земли, матушка сказывала, заложил и перезаложил не по разу. А твои, дедом дареные, близехоньки. Только руку протяни.
Кирей руку и протянул.
— А потому и говорю, что собрались здесь потенциальные покойники. И как-то вот… не радует меня эта перспектива.
— Как вы его терпите? — поинтересовался Ильюшка. И Егор хмыкнул:
— Привыкли… та еще зараза, но своя. Бить не дадим.
Еська кивнул. Выразительно так. Буде кто собрался Кирея прям туточки и бить. Лойко, мнится, не отказался бы, но помнил Арееву науку.
— Остается Зослава… — Ильюшка повернулся ко мне. — Ее-то зачем убивать?
— Вот и мне интересно, зачем? — Кирей встал рядом. Глядит. Любуется. А мне няемко, меня, может, в жизни так не разглядвали. — С одной стороны на трон ты точно не претендуешь…
Я спешне кивнула: видит, Божиня, никак не претендую.
— С другой… это не я. И не Арей. Они, — он ткнул пальцем в Елисееву грамоту, — могут строить десятки теорий, но мне ты нужна. И будешь нужна до лета. Что же касается родственничка моего…
Еська выпустил монетку, и покатилась она к Ильюшкиным сапогам.
— Насколько он нестабилен? — Ильюшка поймал.
Крутанул в пальцах.
И вернул Еське.
— Он не безумен. Он прекрасно отдает отчет в своих поступках. Ему просто сложно контролировать силу. Но это не значит, что сила сведет его с ума. Да и Зославу ему убивать незачем…
— Тогда кто? — Илья потер нос.
— Понятия не имею… тот огонь не наш был.
— Запахи не чужие, — добавил Елисей.
— Есть способы запах убрать. А если подумать, то помимо Арея и меня в Акадэмии наберется десяток огневиков.
— И зачем им…
— Им незачем, — согласился Кирей. — А вот если не им… встречался я как-то с Ксенией Микитичной. Достойная женщина. С памятью хорошей. С гордостью боярской. С деньгами… или вот помнится, третьего дня заступили мне дорогу пятеро… мол, сгубил я достойную боярыню, чем батюшку ее в печаль вверг.
Я вздохнула.
— А ты?
— А что я? Я и объяснил, что не правы они со своими претензиями. Но мнится, не дошли до боярина мои резоны. Сам-то он сюда не полезет, но заплатить кому…
— Кому?
— А это, — Кирей осклабился, — мы и выясним.

Глава 14. О царевиче Емельяне

Емелька глядел на свечку, которая горела ровно и ярко.
Почти не дымила.
А и чего ей дымить, когда белая и восковая, небось, катаная, а не отлитая, но ровнехонько, гладенько. В поместье-то такие только в хозяйских покоях ставили. Дорогущие — страсть. И ключница-старуха все ворчала, что с этакими ценами — дороже только магиковские светильники — хозяин точно себя в разорение введет.
Свечи она хранила в длинном ларце, изнутри выложенном промасленною бумагой.
Ларец запирала на ключик…
А поутру самолично забирала оплавленные свечные огрызки из хозяйское комнаты. Когда огрызков набиралось много, их топили на водяной бане, и воск лили в формы. Конечно, эти свечи получались похуже, но для обеденной залы и оне годились.
В Акадэмии не экономили.
Тут вовсе в свечах нужды не было, и нынешнюю Емельян запалил, чтобы себя проверить. И страх свой, который никуда-то не делся. Сидит. Вцепился ледяною лапой в горло. Дышать и то мешает.
А всего-то надо — руку протянуть.
Провести над огоньком.
Махонький ведь, не тронет… если и обожжет, то самую малость…
Свеча горела.
Ровно.
Ярко.
И скоро братья явятся, спрашивать станут, как оно. Или не станут, промолчат, что только хуже. Емельян вздохнул и руку к свече протянул.
Смех какой — маг-огневик огня боится.
И там, на поле, еще как-то выходит страх этот прятать. Так и учеба-то толком не началася… щиты-то малой силы требуют. Шары-огневики в руках держать нужды нет. А вот дойдет до волн или стен, или еще каких хитростей, что тогда делать?
Огонек потянулся к ладони, и Емелька руку одернул.
Спрятал за спину, дрожь унимая. Показалось на миг, что пахнуло паленою шкурой, волосом… дымом… и запах этот был на редкость гадостен. Емелька закашлялся.
…тогда он долго не способен был отойти, все мерещилось, что вонь этая въелась намертво. А ведь и помыться-то Емеля не мог. Только и хватало, что лежать и стонать…
…и боль.
…от одной мысли, что пламя вновь его коснется, Емельку скручивало.
До тошноты.
До слабости в коленях.
Выжил? Так ему сказали, Божининой милостью, не иначе. И никто ж не заставлял его в конюшню лезти, лошадей выводить. Иные-то, кому посчастливилось выскочить, прямо-так и сказали, мол, сам дурень, хозяйское добро спасал. А он не добро.
Он лошадок.
Старичка-Ветра, который с годами стал тих и смирен. Белушку жеребую. Ее с азарским жеребчиком свели и хозяин крепко рассчитывал получить приплод знатный. А еще Ласточка была, смирная и тихая, ее мамке в коляску закладывали… Черныш, Уграй…
Как их было бросить?
Отпускало.
Стоило подумать о лошадях, которых он вывел, как дышать становилось легче. И совестно бы, ему б, Емельке, о мамке подумать, о братьях малолетних, да… не привычный Емелька ко лжи.
— Не выходит? — шелестящий этот голос заставил вздрогнуть.
Емеля обернулся.
— Все еще боишься? Это нормально. Тело помнит боль. Тело не желает новой боли. И порой разум не способен перебороть этот страх, несмотря на все усилия…
Эта тень была подобна иным, рожденным свечой.
Только немного более плотной.
— Пожар еще снится?
— Уходи.
Емелька, может, не великого ума, да понимает — за просто так с ним беседу беседовать не станут.
— Снится. И будет сниться… никогда не думал, кто его учинил?
…не думал.
По началу.
Не до того было, выжить бы. Валялся на сене, обсмаленный, что кабан после забою. И кричал бы, если б мог, только горло опаленное не давало. И хорошо, нашлись добрые люди, поднесли водицы.
Выбрался…
Чудом и выбрался.
А после уж целителя кликнули, дошло до Матрены Войтятовны, что за ломаного и паленого многое не выручишь. Аль и не до нее, но до мужа ейного, тихого и серого, но с глазками хитроватыми.
Может, и он огня кинул.
Никогда-то не любил сродственника. И сама Матрена Войтятовна братца не жаловала, жили, что кошка с собакаю, все никак не могла простить ему, что мамку в законные жены взял.
Рабыню.
И с привеском… будь воля ее, небось, позволила б Емельке помереть. Это он сообразил. И когда его, опаленного, спросили, как звать, просипел, что, дескать, Гришкою… Гришке-то что? Угорел, не выдаст, а Емельке жить охота была.
Кто-то, тот же Егор, кривился: мол, что у холопа за жизнь? От рассвета до заката спину гнешь, а по ней кнут гуляет, поторапливая. Но какая ни есть, а хороша…
…кошку жалко… сгинула в огне.
А Полкашка накануне издох, и никто не удивился, старый был кобель. Ныне-то Емелька разумеет: потравили Полкана. Только ж он, пусть и собака, тварюка бессловесная, а все одно с розумом. У чужого б и куска не взял…
…а вот Матрену Войтятовну за свою почитал.
Неужто она?
Муженек-то, Емелька слышал, разорился. Пускай он и купеческого звания был, но удача отвернулась, вот и сгинули обозы с товаром. Да не простым, на чужие деньги купленным. Тогда-то и заявилась Матрена Войтятовна, кланялася братцу дорогому в ноженьки, молила простить ея, дуру этакую… и денег дать.
Простить-то простил, Глень Войтятович, а денег не дал. Прижимист был от рождения.
Велел дом продавать.
Украшения.
И вновь поругалися… а наступною ноченькой дом и полыхнул. Емелька-то, пока лежал, отходил от ожогов — целитель тот, хоть и молоденький, а постарался, шрамов и то почти не осталось — всякого наслушался. И про то, как хозяйка новая, наследство принимая, кричит да волосья на себе рвет: ввели ее, убогую, в разорение…
…как приходят барышники и коней уводят.
Тех, которые получше, на рынок, а вот старика — на забой, тут и думать нечего… и обидно Емельке, до того обидно, что на зажившей ладони вспыхивает огонек.
И гаснет.
Так и открылся дар. Может, если б мамка захотела да Глень Войтятович не поленился кликнуть кого из магиков — пусть бы глянули на пасынка глазочком — дар бы и раньше открылся, но… не судьба.
И ладно.
Тогда-то на счастие только. Прежний-то он, даром обделенный, в огне сгинул. А вот у Гришки мать травницею значилась. И батька, видать, не из простых был.
Матрене Войтятовне мигом нашептали.
Тут-то и скумекала, что за парня с даром вдвое взять можно. Одного Емелька боялся, что, как сойдут с лица пятна паленые, узнает…
…не узнала.
Не дело это барское — к холопам приглядываться. А он, Емелька, как ни крути, холопом был… хорошо, хоть рабыничем не оставили, вовсе тварею бессловесной.
Егор, когда Емелька о том обмолвился, скривился да спросил:
— А в чем разница? И так, и этак в неволе…
И сплюнул еще.
Мол, что за глупость, судьбе такой радоваться.
Может, оно и так, может, и глупость, да Емелька не привык в печали быть. Холопом рожден? Пускай себе. И холопы живут, и радоваться жизни своей умеют. Это ж не тяжко… встал утречком, на солнышко глянул — ясное. Уже душа поет.
Котка подошла, об ногу потерлась, мурлыкнула, зараза, крошку выпрашивая.
И светло с нею делиться. А вечером взопрется на колени, развалится шаром мурчащим, будто утешая. Шкрябаешь ей за ухом, и вправду печали отступают.
Да и какие там печали были?
Матушка знать не желает? Так… насильно мил не будешь. Не обижался на нее Емелька, нагляделся. Невольных-то баб не дюже пытают, согласная ли. А она — раскрасавица редкостная, за такую на рынке золотом платят.
И не для домашнее работы берут.
Вот и… нагуляла дитя? Подурнела? Так ведь и тут удача выпала, не скинул хозяин в дом дурной, деньгу отрабатывая. И плод не выбил, продал человеку хорошему. Тот, сказывали, пусть и строг собою, а как родился Емелька, то велел ему кормилицу сыскать, будто барчуку.
А к мамке лучших целителей кликнул.
Как очуняла, то и повел в храм.
Честь по чести.
Ох, что тогда было… сам-то Емелька не видел, но сказывали…будто Матрена Войтятовна прибегала и крепко ругалася, грозилася даже, дескать, рабыня-красавица дурною волшбою хозяина розуму лишила и надобно не в храм ее, а в прорубь.
Только не послушал хозяин.
Осерчал.
Вольную справил. А Емельку холопом приписал. Но ведь не отдал же, не продал скоморохам или бабам, которые детишек для всяких темных дел некромантических скупают. Уж после-то Емелька всякого наслушался, оттого и благодарен был хозяину за ласку.
Дорастили.
На конюшню сослали… так оно и понятно, у матушки вона сынок законный народился, в котором и она, и хозяин душеньки не чаяли. Кровиночка… поначалу-то обидно было, до слез, до тьмы перед глазами. А дед Вельча, к коням поставленный, оплеуху отвесил и велел:
— Радуйся.
А чем радоваться — не объяснил. После-то Емелька и сам понял, на деда глядючи. Тот-то старый, едва ль не древним ему казался. И калечный. Заместо правое ноги — деревяшка. И дед идет, деревяшкою этою по камням стучит. На левое руке пальца три. Глаз один бельмом затянут, затое второй глядит ясно, с хитрецою. От деда пахнет табаком и лошадьми, и вскорости запах этот стал родным, привычным, как и гиштории, которые дед рассказывал охотно.
Сядет вечерком.
Котку на колени подсадит, набьет трубку свою треснутую тытунем, а Емельке кусок хлеба протянет, помятого, в крошке тытуневой. Но за день Емелька так умается, оголодает, что слаще этого хлеба нету… и говорит.
О людях.
О землях дальних.
О зверях всяческих, которых свидеть довелося. А Емелька слушает, и как-то вот… дед отошел зимою, благо, не дожил до пожару и до того, как коней продавать стали. И как схоронили, то Емелька при конях один остался, после уж хозяин Гришку прислал. Тот-то гонорливый был, злой… но худо-бедно, а поладили. Не желал ему Емелька смерти, а что имя взял, так за тое перед Божинею ответит.
Он бы рассказал о том тени, только знал — не будет слушать. Да и рассказчик из Емельки не ахти, вон, Егор так ничего и не понял, хотя Емелька и так объяснить силился, и этак. Ерема только вздохнул, а Евсте и вовсе будто бы все равно.
Только Еська сказал:
— Беззлобный ты человек… — и прилип листом банным, приглядывая, значится, как бы кто Емельку не обидел. А кто обидит?
Ровные все.
Так им сказано было, и не кем-нибудь, а царицею. Ее-то Емелька, как увидал, так прям и заробел. Мыслимое ли дело! А уж что ею сказано было… сперва и не поверил.
Разве ж возможно такое?
А она самолично, своею рученькою ножичек малый протянула.
И камень зачарованный.
Вспыхнул тот камень, когда на него капля крови упала. Вспыхнул и погас, и значится, правду сказала, хоть бы правда этая в Емелькиной голове не умещалася. Он-то после седмицу спокойно спать не мог, с боку на бок ворочался, и другим мешал, пока Еська не велел:
— Угомонись. Кровь как кровь. Много тебе от нее пользы было?
Может, и не было вовсе, да… разве ж можно говорить, что обыкновенная она? Это Еська не со зла… вор, человек вовсе безбожный, без почтения, но и он — дитя Божинино, не Емельке судить. А кровь… всяк ведает, что Божиня детей своих равными сотворила, из глины и огня, из ветра и воды. Но не способные они были миром жить, все ругалися, искали, кто правдивей, кто сильней, кто смелей. С того и выходили бойки. И тогда Божиня отыскала дитятко чистое, ликом и духом светлое, да и благословила его своею кровью. С того и выходит, что царь не просто так над иными стоит, он Божинею поставленный порядок блюсть и приличия всяческие, чтоб жили люди в царствие Росском по правде, по уложению. И кажное слово его — слово Божинина.
Воля его…
— Может, так оно и было, — Еська перебрался к Емельке на кровать и обнял. — Давно. Сколько лет прошло? Сотня? Две? Ныне и люди иные, и цари… а кровь… Емелька, просто забудь.
Емелька старался.
Нет, не забыть. О таком забыть неможно. Но раз уж выпало так, что и он, холоп дурной, благословение Божини обрел, то значится достойным оного быть должен. Учиться? Учился. Из шкуры лез, хотя ж ему учеба тяжко давалася. Он и грамоты не разумел сперва. И учителя вздыхали, кривилися. Им-то Егор с Евстей милей, которые кажное слово на лету хватают да еще и вопросы хитровымдренные задают. Мол, отчего все так, а не этак… Еська помалкивает, да и он учен… прочие… изо всех только Емелька — чурбан строеросовый.
И голова дубовая.
Не лезла в нее наука. Еська помогал. И так старался, и этак, а все одно не лезла… Егор только посмеивался: дескать, куда холопу с боярами равняться? Правда, потом его побили. И не один раз били, больно заносчив был… но кому с того легче?
После уж, как с грамотою справился, и легче стало. Книги читать стал. Они, что дедовы рассказы, удивительны. В каждой своя гиштория, иные скучны, навроде нынешних, про магию да чертежи, иные — про дни минулые — интересны, но главное, что книг этих в библиотеке Акадэмии превеликое множество.
Надолго хватит.
…еще б со страхом своим справиться. И с тенью этою…
— Уходи, — попросил Емелька. Он-то драться был непривычен, неудобственно было живого человека бить, однако ж тень, ежель подумать, не человек вовсе. И пришла с дурным.
На братьев клевету принесла.
На матушку.
— Я уйду, не бойся…
— Я не боюсь, — ответил Емелька, кулаки сжимая.
Он и вправду не боится, не тени… только и она Емельки не испужается.
— Знаешь ли ты, что после пожару сестрица отчима твоего на месте дома сгоревшего иной поставила? Не дом — терем целый…
Божиня ей судья.
И сестрица ейная, чье имя Емелька и в мыслях произносить стерегся.
— И две лавки, помимо братовой, открыла… откудова деньги?
Емелька плечами пожал.
Нашла, небось, кубышку братову. Он-то купцом удачливым был, будто и вправду Божиня за доброту его к матери Емелькиной отплатила. До свадьбы-то, сказывали, перебивался худо-бедно, как иные, а после прикупил за сущие гроши груз у одного иноземца, а там и шелка всякие, и атласы, и бархаты, и многое иное, что с выгодою продал. Так и пошло у него, золото к золоту…
А тратить не тратил.
Копил для деток.
И разве худо?
— Тяжко с тобой… мести ты не ищешь?
— Не ищу, — ответил Емелька. Может, оно и неправильно. Егор вон спит и видит, как бы отыскать душегуба, который матушку егоную со свету сжил. И Емельке бы надобно… все ж таки мать… и братья… малых жаль премного, за них Емелька Божине молится, хотя ж она и без молитвы деток не забидит. Но все ж… а вот мстить…
Кому?
И разве ж с того легче станет?
— И власти не жаждешь…
Емелька руками развел: и вправду, не жаждет. На кой ему власть-то? Его, вона, учили-учили приказы отдавать, чтоб с гонором должным, по-боярску, а он все никак. Хуже, чем с грамотою. Сам-то холопом был, чай, помнит, каково это. И неудобственно перед людями, страсть.
— Богатство, как понимаю, тоже не нужно?
Только и сумел Емелька, что вздохнуть: богатство… оно, может, и хорошо, когда человек и дом имеет, и землицы, и кубышку на черный день, а то и не одну. Да не в золоте счастие.
Не помогло оно хозяину.
И матушку не спасло, хотя ж ее, единственную, хозяин берег и баловал, на каждый пальчик по перстенечку, на шею — ожерелиев с каменьями, и запястья узорчатые, и заушницы золотые… где все? Сгорело? Продала Матрена Войтятовна?
Куда б не ушло, да с собою не забрали.
Емельке-то золото без нужды. Куда его девать?
Тень засмеялась.
— Выходит, сам не знаешь, чего тебе от жизни надобно…
Отчего ж не знает? Знает.
Жить.
Может, свезет и станет Емелька магиком. Потом, когда все закончится. И при Акадэмии позволят остаться, при библиотеке тутошней, в которой книг — превеликое множество. А нет, то…
…он бы по миру поездил, поглядел. Добрался бы до Северного моря, про которое дед сказывал, что морозы там до того лютые — птица на лету замерзает. И что небо порой вспыхивает нездешним пламенем, и местные люди думают, что то Хозяйка ветров двери своего дома открывает…
…или к саксонцам съездил бы, глянул на города ихние, из камня сложенные… иль на южные земли, где море черное, что деготь, и люди такие ж живут. Младенчик как на свет родится, так его в том море и купают, вот он и становится черен от воды, только глазья белые. И зубы.
Зубы-то понятно — откудова они у младенчиков? А почему глазья не чернеют, Емелька до сих пор не разумел. Но, глядишь, доберется и самолично глянет.
Может, заклеивают чем?
— Хочешь, страх твой заберу? — предложила тень, которая глядела насмешливо. Вот хоть не видел Емелька лика ее, а шкурой своей чуял — веселится. И веселье то дурное, что Егорово тогдашнее, за которое тот и битым бывал.
— Нет, — покачал головой Емелька.
— Почему же? Ты его побороть не способен, а я заберу. Силу обретешь и немалую. Твои-то братья, пусть и одаренные, но дар у них слабый. А в тебе огонь кипит. Видать, была в мамке твоей азарская кровь…
Может, и была.
Кто знает, откудова ее на рынок привезли? Если кому и сказывала, то всяко не Емельке.
— …ты потому и выжил, что признал тебя огонь…
Ага… Емелька тронул рубаху, под которой скрывались рубцы. И с того признания, выходит, Емелька мало что не помер.
— …и если позволишь, то раскроется дар. Станешь магиком. Очень сильным магиком… такие родятся раз в сто лет…
Шепоток этот звучал в ушах.
— …подумай… хорошо подумай…
— Нет.
— Чего бы ты ни хотел, а с силой это получить будет легче… да и… разве тебе самому никогда не хотелось доказать остальным, что ты не хуже? Кровь-то в вас поровну течет, так отчего твое место — последнее? Отчего Егор по сей день смотрит на тебя свысока?
Неправда.
Смотрел, но то давно было, а ныне… натура у Егора такая. Молчалив, что бирюк, но то не от злости и не от того, что мыслит себя над прочими…
— Еську и того он принял. А кто таков Еська, если разобраться? Вор бывший? Гнилая душа… а его Егор уважает. И волчат, от которых вовсе не понять, чего ждать… ты же понимаешь, что кровь их порченая…
— Уходи, — вновь повторил Емелька.
Дед сказывал, что дурная мысля в дурной же голове брожение вызывает, от которого оная голова и треснуть способна.
— Твой страх делает тебя слабым и бесполезным. Что будет, когда они поймут, что ты не справишься с ним? И не они, а она…
Сердце екнуло.
Нет, Емелька справится.
Огонь… он подчиниться… тем паче, если дар… если кровь азарская… вон, Кирей с огнем на раз управляется… и надо бы подойти, спросить совету… Кирей, хоть и нелюдь, а из своих.
Поможет.
И если чего попросит за помощь, то всяко цена подъемною будет.
— …подумай, Емельян. Хорошенько подумай. Ты же не хочешь разочаровать царицу?
И тень отступила.
Емелька позволил ей уйти, потому как не ведал, сумеет ли остановить и как сие сделать. Он так и остался на полигоне, со свечой, которая горела ровно и ярко. Емелька закрыл глаза и протянул к огню руку…

Глава 15. Где жизнь идет своим чередом

Минул день.
И другой.
И третий. И далее, один за другим, одинаковые, что бусины на хорошем ожерелье.
Обыкновенные были.
С Милославою учили мы земли царства Росского.
Воеводства.
Города.
Поля и веси. Я и Барсуки свои на карте сыскала, подивившись, до чего крохотные оне. Нет, разумею все про масштабу и прочее, а все одно крохотные…
…с Люцианой зелья варили в новое лаборатории, каковая была побольше прежнее, да при том пустовата. Сама Люциана сделалася молчаливой, а меня не замечала.
Архип Полуэктович нас по полосе гонял, правда, ныне завсегда с нами бегал, не доверяючи. А когда про огонь спросили, велел забыть все, как сон дурной.
Ага.
Забудешь тут.
…Марьяна Ивановна про увечья всякие сказывала и про тое, что с ними делать.
Шла наука своим чередом.
Так и добралась до Березового дня, каковой есть праздник — не праздник, а девичьей душе отдохновение. Уж не знаю, как в столицах, а в Барсуках кажная девка дня этого ждала. Когда еще позволено спросить будет Божиню о судьбе своей девичьей?
Нет, была зима.
И Святки.
И гадания, но не те… на Березовый день, в народе прозванный Бабьим, гадания самые верные. Да и не только в них дело. Помнится, сказывала бабка, что слово женское этим днем особую силу обретает.
Чего пожелает, правда, если от сердца чистого, то и сбудется.
А коль проклянет кого, тоже в сердцах, тому и не видать от Божини удачи.
В Барсуках загодя девки готовилися.
Ветки ломали, кто березу, кто иву, и осину случалось — бабьи все дерева, у кажное — свое, тайное, от матери доставшееся с именем. И вязанки веток, с просьбою взятые, кровью оплаченные, украшали, что лентами, что бусами. Пряниками, случалось, махонькими. И кажная вязанку берегла пуще глаза.
Оно и верно.
Вязанки этие прикапывали у забора, а порой — и у порога, через который охота было законною женкою переступить.
Шептали просьбы.
Порой и снисходила Божиня. Прорастал тогда в заветном месте куст ивовый аль березовый, и сказывали, что не было верней приметы, что будет брак сей счастливым, многочадным и богатым. Бабка и та повторяла, что, коль случалось такому, то ни родители, ни кто иной не смел препятствиев чинить.
На памяти моей еще ни один куст не пророс. Затое случалися промеж девками сварки, как в позатым годе. Всем-то охота замуж за богатого да пригожего, а таких женихов немного… вот и пошли лаяться, а там и за косы схватилися. Драли друг другу… Марьяшка после тое ночи три дня из дому не выходила, нос битый прячучи. А соперница ейная и того дольше — все лицо ей расцарапали. Мне-то тогда еще смешно стало: оно ж как благословения Божининого испрошать, когда на сердце гнев и обида?
Вспомнилися девки.
И Барсуки.
И тяжко на сердце стало… к бабке бы наведаться, да опосля того моего письмеца вовсе меж нами разлад вышел. Она свое прислала, гневное, обозвала меня девкою глупой, которая сама своего счастия не ведает, а берется старших учить.
Велела прощения просить.
А как просить, когда чую, что я правая, а не она?
И еще запретила мне про Арея и думать. Мол, есть у меня жених, перед которым я слово свое сама дала, и нечего иного искать, хватит ее перед людями позорить.
Хотела я ответить, да…
…и все одно нашла я березку. В Акадэмии деревов множество, но все хитрые, иноземные. Есть тут и плющ коварный, с листвою гладенькою, будто бы атласной. Держится она, что летом, что зимою, оттого и глядится плющ этот ненастоящим — каменным цветком. А тронешь листик проверить — взаправду ли живой, а он и обожжет пальцы ядом. Есть игличка крохотная, что по земле ковром колючим стелется, да цветов в том ковре множество — молодые веточки беленькие, будто изморозью покрыты, взрослея желтеют, после зеленеют, а старые самые — что бархат красный.
Есть дерево-мандарин, под колпаком стеклянным растет.
Царице подарено.
Ей же с дерева этого и плоды-цитроны отсылают. Круглые оне, что яблочки махонькие, и колеру яркого. И другое дерево — не дерево, а тут же растет, физалисом именуется, есть и бархатка ядовитая, и зеволев с желтою пастию, в которую он мух и комаров ловит… многое есть, а березку поди отыщи.
Отыскала.
И веточку сняла нижнюю, по которой уже сухотка поползла. Ножиком срезала и, палец поранивши, к срезу прижала:
— Прости меня, — сказала я березке. — И прими дар ответный…
Не знаю, услышала ли…
Вечером же сидела, обматывала тоненькие хворостинки-веточки нитками цветными. Посадить, может, и не посажу, но негоже вовсе обычаи забывать. Бусы свои разобрала, старенькие, но оно и верней. Помнится, чем больше вещь ношена, тем крепче на ней слово хозяйское держится.
И Люциана Береславовна про то же говорила.
Правда, она про запечатление и отпечатки ауры на вещественных носителях, но суть-то едина, какими словами не обзови.
Бусы я к веточкам и крепила, когда в дверь постучали.
— Тебя боярыня Велимира видеть желает, — без приветствия сказала мне девка в атласном зеленом сарафане, расшитом маками алыми. — Немедля.
И ноженькою притопнула.
Не то, чтоб желание у меня было с Велимирою встречаться, но мнится, не тот она человек, чтоб зазря звать. Да и пригляжуся… Кирей-то, чай, не чужой.
Как жениха в плохие руки передать?
А ну попортит?
Кивнула я. И дверь заперла, накинула простенькое заклятье, которое, конечне, снять недолго, да прав Ильюшка — я почую, коль явится вдруг гость незваный.

Боярыня Велимира красоты своей не утратила.
Напротив, глядела я на нее и любовалась.
— Доброго вечера, княгиня Зослава, — сказала Велимира ласково и рученькою повела. А на рученьке этой бранзалетки зазвенели серебряными бубенцами. — Уж прости, что отрываю тебя от дел важных…
— Ничего. И тебе здоровья, боярыня…
Княгиня… сказала без насмешки, а все одно, обе ж разумеем, что княгиня из меня, как из Пеструхи конь боевой. Навроде и велика, и о четырех ногах, и седло вздеть можно, но сядешь на такого — не война, смех один будет.
— Присядь, — не то попросила, не то велела боярыня. А девку свою отослала. Рученькою махнула, пальцами щелкнула, та и сгинула… — Подслушивать станет. Тятенька мой беспокоится, что уж полгода минуло, а я все еще царевича себе не отыскала. Не себе, ему.
Она присела на сундук.
И я примеру воспоследствовала.
— Боюсь, что ничем твоей беде не помогу, — сказала я, взгляд отводя.
Ерема?
Елисей? Она от отчаянья за любого ухватится, да не будет счастья ни ей, ни им… и Кирей опять же. Мнится мне, что не обрадуется он, коль Велимира от царевича кольцо примет.
А ведь предложат.
Куда обыкновенному человеку да супроть этакой красоты устоять? Бровью поведет, глянет томно сквозь ресницы черные, и лишит разума.
— Верю, — Велимира вздохнула. — Сама не знаю, зачем позвала тебя… тошно, Зослава… девки мои… кружат, вертятся, выслуживаться пытаются, да знаю, что не передо мной. За каждым шагом следят. Каждое слово ловят. И все батюшке… вон, Добруша… простого звания, но не в том беда ведь. У нее сестры в неволе были… и сама-то беднота горькая. Наши все над ней смеялись… проходу не давали. Пожалела. Велела, чтоб не трогали… денег дала на выкуп. Подумала, может, найду себе подругу… а не срослось.
Она стянула узорчатое обручье.
— Наушничает… и когда стала? Не знаю… в рот глядит, за спиной шипит. Отчего так, Зослава?
А разве ж я ведаю? Люди — оне разные бывают. Одни совестятся, а другие с совестью живут и уживаются, ворочают ею, как вздумается.
— Расскажи мне, — попросила Велимира.
— Об чем?
— О чем хочешь…
А у меня и слова-то заняло. Об чем хочу? Да ни о чем… не подруги мы да и навряд ли когда станем. Кто я? И кто она? И что тут говорить?
— Или слушай… шепчутся девки, что твой жених от тебя избавиться желает. Будто прочат ему в невесты ныне Ильюшкину сестрицу. Я ее видывала, — она потянула за ленту, и та выскользнула из косы, расшитою шелковою змейкой опустилась на колени. — Ничего выдающегося… тоща и темна. Личико меленькое. Глазки черные. На галку похожа. И молчит все время…
— Может, говорить боится?
— Может, — согласилась Велимира. Косу она расплетала споро. — В царском тереме из каждого слова три сделают. А уж ей-то… совсем девчонка.
— Кирею она без надобности.
— Выгодная партия.
— Не для него.
— Веришь ему?
— Верю.
Волос у боярыни хороший, длинный да гладкий, меж пальцами течет шелковой нитью. Гребень резной не дерет их, не путается, что в моих, небось, пусти и сам соскользнет, пряди разбирая.
— Любишь? — спросила Велимира, на меня не глядючи. — Девски сказывают, тебе другой по сердцу…
— Верно.
Не привыкла я лгать.
— Но перстень от Кирея приняла…
И тишина.
— Приняла, но… — я замолчала. Что ответить? Что не бывать этой свадьбе? Что есть слово, нарушить которое не посмею. И срок, Киреем установленный. И что будет опосля, не ведаю.
— Что ж… понимаю… иногда не тот жених хорош, который по сердцу пришелся. Удачи тебе, Зослава… если вдруг… послушай, — она вдруг схватила меня за руку, в глаза самые заглянула и…
Вновь оно случилося.
Словно в воду леденючую нырнула я в очи Велимировы.
Что увидела?
Обиду затаенную, которая будто змея под колодиною спряталась, и хоть душила ее Велимира, повторяя себе про гордость боярскую, про смирение дочернее, про то, что хозяйка она над своим сердцем.
И под нею — тоску.
Глухую.
Давнюю.
Появилась Велимира на свет дитем долгожданным. Всем хороша. Крепка. Здорова. Голосиста, да только девица. Отец-то чаял мальчишку и потому, как вынесли младенчика, и на руки взять не пожелал.
Не то.
Не так.
Что толку от еще одно бабы? Небось, есть уже одна дочка. Боярыня, которая мужнин норов ведала, тоже в огорчение пришла. И пусть прислал ей муж за дочку бурштынов ларец да шубу, а все одно сердцем к дочери остыла.
Кормилицам отдала.
Нянькам.
Нет, не обижали Велимиру в тереме отцовском. Берегли. На руках носили. Бабки-шептухи сказками баловали. Няньки хороводы водили, лишь бы ни слезиночки не проронила боярыня.
Вот только матушка редко заглядывала.
А отец, которого Велимира любила безотчетно, сама не ведая за что, и вовсе будто бы не замечал.
Взрослела.
Тянулась.
Умом была наделена живым, а потому вскорости наскучили ей и байки бабкины, и гадания ежедневные, что на крупе, что на зерне маковом. Пожелала учиться, и пожелание сие батюшке высказала. А он, брови насупив, спросил:
— Зачем тебе?
Сестрица-то старшая обыкновенною бабой росла. И в тереме ей было не тесно, не душно. Радовали сердце наряды да драгоценные украшения, белила, румяна, сурьма… днями она перед зеркалом сиживала, красоту наводила.
Науки?
На что ей науки?
А младшая вот дурить вздумала. Бабье место — в светлице с иглой ли, над гобеленом ли аль еще за какою работой.
Но Велимира знала, что ответить, хоть и мала была:
— Когда мне батюшка жениха достойного найдет, — сказала она, взор потупив, — то не желаю я семью нашу безграмотностью позорить. Слыхала я, что царица и читать умеет, и пишет сама. И мужу своему во всем подмога…
Отец скривился. Не любил он царицу за норов ее неженский, за руку крепкую, за то, что лезла туда, куда бабам носу совать не положено.
— Так неужто мы хуже? — спросила Велимира.
И получила дозволение.
Учили ее на совесть. И сама она училась жадно, разумея, что только так сбежит из золотой клетки терема. Нет, не привлекала Велимиру жизнь навроде той, которую вели, что сестрица, что матушка. Глядела она на них и не понимала.
Ленивые.
Скучные.
Только и способные, что перебирать перстни да сплетни, девок дворовых слушать, старух-молельниц привечать, от которых больше вреда, нежели пользы. И всех-то желаний — наряды да меха…
Нет, не по сердцу.
…а там и сестрице заболеть случилось.
Слегла она в первый месяц зимы. Сперва-то все жалилась, что ноженьки ее не держат, что сердце в груди колотится, что слабость страшная мучит. Но не слушали. Всегда-то она любила прихворнуть, чтоб у постели и целители, и знахарки, и мамки с няньками вилися.
Да с причитаниями.
Да с песнями жалостливыми.
Она ж лежит в перинах, под одеялами пуховыми и преет, и стонет тоненько, жалуется, мол, до чего тяжко.
А тут слегла.
Бледна сделалась.
Холодна.
И целители, по прежнему-то часу равнодушные — охота боярское дочке блажить, то и пускай себе, здоровая она, аль хворая, но заплатит отец полновесною золотою монетой — засуетилися, забегали.
А после исчезли разом.
Кому охота с безнадежною возиться? Что ни сделай, все помрет. И боярину не объяснишь, что была на то воля Божинина. Разгневается.
А гнев боярский страшен.
И память крепка.
Велимира помнила, как тяжко отходила сестрица.
Это всем говорили, будто бы померла она быстро, без мучений. Сердечко, мол, остановилось… отчего лгали? Боярин так решил. Мол, сердечные хвори — они со всяким приключиться могут, а вот болячка неизведанная, как знать, не по крови ли перешла? И не сидит ли в другой дочке?
Велимира помнила.
Комнату душную.
Окна давненько не открывали, боялись, что просквозит болезную. И свечи ставили во множестве, что храмовые, восковые, что из жиру литые да с травами. От свечей в покоях сестрицыных дышать было вовсе невозможно. Тяжкий воздух, густой, что кисель.
Велимира и сама испариною покрылась.
Мамки плачут.
Няньки воют собачьим хором.
Сама ж сестрица возлежит на пяти перинах, схудевшая, бледная, что тать. И не узнать былое красавицы.
— Вон все подите, — велела она слабым голосом. — Вон…
И закашлялась, и кровью ее вывернуло на белые рубахи. Кинулись было няньки, чтобы утереть, да остановлены были.
— П-шли… — прохрипела сестрица. — Вон…
Тогда-то, пожалуй, и уразумела Велимира, что не притворяется сестрица, что вскорости отойдет. Испугалась? Еще нет. Разве что самую малость, ведь людям свойственно бояться смерти.
— Страшна стала? — тихо спросила Горислава. И сама себе ответствовала. — Страшна… за что они со мною так?
Из блеклого глаза — а прежде-то яркие были, что звездочки — слеза выкатилась.
— Подойди, — попросила сестрица, и Велимира не сумела отказать. Подошла, хоть и не гнулися ноги, а сама она похолодела. — Дай руку… не бойся… не заразное это.
Пальцы Гориславины желтыми сделались.
И глаза стали, что бурштыны.
Пахло от нее… дурно, что из горшка ночного.
— Немного мне осталось… слушай… глупа была… думала, что все-то ныне по-моему сладится, что… — она говорила, воздух ослабшими губами глотая. — Царицею стану… а она не желает с нами родниться… батюшка наш… сватал, когда слаба еще была царица… волчица за волчат стеною станет… а батюшке нашему… поглядишь, я помру, тебя сватать будет. Беги, Велимира. Беги!
Она закашлялась вновь и выгнулось ослабшее тело дугою. А кровь изо рта хлынула черная да с комками. И Велимира бросилась за няньками…
Той же ночью Горислава отошла.
Как она кричала!
Ее голос Велимира слышала в своей горнице, хоть и уши затыкала. А наутро батюшка почтил ее своим визитом. Он был мрачен и даже зол.
— Померла твоя сестрица, — сказал он и велел. — Встань… повернись. Тощевата… здоровая? Хотя о том не тебя спрашивать надобно… вечером…
И ушел.
А вечером явились целительницы, которые Велимиру раздели и долго крутили, щупали, заглядывали, кто в глаза, кто в рот. Зубы считали.
И старуха, к ним приставленная, кивала.
Мол, хорошо.
Унизительно.
— Хочешь быть царицею, — сказал батюшка, когда Велимира пожаловаться вздумала, — терпи.
— Не хочу.
— Дура!
— Горислава…
Батюшка скривился, будто прокисшего молока хлебанувши.
— Второй раз у нее не выйдет. Будешь тут жить. Девок к тебе приставим, чтоб глядели. Еду пробовать станут. Питье. Вещи твои…
— Я не хочу…
Не уберегут девки, это Велимира распрекрасно понимала. Если вздумается царице и от второй невесты избавиться, то найдет способ. Вон, вокруг сестрицы множество девок крутилось. И что? Ныне шептались холопки, будто бы слегли двое, и болезнь аккурат, что у Гориславы, и значит, отравы, какой бы ни была, и они попробовали. Да проявилась она не сразу.
— И не стану…
— Дура, — отец отвесил пощечину. — Твое дело — старших слушать. Ишь, возомнила… я сказал, что станешь царицей? Так оно и будет. И чтоб родила троих. Парней. Не вздумай дурить с девками, как матушка твоя… взял на свою голову.
Пьян был боярин, а потому и высказал все, что на сердце накипело.
Велимира услышала. И тогда-то, пожалуй, отошла ее любовь к отцу, тогда-то и поняла, что для него она — не дочь любимая, а товар, который бы спихнуть с выгодою…
На счастье ее не вышло со сватовством. Не давала царица согласия, но и не отказывала вовсе.
— Крутит, лиса старая… ничего, вот где она у нас будет, — батюшке полюбилось беседовать с дочерью. То ли хмель был тому виной — а боярин все чаще бывал скорее пьян, нежели трезв, то ли надеялся переубедить он упрямицу, но каждый вечер ныне звали Велимиру к столу.
И усаживалась она.
Слушала путаные отцовы речи.
Преисполнялась уверенности, что бежать надобно. Но куда? Как?
Из терема-то несложно выпорхнуть. А дальше что? Поймают. Возвернут. Запрут. И хорошо, если в тереме, а не в монастыре дальнем, молитвой заставив грехи несуществующие отмаливать.
А если и выйдет?
Как жить на воле, воли не видавши? Велимира не глупа была, понимала, что привыкла к клетке своей. А сумеет ли сама? Без нянек, без холопок, готовых любое ее желание немедля исполнить? Без денег отцовых? Без…
…роду и имени.
— Вот что, девка, — отчего-то отец упорно называл Велимиру или девкою, или дурою, а она терпела, памятуя про тяжкую руку и волю, в которой было вовсе ее сослать. — Учиться пойдешь.
Сказал он одного раза, и сердце обмерло.
— Царица не хочет? Пусть сынок ее восхочет, — он поднял тяжелую чашу и не удержал, выплеснул вино на скатерть, где и растеклось оно красною лужей. — Ты у меня видная. Задом покрутишь. Косой помашешь… что вы там еще делаете, чтоб мужикам голову задурить?
…обмерло и застучало с новой силой.
Неужто и вправду позволят?
Выйти.
Уйти.
— Решила царица из сыночка магика сделать, — отец пьяно срыгнул и лицо рукавом отер. А Велимира поразилась тому, до чего некрасив, отвратителен даже этот человек. Родство? Не ощущала она с ним родства. Любовь? Умерла она с Гориславою. Сгорела в костре погребальном.
Да пощечиною прах развеян был.
И удивительно лишь, по какому праву он, грузный и неопрятный, неряшливый, думает, будто бы вправе решать за Велимиру, как ей жить?
— Дар у тебя слабенький, но для начала хватит. Годик как-нибудь продержишься. А там — замуж и в царицы, — лицо его было красно, помято. И морщины делали его лишь более уродливым. Седые брови нависали над глазами, отчего глаза эти гляделись вовсе крошечными. В клочковатой, давно нечесанной бороде застряла кислая капуста. И было во всем отцовском обличье нечто невыносимо отвратительное.
Кабанье.
— Только гляди там, не дури, — отец погрозил кулаком. — А то я быстро вразумлю… за косу и…
— Как можно, батюшка…
…надежда вспыхнула ярким пламенем.
…Акадэмия. И если остаться, если задержаться… пусть дар слаб, но вдруг да хватит его, малого, чтобы магичкою стать? Над магичками нет власти.
И отец не посмеет тогда…
Надежда горела.
Костром.
Жаром опаляла.
Да… перегорала.
Дар? Не дар, искорка одна, и думать нечего, чтобы пламя из нее раздуть. Курс она выдержит. И второй, быть может, потянет. А вот третий, в учебники которого Велимира заглянула — точно нет. И что тогда? К батюшке возвращаться? Не простит он самоуправства. Мигом замуж выдаст и, наказать желая, жениха такого выберет, что лучше сразу в петлю.
Исполнить наказ?
И вновь же, не оставят в живых.
Как быть?
Слезы отгорели в глазах. Не может позволить себе боярыня Велимира слабости. Слишком многие смотрят. Слишком многие понимают все… слишком многие ждут, когда же сляжет она с неизвестною хворью. И ожидание это мучит.
Страх.
Живет. Растет. И никуда-то от него не деться. Каждый день Велимира себя слушает. Забьется сердце чуть — а она гадает, от волнения ли или же от отравы, которую дали. В жар ли кинет, в холод — а все мнится — вот она, начинается, болезнь.
И самой смешно.
И горько.
А еще он… без него непросто было, так ведь разбередил сердце девичье заледеневшее. Поманил любовью. Но обман все, призрак, как и прочее в жизни Велимириной. Разве таким любовь позволена? Нет. Бежать предлагал… куда им бежать?
Во всем царстве Росском не найдется местечка, чтобы такие беглецы укрылись.
Да и знает она цену обещаниям. Одной уже обещался, другой слово дать спешит, а женится все одно на третьей, как и положено. Мужчина ведь. Мужчины выгоду блюдут, это женщины все больше о сердце думают.
А она не думает.
Пытается. Днем так точно не думает, разве что на мгновенье-другое позволяет себе представить, как оно было бы, ежели б…
…батюшка никогда не благословит. И думать нечего. Он на поле ходил. Рубился… а она замуж… да и не зовут замуж, все это мечтания девичьи. Фантазии пустые.
Ночью и вовсе сил нет.
Горит душа.
И в голову дурное лезет… бросить все… пусть год или два… или даже месяц, но будет она счастлива. А дальше и вправду в петлю можно.
Или вот принять сонникового отвару.
Может, и не сильна Велимира даром, да в травах разбирается. Легкая смерть. Быстрая…
…я руку отдернула.
— Видела? — Велимира подалась вперед, и синие глаза полыхнули жадно.
— Видела.
И взгляд отвела.
Дар? Пусть так, да не желала я этакого дара. Что мне делать ныне?
— Хорошо, — боярыня протянула руку и коснулась моей ладони. — Я бы хотела рассказать кому… но некому. Эти не поймут… им все блажью почудится. Дурью… чего мне еще желать? Родовита. Богата… да и слов не найти. А теперь легче стало. Скажи, что мне делать?
— Жить.
Печальная была усмешка.
— Завтра ночь березовая… все в саду соберутся. Приходи, Зослава… тебя-то я рада буду видеть. Только тебя и рада.

Глава 16. О ночи березовой повествующая

К вечеру дождь унялся. И небо просветлело, пошло легкою проседью облаков. Солнце, скатившись до земли, утратило былое желтизны, набрякло красным нарядным колером. И значится, близка весна, вот-вот войдет в полную силушку, полыхнет теплом, пробудит спящие травы. И пустыри, на которых ныне лишь первоцветы проклюнулися, зарастут зеленью.
Я любила весну.
И глядя на солнце, почуяла, как отлегло от сердца, будто бы кто-то свыше пообещал, что все еще наладится. Да и мне ли быть в печали?
Жива.
Здорова.
При доме своем. При землях даже, хотя ж на этие земли, царицею жалованные, я и глазом-то не глянула, а сие неправильно, ибо за всяким хозяйствием уход нужен, дабы не захирело оно.
Чего еще? Бабка чтоб прежнею стала? Станет. Вот пообживется, пообвыкнется, и выйдет из нея вся дурь боярская.
Чтобы Арей… как-нибудь да сладится. Верю в него, и молюся, молитва вере не помеха.
Царевичи?
Даст Божиня, и у них все будет добре. Пусть даст. Не за себя прошу, я-то и так ныне сыром в масле, а что недруги — справлюсь. Мои-то беды — и не беды вовсе, так, огорчения. Пусть у них сойдутся пути-дорожки, пусть живы останутся, хватит уже горя, хватит черных бусин на рубахе Евстигнеевой, хватит и боли Еське, которую он за весельем своим прячет. И с братьев-двойнят. Воли бы Елисею… отчего-то мнится, не станет он волком-людожором. Пусть не станет, пусть ослабнет кольцо над сердцем, а волчья дикая натура покорится разуму человеческому.
Кирею свободы.
Не ему одному.
И остальным, чего прошено будет, пусть исполнится да во благо. Раз уж ныне день особый, женский, так неужто не услышит Божиня?
За прошением и дар надобен. Но что я подарить способная?
Ленту из косы?
Вытянула и пустила по ветру, а он, слабый, но духмяный, еще не цветами, но лишь предчувствием их, свободою, которою весна дразнит, вдруг окреп, потянул шелк из пальцев, выхватил, понес… куда? А хоть бы за край мира. Лети, лети, лента, подарком от чистого сердца. Завяжет ли тебя в косы зеленые молодая березка. Ива ли в гриву примерит, аль ручей возьмет игрушкою — не важно.
Все Божинею сотворено.
Все — мир ее. А значит, услышана будет и эта молитва моя.
— Зося, ты тут вечность торчать будешь? — Еська приплясывал от нетерпения. Ох, неспокойная душа, бедовая…
— Нет, я… все уже, — глянула на солнышко, которое к земле катилося.
Отвернулась.
— Тогда шевелись, а то все веселье пропустим…
И как я позволила уговорить себя? Нет, Еська, конечно, языкастый, словесами оплетет-окрутит, но вот…
— Не печалься, Зослава, — он, верно, почуяв мои сомнения, под рученьку подхватил. — Весело будет!
Ему — быть может, а вот мне… как бы этое веселие боком не вышло.
Нет, конечно, и в Барсуках парни девок стерегли под банею, полохали, шутки шутковали, гаданиям мешали, норовили, что венок стянуть, что ветки березовые, размалеванные да разряженные. А одного году, помнится, и вовсе лент девичьих набрали да повязали на роги старостиному козлу.
Дескать, вот жених завидный.
Выбирайте, кому надобен.
Визгу-то было!
Я не ведаю, чего Еська измыслил, но чуется, что козлу нашему до него далеконько будет.
— Зосенька, рыбонька моя ласковая… заинька серая недолинявшая, — он меня под локоточек ухватил. — Поверь, ныне действую не собственной дури ради, но исключительно во благо общественное!
Идет, говорит и меня за собою волочет, а я и бреду, что телушка на привязи.
— И с затеи нашей, если все выйдет правильно, всем превеликая польза выйдет!
Ох, сомневаюся…
— Еська…
— Да никто не пострадает! — он прижал руку к груди.
А вырядился-то.
Рубаха черная.
Портки черные.
Сапоги черные. И платок черный же на голову повязал да плотненько, ни одной рыжей вихры из-под того платка и не выглядывает.
— Разве что морально. Но моральные страдания душу возвышают. Так наш жрец молвил… третий, вроде… не помню имени. Очень набожным человеком был. Великих моральных достоинств. Которые, впрочем, не помешали ему Ельку отравить… тот тоже набожным был. Все молился, молился… а одного дня после молитвы и слег с горячкою. Сперва думали, может, застудился где. Сквознячком в храме протянуло или еще какая напасть приключилась… но дядька наш сразу докумекал, что дело непростое. Сунул жрец Ельке книгу про жития святых. Редкостную какую-то. Там еще про чудеса, помнится, было. И про чудодеев… вот только чернилами та книга писана была отравленными. Елька у нас палец слюнявил, когда странички перелистывал. Уж ругали его, ругали за это, а что ему… зачитается и сам за собою не видит. Вот и нализался отравы… долго отходил. А жреца этого дядька велел на костре спалить. Как великомученика. Тот тоже все кричал, что за веру радел, за справедливость. Мол, негоже ублюдку на царском троне восседать… в общем, о чем это я, Зослава? О том, что святость от дури никого еще не уберегала. А дурь от святости — так и вполне…
Так он меня и притащил.
Не к общежитию, к саду заветному.
Оно и понятно, завсегда девки собирались опричь дому. Бабка сказывала, что в ее времена и вовсе далеко уходили, в лес ближний аль к речке.
Речек в Акадэмии нема.
Пруд местный навряд ли сгодится, а вот сад местный лесу — самая она замена.
— На вот, — Еська сунул в руку монетку свою. — Как время придет, так и сожми крепонько. И Зося, вот клянусь силой своей, что надо это! И чем больше шуму будет, там оно лучше. Я тебе после все расскажу.
— А сейчас?
— Извини, но актерствовать ты не горазда. А потому… дерзай, Зося, и тебе покорятся новые высоты! — возвестил Еська и в спину подпихнул. — И шевелись, шевелись, ночь, небось, не бесконечная…
В саду стояла темень кромешная.
Ох…
И куда податься? Дорожки и тое не вижу.
Сердце колотится, и чую себя татем, в чужую хату забравшимся. Но иду… бреду… над головою ветви скрипят. Упрекают: мол, нехорошо, Зослава. Пусть и не любят тебя боярыни, да и ты к ним сердечного расположения не чуешь, а все одно нынешнею ночью — сестры вы, все дочери Божинины. И потому негодное ты дело задумала.
Где это видано, чтоб в Березовую ночь девка парню поверила?
Костер я увидела издали. Желтое пятно, на которое весенними ранними мотыльками слетались снежные хлопья. Вот уж и вправду, Морана сестрицу с праздником поздравить спешит.
— И долго еще? — раздраженный голос боярыни Бориславы слышен был издалека. — Я скоро околею.
— Не нравится — иди, — это ответствовала Велимира. — Никто тебя силой не держит.
Чего ей Борислава ответила — я не расслышала.
— Холодно… — пожаловался кто-то.
— Сейчас согреемся…
Чем ближе я подходила, тем ярче разгорался костер.
Сложили его посеред большой поляны, каменьями круглыми окружив. И собрались тут… нет, не все, но многие. Узнала я и боярыню Твердыню, и Разуму, и прочих, с кем случалось встречаться в общежитии.
— Доброй ночи вам, сестры, — сказала я и поклонилась, как то положено.
— Доброй ночи… — нестройным хором отозвались боярыни, и лишь Борислава буркнула в сторону:
— И чего она приперлась? Не звали…
— Доброй ночи и тебе, сестра, — Велимира выступила из круга и протянула руки.
Ныне облачена она была в рубаху из небеленого полотна, расшитую по горловине мелким бисером. На ногах — простые сапожки. На плечах — шуба волчья.
Волосы темною волною на плечах.
И венцом — венок из тонких березовых веток.
— Проходи к огню… — она взяла меня за руки, и боярыни расступились, кривясь недовольно. Не по нраву им было, что я в круг вошла. Да не посмели отказать. — Испей…
Она поднесла мне чашу с молоком, щедро медом приправленным.
И крюху хлебную подала.
— А у нас в садочке… как у нас в садочке… — тоненьким голоском завела песню Русана, и девки подхватили. Голоса их сплетались, вились, что ленты в косе.
Первою в круг на хоровод ступила Велимира, и не нашлось никого, кто б хоть слово сказал. Ступила и взмахнула руками, сыпанула в костер сушеных трав.
Крутанулась.
Присела.
И вновь же руки к огню потянула, и пламя поднялося. Опалило широкие рукава рубахи. Этак, гляди, и в белые пальцы вцепится. Охнули боярыни, но Велимира лишь засмеялась.
Она танцевала.
Я в жизни не видела, чтоб так танцевали. В Барсуках-то что? Девки огню кланялися, да с опаскою, ведали, что за поклон он и отплатить может по-всякому… вон, Саромуха годочков пять тому, когда еще в девках ходила, решила удаль показать, едва ль не в самый костер скокнула, так на всю жизню шрамы на руках осталися.
А Велимира…
Не думала она об огне.
И о шрамах.
Ни о чем не думала, кроме того, что нынешнею ночью она взаправду свободна.
И полетели на землю чоботы, хрустнул ледок под босою ножкой, крохотною, будто у дитяти. Зашипело пламя, сыпануло искрой, вышивая на рубахе свои узоры.
— Ну же, смелей! — Велимира остановилась на мгновенье, чтобы глянуть на девок. — Или кровь у вас и вправду рыбья? Чего пришли? Пляшите!
И рубаху стянула.
Баила бабка, что в прежние далекие времена только так и плясали бабы, что для Божини, что для землицы, каковая есть мать. А мать наготы детское не чурается.
Это уж после люди правила выдумали.
Стыд.
Не было стыда. Блеснул и сгорел. И сама я скинула ботинки, ступила на ледяную землю, подивившись, что не холодно ничуть. Волосы расплела. Рубаху стянула.
— Это… несколько слишком, — заметила Борислава, в темень отступая. — А если кто увидит?
Велимира лишь рассмеялась.
Шальной хмель, ночью даренный, в крови ее кипел. И я сама слышала далекий зов, то ли земли, то ли неба…
Пляши, Зослава.
Отдай долг силы дареной. Поделись с землицею…
— …ехал молодец, удалой купец…
…ноги сами несут к огню. Бояться? Не причинит мне огонь вреда. Не нынешней ночью. Слышу… слышу, как грохочет в небе гром. Несется железная цмокова колесница, запряженная троицей огненных быков. Свистит хлыст, высекая молнии.
И крепко держат цмоковы руки поводья.
Сам он хорош.
Пригож.
Волос золотой, борода — серебряная.
Глаза — черные, из камня-агату вырезанные. Облачен в платье грозовое. И сердит: вновь сбежала невеста его. Не пожелала остаться в доме цмоковом, пусть и открыл ей всю дюжина дюжин палат.
Пусть сыпал ей злато под ноги.
Укрывал соболями.
Украшал каменьями… а она ушла. И Божиня-сестрица беглянку укрыла.
Слышу, как вздыхает земля, и сотни сотен трав, дремавшие до того дня, просыпаются. Время их наступает. Прорастут. Выплетут зеленые ковры.
И дадут деве беглой новую жизнь.
Красив цмок.
Да куда ему до любого? Пусть не богат тот и не знатен, и нет у него ни крыльев медных, ни быков огненных, ни палат самоцветных… нет и не надобно.
Хватит дудки звонкой.
И дома, что над ручьем для нее поставлен был.
Хватит улыбки и счастливого возгласа:
— Ты вернулась…
Слышу… все слышу… и пою… про купца, что девку похитил да бросил… про любовь несчастную… про счастливую… ступаю по угольям, делюсь с землею силой, и надобно остановиться, пока вовсе не обессилею.
А не могу.
Горько мне.
Догонит девку цмок. Не спрятаться ей, бестолковой, как ни пытайся. Да в глаза глянет и отступится. Насильно мил не будешь. Даст он ей золотое обручье, серебряный гребень и медное сердце с трещиною, глядишь, у нее и болеть перестанет.
А она, дары приняв, к милому кинется.
…заплетала мне матушка косы… ох лентами да золотыми…
Хор девичий слаженно выводил слова старое песни.
…украшала, да украшала… лентами золотыми, лентами шелковыми…
И слезы на глазах.
Жаль цмока.
И девку, что счастия искала, да как вышла к дому своему, то и увидела, что в доме этом есть уже хозяйка…
…выбирала матушка платье мне…
Я остановилась.
Сразу.
И села на землю, с которой пробивалась теплая молодая зелень. Провела по ней ладонью… надо же. А я только слышала о таком. Рядом опустилась на колени Велимира. И засмеялась тихонечко.
— Правда ли, — спросила шепотом, — что нынешней ночью Божиня исполнит, чего попросишь?
— Так говорят.
Трава пахла… травой и пахла. Лугом молодым, на котором еще не развернулись цветастые ковры. Землею распаренною, ленивою. Водой — самую малость, крыницей студеною, каменным ложем ее.
— Только… желание не должно быть злым.
Зла и без того в мире довольно.
— …выводила матушка меня в круг… выводила…
— Поют, — Велимира перебирала травинки. — Красиво… а у меня голоса нет. Наверное, ты думаешь, что я вовсе… бесстыжая… мне нянька моя сказывала, что когда-то только так… что в наготе нет стыда, а танец, который от сердца, силу пробуждает. Сила к силе тянется… и силы бы просить. Только не получится, чтобы от сердца. А ведь только так надо, чтобы от сердца… оно же иного желает. Но исполнится если желание, что со мною будет?
Что могла я ответить?
Не знаю.
Велимира — что птица в силках. И бьется, норовит крыла расправить, но не позволят ей взлететь. Опутают, окрутят… а если и позволят, недолго полет продлится.
Нет, о том не желаю думать.
…в низенькой светелке огонек горит.
Молодая пряха у окна сидит.
Велимира сорвала травинку, поднесла к губам, дунула.
— Лети-лети… что суждено, того не миновать… а я хочу быть счастливой. Просто быть…
И вновь я промолчала.
Так и сидели.
Глядели на огонь.
На боярынь, хоровод водивших, и Борислава первою ступала, павою шла. Красива она была, статна и высока, и рубаха-то, пусть и шита просто, да из тонкого полотна, по горлу и рукавам цветами бисерными изукрашена…
— Завтра шептаться станут, что я вовсе обезумела, — Велимира потянулась, подняла старую шубу, закуталась по самые глаза. — Пересказывать… передумывать.
— Не посмеют.
Что бы ни творилось нынешней ночью, все тайною укрыто. Девки промеж собой о том и словом перемолвится не смели, страшась разгневать Божиню.
А ну как не исполнит желание?
Аль исполнит, но вывернет так, что исполнившись, воля хуже неволи станет.
— Посмеют, — Велимира подобрала волосы, скрутила кое-как да за спину закинула. — Для них это все лишено смысла. Игра, не более того… сейчас походят и гадать станут. А чего гадать, когда за каждою судьба выплетена? Хотя все мечтают переломить. Но никто не смеет. И я не смею… трусливая.
…молода, красива, карие глаза. По плечам развита русая коса…
Песня текла.
Время шло.
И вспомнился вдруг Еська с его монеткою… и как быть?

…костер почти догорел. Крупные угли налились краснотой, шмыгали меж ними огненные ящерки, и звучал, почитай, над самым ухом голос Бориславы.
— …и велел батюшка зеркало не трогать. Послушны были дочери, но подбила их бабка-шептуха в Березовую ночь погадать. Мол, одним только глазочком на суженого глянут. Неужто не любопытно им?
Кто-то вздохнул.
Близилось утро.
Солнце еще не скоро подымется, да и птахи молчали, но я всею сутью своей чуяла, что недолго ночи осталось. Сидела, сжимала в руке монетку и не находила в себе смелости Еську кликнуть.
Борислава ж наклонилась ниже.
— И вот ночью отправился батюшка почивать, а старуха-то девок и подняла. Дала им свечи восковые и ключ от комнаты, в коей зеркало сокрыто было. Две-то сестрицы скоренько побегли, а третья, самая младшенькая забоялась. А ну как доведается батюшка? Скор он был на расправу. Суров…
Охнул кто-то.
Ахнул.
А я лишь усмехнулася: слышала я эту гишторию, правда, в Барсуках не зеркало было, а заговоренный гребень, который старуха сестрицам подкинула, мол, которая им сумеет волосья расчесать, той и замуж идти за молодого да богатого.
— …и так она сказала: вы, мол, ступайте, а уж я вас догоню. Сестрицы и поспешили. Каждой было охота поскорей в зеркало заветное глянуть. Старуха-то, знай, шепчет: глядеть надо и сказывать, какого жениха хочешь. Зеркало непростое. Хоть черного, хоть белого, хоть рудого в подпалинах, а сыщет и приведет к порогу с дарами богатыми…
Сказывала Борислава красиво, я и сама заслушалась бы.
Да монетка мешала.
Еська ждет… ждет ли? Может, притомился, ушел домой… и выходит, что подвела я его?
— …и вот глянула старшая сестрица в зеркало. А оно черным-черно, свечи и те не отражаются, — голос Бориславы сделался тих, и девки поневоле наклонялися, жались друг к другу, дышать и то боялися. — И ничего-то там нету… а старушка и шепчет: ближе подойди…
Я решилась и стиснула монетку.
Крутанула, как велено.
Ничего не случилося.
— …глянула средняя сестрица. Тож чернота… и старушка говорит: подойди, девка, поближе… и свечечку заговоренную в руку сунула. Девка и подошла. А из зеркала…
Борислава смолкла.
И в тишине слышно стало, как кто-то пискнул, что мыша придавленная.
— …рука черная высунулася. И хвать ее за косу!
Взвизгнули девки.
Охнули.
— …в зеркало и утянуло, как старшую. Младшенькая-то и идти не желала, да боязно ей стало одной. Мерещится, будто шелестит что-то. Половицы в доме скрипят. Аккурат как идет кто-то.
— Мамочки…
— Идет-бредет. Остановится. Вздохнет горестно. После и вовсе заплачет дитем малым. Крикнула она сестрицам, да в ответ тишина. Крикнула вновь, и только смех донесся старушечий. И так испугалась девка, что опрометью кинулась прочь. Летела, под собой ног не чуя… и вылетела, выскочила в комнату с зеркалом. Глядь! А дверь-то за нею и закрылась!
— Ой…
Борислава обвела девок тяжким взглядом.
И шубейку поправила.
— А в комнате той свечи белые горят, но все одно темно. Нет ни сестриц ее, ни старухи, только зеркало стоит черным-черно. А в зеркале том будто шевелится что-то. Пригляделась она. Тень? Не тень. Будто кто-то идет навстречу…
Кто-то охнул.
Кто-то за сердце схватился. А я монетку в карман убрала.
— …тут-то и вспомнила она, что старуха про женихов сказывала… глядит и глаз отвесть не может. А он все ближе и ближе. Ближе и ближе.
Голос Бориславин сделался громким и глухим.
Ажно у меня мурашки по спине побегли. Иль от холода это, а не со страху?
— Вот уже совсем он близок. И видит девка, что страшен жених, будто смертных грех! На один глаз кривой, на другой — косой. На обе ноги хром, а руки и вовсе вывернуты. Горбат да космат… хотела бежать, но ноженьки не понесли.
— Божиня милосердная…
— Занемела вся, ни рукою шелохнуть не способная, ни ногою… ни слова сказать… а жених-то уже из зеркала выбрался… идет, хромает, переваливается. Несет от него козлиным духом… девка уже почитай и сомлела. А жених ее обнял и как скажет…
— Ты моя навеки! — прогудело вдруг над поляною.
И выскочил к костру…
Человек — не человек. Зверь — не зверь. Тварь невиданная, неведомая.
Высок. Рогат. Горбат. На обе ноги хром. А руки растопырились, одна другой короче.
Космат.
Глаза желтизною блещут.
Вонюч. И вправду козлом несет и крепко так. И растопыренными своими руками хвать девку, которая поближе оказалася.
— Моя…
Ой, что стало! От визгу не то, что чудище неведомое, я оглохла. Девки в крик. Вой. Борислава юбки подхватила и бегом… костер стоптали, благо, друг друга не подавили. А тая, которую чудище схватило, и вовсе сомлела…
Слева вдруг заухало.
Справа заскрипело.
Сверху громыхнуло да с переливами. Плеснуло зеленью, алым тревожным…
Я ажно сама присела… тварь же, крутанувшись на остатках костра — вот ни понимания, ни уважения у нея к древним обычаям — девку выпустила. И ко мне кривые рученьки потянула. Заблеяла, замычала, затрясла головою и промолвила дурным голосом:
— Пойдешь за меня, Зослава?
— Шишь тебе, — ответствовала я. Чай, не купеческая дочь, чтоб в зеркале заклятом сгинуть. Тварюка ж рассмеялась блеющим голосом и пальцем погрозила:
— Что, нехорош жених?
— Хорош. Да уж иные имеются…
— Так много — не мало, будет из кого выбрать, — тварюка подбоченилася и тряхнула рогатою козлиной головой. — Поцелуй меня… и обернуся я молодцем пригожим…
И ко мне сунулася.
Не знаю.
Может, конечно, и обернется… помнила я бабкину сказку про жабу, которую молодец поцеловал, а она и стала раскрасавицею. Только как-то вот не верилося мне, что он добровольне жабу целовать полез. А если и полез, то, знать, жаба ему и мила была. Глядишь, с нею б и сложилося б. С девкою ж как оно стало — неведомо… но не про тое я.
Кулаком промеж рогов стукнула легонько и велела:
— Не балуй!
Тварюка и охнула, села наземь и промолвила Еськиным голосом:
— Ну… Зослава! Нет у тебя чувства юмора…
Отряхнулся он, и сползла иллюзия.
— Этак и череп проломить недолго! — пожаловался Еська, лоб потирая.
— Сам виноват.
Вот ведала ж, что ничего хорошего он не придумает. А тепериче и убедилася. Испоганил ночь… ладно, не всю ночь, уже за то спасибо.
— Ага… виноват… сведешь в могилу и не заплачешь, — Еська протянул руку. — Встать помоги… скоро явятся.
— Что здесь происходит?! — ледяной голос Люцианы Береславовны заставил Еську вскочить.
— А и вправду, что здесь происходит?! — он спешно одернул черную рубаху, и платок, на левое ухо съехавший, снял.
Люциана Береславовна смерила Еську ледяным взглядом.
— Что он здесь делает?
А спросила отчегой-то у меня.
— Гулял я, — Еська потупился и носочком землю сковырнул. — Вот, знаете, не спалось… мучит душу… неизведанное.
И в глаза глядит.
— Может, любовь, а может, газы… пироги ныне с капустой были. Вкусные — страсть. Вот и не устоял я… ныне же пучить стало…
— Прекратите!
— Так вот, гуляю, значит. Дышу воздухом свежим… ну как свежим, сами понимаете, капуста — это серьезно.
Люциана Береславовна прямо заледенела.
— И выхожу, значит, к саду, — Еська глядел под ноги и мял платок. — Оно, конечно, далековато, да задумался… и ночь хорошая. Звезды. Тишина… и тут, слышу, кричат… я и ринулся на помощь. Я ж благородный человек…
— Хватит! — оборвала Люциана Береславовна, поднимая воротник шубы. — Идите за мной.
— Куда?
— Какая разница?! — в ледяном голосе ее проскользнули нервические ноты.
— Не скажите… при всем моем глобальном к вам уважении, а оно велико, что царство Росское, — Еська платок на голову натянул. — Но вот просто так взять и пойти… куда-нибудь… а вдруг вы меня обманом и властью своей завлечете?
— Куда?!
— В тихое темное место. И там станете глумиться…
Я прижала ладони к щекам. Да что он говорит! Как такая блажь дикая вовсе ему в голову пришла! Люциана Береславовна рот открыла.
И закрыла, не ведая, верно, что ответить.
— Я юноша молодой. Неискушенный…
…выгонят.
…или на конюшни отправят, да не на пару седмиц, а до конца учебы, если не дальше.
— …вы женщина видная… что с моей репутацией станется? Будут говорить…
— Молчать!
— Молчу, — Еська потупился. — Я понимаю… вам непросто… в ваши-то годы… вы не обижайтесь, Люциана Береславовна…
…до конюшен он не доживет.
…она его прямо тут схоронит. А я скажу, что так и было.
— …вы женщина, несомненно, красивая. Видная. Но все ж я предпочел бы кого помоложе… своего возраста, так сказать…
Она щелкнула пальцами, и Еська замер, вытянулся, а глаза остекленели. Люциана Береславовна хлопнула в ладоши.
— Не знаю, что он задумал, — она обращалась ко мне, — но, надеюсь, вы понимаете, что данная выходка не может остаться без последствий?
Понимаю.
Ничего не понимаю.

Глава 17. О разговорах подслушанных

— Ой, Люциана, ты как всегда преувеличиваешь, — по-девичьи звонкий голосок Марьяны Ивановны доносился из-за двери.
Дверь была приоткрыта, и будь я посмелей, сумела б заглянуть в щелочку. Однако вид обездвиженного Еськи, коего попросту к стеночке прислонили да велели приглядывать, чтоб не громыхнулся, всякое любопытствие на корню изводил.
Не убила, и все ладно…
Отживет.
Наверное.
Ныне Еська был бел, что статуя, да статуей и гляделся, разве что в человеческие одежи для потехи ряженною. На него вон и муха сонная весенняя села, поползла по лбу.
— Мальчик, конечно, несколько… невоспитан…
— Недопорот.
— Из того, что я слышала, пороли его знатно, да не всякую дурь розгою вывести можно, — миролюбиво заметила Марьяна Ивановна. — Присядь. Успокойся… не думаю, что имеет смысл дергать Фрола. Он и так которую ночь не спит.
— Неужели?
Нынешняя беседа не для моих ушей предназначалася, но я ж не нарочно. Кто виноватый, что двери тут такие? Не закрываются плотне? И коль не хотели, чтоб слухали их, могли б пологу поставить.
— Со всеми этими событиями… Мишенька во дворце днюет и ночует…
Что-то звякнуло.
— Чайку испробуешь? Или побоишься из моих рук брать?
— Не побоюсь.
— А зря, — Марьяна Ивановна засмеялась, и смех ее был, что старого ведра дребезжание, когда оно, на оглоблю зацепленное, по телеге стучит. Звонко навроде, а неприятственно. — Мы ж обе знаем, на что способные… но не бледней. Ночь-то сегодня особенная. Сестра сестре не навредит. Я чту Божинины заветы. И ты, думаю… присядь вот. Что делать станешь?
— На конюшни отправлю.
— Я не про мальчишку…
Еськин левый глаз дернулся. И муха поспешно поднялась со лба, сделала круг над головой и вновь села на самый кончик носу.
Еська на нее покосился.
А я не шелохнулась.
Сам виноватый. Пущай терпит. Небось, вред от мухи невелик. А что нос зудит, так то ему заместо конюшен.
— Хотя конюшни пусть будут… для порядку… тебе с медом или с вареньем? Пробуй. Из черной смородины. Я к ней немного брусники добавляю. И каплю меду, но исключительно липового. Тогда ароматно выходит…
— Что во дворце?
— А то ты не знаешь…
— Не знаю. Я там нежеланная гостья… все плохо, да?
— Нехорошо…
Я слышала, как полилась водица, небось, разливала Марьяна Ивановна чай. Скрипнул стул. Зашелестело.
— Может, и не дотянет до лета… Мишенька старается, конечно… не один он старается. Ты ему скажи, если меня не слушает. Нечего там делать, найдется кому присмотреть… все боится, что без него отойдет… а оно бы и к лучшему.
— Не сейчас.
Еськин другой глаз дернулся. Ресницы дрогнули. И муха спешно сползла с носа на губу верхнюю. Замерла, подняла слюдяные крыльца, потерла…
— Надо, чтобы он до лета дотянул…
— Не уверена, не уверена… — Марьяна Ивановна вздохнула. — Собаке собачья…
— Тише…
— Можно подумать, тебе есть за что его любить.
Муха самозабвенно чистила крыльца, а Еська только и способен был, что глаза пучить.
— Не за что, — нехотя признала Люциана Береславовна. — Но эти разговоры… что с Фролом.
— Еще волнуешься? А я уж думала, что разошлись ваши дороженьки… разбежались…
— Благодаря вам, Марьяна Ивановна.
— Не без того, — смешок заставил муху переползти на Еськину щеку.
— И вам не совестно?
— А тебе, моя дорогая, не совестно было парню голову дурить? Сколько лет он за тобою бегал собачонкою. Ты ж все ответу не давала, морочила… мол, вот еще годик… стану магичкою…
— И стала бы… стала ведь!
— Стала. Оно сразу понятно было, что станешь… только в тот год, помнится, ты не только Фролу надежду дала.
Муха медленно поползла вверх по щеке, добралась до глаза.
Тут-то я и отогнала.
Ползать — пусть ползает, но в глаза гадить неможно. А то еще черви опосля заведутся.
— Что, здраво перспективы оценила? Поняла, что не выйдет из тебя великой… так, средненькая… умненькая, умелая, но силой обделенная? И сколь ни бейся, а выше головы не прыгнешь.
— Зачем вы…
— Затем, что слишком долго ты во всем меня винила. Мол, рассказала я Фролу… а с чего мне молчать было? Не скажу, что Фрол мне вместо сына стал, но… он мне всегда был симпатичен. Если хочешь, чувствовалось родство. Я ведь тоже звания простого, и всего, что имею, сама добилась. А ты у нас кровью благородной, предками своими любила в глаза ткнуть…
— Поэтому?
— Нет, Люциана, не поэтому… ты чаек пей, духмяный… и вареньице попробуй. Сама-то кухарить не пробовала? Нет? А как-нибудь… не для нужды, души ради, а то все зелья, зелья… не завидую я тебе. Нечему. Всю жизнь несчастная и такою помрешь… рассказала я, что видела, потому как Фрола пожалела…
— А он в этой жалости нуждался? — почти выкрикнула Люциана.
А мне подумалось, что, когда они с Марьяною Ивановной вспомнят про меня да Еську, хорошо б очутиться где-нибудь далече.
— Не знаю. Может, и нет… а может…
Тишина.
Только давешняя муха жужжит, над Еськиною головой кружась.
— Я тебя не виню. Ты девка молодая… горделивая… а он кем был? Студиозус вчерашний. Ни кола, ни двора, одни перспективы, да только когда из тех перспектив чего толкового выйдет? Сколько лет ждать пришлось бы? Пять? Десять? А ты не готовая была… а тот, другой? Кем он был?
— Не было.
— Ровня, небось? — Марьяна Ивановна будто и не услышала. — И богат, и знатен… что ж замуж-то не взял?
— Не ваше дело!
— Не мое… только… ты ж тогда исчезла, Люциана. Сгинула. И сколько лет о тебе не слуху, ни духу? А подумала, каково Фролу было? И то, он узнал про жениха твоего… а когда б не знал? У тебя б самой, небось, не хватило бы смелости признаться? Что молчишь? Глаза отводишь?
— Не надо о том, — почти взмолилась Люциана Береславовна. — Все ошибаются.
— Верно… все ошибаются. Только умные на ошибках учатся, а дуракам… дураков Божиня бережет. Ты девка неглупая, и мне по-хорошему жаль, что у вас не сложилось. Но успокойся уже. Не вернешь прошлого…
— Все не так было…
— А как, Люциана? Если не так, то поди, расскажи…
— Не могу! Божини ради… не могу… — в голосе этом такая мука была, что у меня под сердцем закололо. — Если б моя воля… я бы… а не вышло… не позволено… забудьте. И Фрол… думаете, я не понимаю, что он обо мне… Архип… я и его потеряла. А ведь братом… родным братьям на меня плевать… отдали, что разменяли… и некому было… не важно. Просто забудьте. И правы, я научилась жить. Как смогла, так и научилась. Хватит бередить.
Еська носом шмыгнул.
И мизинчиком пошевелил.
Отходит, значится. И хорошо, глядишь, вовсе попустит чародейство.
— Что вы так смотрите? Не вам меня судить. Я ведь тоже про вас кое-что знаю… и Фролу, думаю, интересно было бы… не верите? Правнук ваш… помнится, славный мальчик… вы успели его спрятать?
— У меня…
— Нет правнуков. Конечно. Но вы ведь успели… и сколько ему? Думаю, столько же, сколько и этим мальчишкам? Где он, Марьяна?
— Замолчи!
— Ну, вы же позволяете себе копаться в моих тайнах, так отчего бы мне не заглянуть в ваши? Он ведь тоже имеет право… точнее, при определенных условиях он будет иметь право…
— Хватит, Люциана, я поняла. Хватит… ныне особая ночь. Пей чаек… пей и поплачь. Иногда нам ничего иного не остается…
— А вы…
— И я плакала. Все плачут. В слезах нет стыда, а гордость сердце душит. Этак и задушить способна. Так что, плачь Люциана… отпусти боль… и забудь. Обо всем, что было, забудь…
Дверь беззвучно открылась, всего-то на мгновенье, но хватило, чтоб я увидала, что Люциану Береславовну, склонившуюся над столом, закрывшую лицо руками, что Марьяну Ивановну, которая ласково гладила боярыню по голове.
И также беззвучно дверь и закрылась.
Мелькнуло в стене лицо Хозяина. Вот кому, стало быть, надобно спасибо сказать за разговор нынешний. Только вот не разумею я, что услышала.
Но чую — важное.
Сидели мы еще долго. Точней, сидела я, а Еська так и простоял в углу, хотя и отпускало его, но потихонечку, то палец дернется, то рука… одного разу и ухо, что вовсе было дивно. А когда колени подломилися и Еська падать начал, то я успела подхватить, уложила на лавку.
— Бестолковый ты, — сказала и по вихрам рыжим погладила. Он только глаза закрыл да усмехнулся кривовато. А может, не усмехался, муху гонял, каковая к нему любовью воспылала, не иначе.
Признаюсь, так и придремали.
Я так точно.
— Ты поглянь, Люциана, спят… — голосок Марьяны Ивановны раздался над самой головой, и я подскочила, едва Еську на пол не скинувши. — И такие… мирные…
— Спящий студиозус для окружающих безопасен.
Люциана Береславовна была… прежнею.
Высока.
Статна.
Холодна, что сама Морана в зимнем обличье своем. И простое платье нисколько не умаляло сталой ее красоты. А небось, в прежние-то времена боярыня была чудо до чего хороша.
— Что скажете в свое оправдание? — поинтересовалась Марьяна Ивановна и пальчиками щелкнула.
Тут-то Еську и отпустило.
Скрутился он.
Сполз с лавки и застонал.
— Чтоб я… когда-нибудь еще…
— Видишь, Люциана, мальчик раскаивается… глубоко раскаивается. Верно?
Еська поспешно закивал. Он стоял на четвереньках, а сил подняться не имел.
— Это мышечный спазм, Зослава, — Марьяна Ивановна на Еську глядела с умилением, будто бы не корчило его болью. — Обычное явление после длительного стазиса. Крайне неприятно, хотя в целом для организма безопасно. Мышцы размять надо. Справишься?
— Да.
Я Еську хотела поднять, но он замычал и головою качнул.
— Вот и хорошо… умница… а вы, молодой человек, в следующий раз за языком следите. А то ж этак ненароком и без него остаться можно… Зосенька, как ходить сможет, снеси его в общежитие. И с завтрашнего дня жду вас обоих. На конюшне молодой человек бывал, а вот среди целителей… тоже работы хватает.
Еська прикрыл глаза.
Верно, конюшня ему была роднее.

Глава 18. Воровская

Еськины руки были что деревянные, такие — поди разомни. И больно ему было, но терпел, стиснувши зубы. Я ж болей не имела сил молчать.
— Что ты творишь? Она ж тебя со свету сживет…
— Всех… не сживет, — сквозь зубы простонал он. — Как-нибудь… подарю… цветы… бабы любят…
Я отвесила легкую затрещину.
Не хватало еще, чтоб он к Люциане с букетами сунулся, точно прикопает где-нибудь в садочке, а цветы егоные поверху высадит, могилку прикрываючи.
— Ты… давай… времени немного… у Марьяны пара одна… надо успеть, — он со стоном поднялся с четверенек на колени, вцепился в край лавки.
— Что успеть?
И тут я заподозрила неладное.
— Обыскать кабинет, — Еська поднялся и руки вытянул, сжал кулаки. Разжал. Пошевелил пальцами. — Монетку дай?
— А по шее тебе не дать?
Он же ж не всерьез! Он же ж не полезет в Марьянину кабинету! Там и дверь заперта, небось… и не только на ключ!
— По шее ты мне дашь, если захочешь, но позже. Сперва дело. Ох ты… на такое я не рассчитывал… но, надеюсь, и вправду скоро отойдет, — Еська крутанул головой, потянулся и так, что косточки затрещали. — Напомни потом как-нибудь, что нельзя злить магичек… а муху, между прочим, могла бы и прогнать.
— Ты…
— Монетку, Зося, мне пальцы размять надо. И не смотри. Не для того я здоровьем жертвовал, чтобы с пустыми руками уйти… или думаешь, мне весело было дракона пинать? Нет, весело, конечно, но драконы — твари злопамятные, а жизнь у меня одна. И я ее ценю… так что…
— Стой! — я не позволю и ныне меня заболтать. — Ты чего творить удумал?
— Зося, — Еська хлопнул меня по плечу. — Я понимаю, что ты у нас девица благоразумная. И благообразная. И вовсе далекая от преступной жизни, но… то, что происходит вокруг, ни в какие рамки не вписывается. Мы просто не можем позволить себе бездействие. А любые действия, увы, в той или иной мере незаконны… и да, я собираюсь влезть в кабинет Марьяны. Лучше бы, конечно, Люциана нас в свой потащила, но… что есть, за то и спасибо… монету!
И я протянула ему монету.
Не откроет.
Дверь-то на замок заперта.
И зачарована.
И Хозяин тут мне не станет помогать, добре, если вовсе промолчит, нас не выдаст…
— Хорошо, — Еська прокатил монету по пальцам правой руки и на левую перекинул. — Слегка подвижность утрачена, но это ерунда… в общем, действуем так. Ты сейчас идешь к той двери, — он указал на дверцу, которая из комнатушки на лестницу выводила, — и слушаешь. Если вдруг услышишь, что идет кто-то, то свистишь… только тихо. Свистеть умеешь?
— Умею.
— Вот и замечательно. А я быстренько смотрю, что интересного Марьяна Ивановна наша прячет…
— А ты…
— Зосенька, сестричка моя названая, — Еська меня приобнял и в щеку поцеловал, — ты ж помнишь, кто я? Неужто, думаешь, не учили захоронки искать? Да первым делом… так что не волнуйся…
Ой, и зря он про этое сказал… как не волноваться-то?
Стала в дверях…
Стою…
А ежель поймают? Позору не оберусь… воровать полезла… и ладно, что с того, если мне ничегошеньки не надобно? Кто тому поверит?
И почему я вовсе стою?
Надо было Еську за шкирку схватить.
Уволочь.
И уже в общежитии вразумить… а я…
Стою.
Слухаю.
Тишина… муха гудит, ползет по стеночке. Стеночка-то беленая да синими цветами расписана. Цветы красивы, но далеко им до Евстигнеевых раков. Подумалося так и сама себе подивилась: надо же, до чего в душу запали…
Муха ползет.
Еська за стеною затих… и ведь вскрыл-то дверь. Достал из сапога связку железок, то ли палочки, то ли крючочки. Присел на корточки у замка и ну нашептывать, будто бы уговаривал. То одной железкой примерится, то другую приложит.
Встанет.
Вздохнет.
Внове присядет.
И давай песенку мурлыкать… а железки в пальцах так и мелькают. Щелкнуло тихонько, следом дверь и приотворилась, но Еська сразу не сунулся. Как сидел, так и сидеть остался. Глянул с прищуром, рукою повел. Прислушался. И железки свои в сапог убрал. А из другого тряпицу достал беленую, из ней — три семечка подсолнечных, волос конский и еще будто бы чешую рыбью.
Чешую он на пол положил.
Глянул на меня.
Подмигнул.
И палец к губам приложил, мол, молчи Зослава. Молчу. Гляжу. Одним глазом на стену пялюся, другим — на Еську. Он же волосок взял и провел по косяку дверному. Сверху вниз.
Снизу вверх.
Кинул зерно.
И встал:
— Готово, — произнес, порог переступая. — Ну, Зослава, пожелай нам удачи… в воровском деле удача — первое, без нее ни одно умение впрок не пойдет.
Я хотела ответить… смолчала.
Чего сказать?
А Еська ужо за дверью скрылся. И двигался неслышно, чисто тать… а я одна осталася. Так и стояла, в тишине да с мухою, пока не услышала, будто идет кто…
Точно идет.
Поднимается.
И спешно так, едва ли не бегом…
Свистнула коротко. А Еська не отозвался. И еще раз свистнула. И сердце захолонуло. А ну как сейчас отворится дверь и войдет кто? Что ему сказать? Чего тут делаю? Чего стою?
Ой, мамочки родные… страхом весь розум перебило, затое вспомнилось, что вела нас Люциана Береславовна лестницей узенькою, которая вилась, вилась… и не было на той лестнице иных дверей. И значится, кто бы не поднимался ныне, шел он сюда. Не свернет, не перейдет…
Ох ты…
Я вновь свистнула. А ничего…
Ну, Еська… выйдем живыми, самолично за чуб твой рыжий так оттаскаю, что всякая дурь из головы сама повылезет. Так подумала и, сомнения последние отринувши — шаги близились — толкнула резную дверь.
— Ты…
— Зосенька, не нервничай, — Еська приложил палец к губам и поманил. — Ну пойми, не могу я…
В дверь постучали.
А Еська, рядом очутившися, за руку схватил. И на самое ухо зашептал:
— Сейчас поймут, что здесь никого нет и отправятся восвояси. А мы закончим наше неблагородное дело…
Вновь постучали.
— Марьяна Ивановна… — раздался голос, который навроде и знакомый был, да только чей? — Вы здесь? Марьяна Ивановна…
— Нет ее, — прошипел Еська и спешно дверь в кабинету захлопнул.
— Марьяна…
И та, наружная дверь, отворилась с протяжным скрипом.
— З-задница, — Еська застыл.
А я… ежели б не забоялася шуметь, то прям туточки и начала б вразумлять. Ажно руки засвербели в чуб рыжий вцепиться да потянуть, приговариваючи:
— Не смей пакостить, ирод…
— Марьяна Ивановна… — теперь голос звучал рядышком. И был знаком, вот тут я готова была поклясться, что человека этого ведаю распрекрасно, только подзабыла. Бывает же такое, что подзабудешь кого? Вот и хмурилася, морщила лоб, пытаясь вспомнить. — Вы тут…
— Нет ее, говорю, — ответствовал Еська шепоточком.
Оглянулся.
А с ним и я.
Кабинета у Марьяны Ивановны была большою, с четыре мои комнатушки, а может, и с пять. Так оно и понятно. Кто я? Студиозус, каковых в Акадэмии полпучка за медяшку, а она — магичка сталая, опытная. Ей и покладено место хорошее.
Окна два.
Решеткою заперты.
— Не вариант, — одними губами произнес Еська. — На них охранки стоят, а вскрыть я точно не успею…
А ежели б и успел, то окна узенькие, Еська еще протиснется, а мне с моим природным богатством недолго и застряти. Коль и случится чудо, что пролезу, то чего нам с тое стороны делать? Чай, поднималися мы долго, значит, башня высоконькая, а крылов у меня нетути.
И падать…
Нет, падать я не желала.
Человек, который заглянул в чужие покои, меж тем не торопился. Ходил он и пол скрипел под ногами, что человека оного не радовало. Слышала я, как матерится он вполголоса.
С фантазиею.
Еська же стоял, что петух, солнцем оглушенный, да со стороны в сторону головой крутил.
На пол глянул.
И я поглядела: лежит ковер азарский, по шелку шелком расшитый. Тут тебе и степи, и кони, и узоры диковинные, в которых мерещится то одно, то другое. Под ковром не спрячешься, как и под столом, хотя ж стол этот огромный, весь угол занял. На нем медною горою самовар высится. И, что перед воеводой, выстроилися перед самоваром чашечки парпоровые, один-в-один, как та, из которое Марьяна Ивановна чай попивать изволила.
Тут и масленочка.
И блюдце с колотым сахаром.
И корзинка, вязаною салфеточкой укрытая, в которое сушки да кренделя лежат. И варенье духмяное, с черное смородины… а я с вечера не емши, и пахнет от варенья…
— Зося, очнись, — Еська меня за рукав дернул и я головою тряхнула. В самом-то деле, не время ныне о вареньях да чаях раздумывать. Вот-вот поймают нас, и уже туточки Еськин быстрый язык нам не поможет. Не представляю я и близко, чего набрехать можно, чтоб поверили.
— Марьяна Ивановна… — в дверь легонько постучали.
И Еська решился.
— Давай. Придется… рискнуть.
Он подскочил к резной дверце, повернул ключик медный трижды, дернул, кинул внутрь рыбью чешуйку и зашипел:
— Зося, не спи…
Я и не сплю.
За дверцею комната оказалася и махонькая-махонькая, деревом обшитая. И не комната, а сундук будто бы, только огроменный. И шубы в ем висели плотно-плотно. Еська меня в те шубы обеими руками впихивал, едва не скуля от злости. А что я? Я ж не виноватая, что невпихуема! Еще Люциана Береславовна, не в добрый час помянута будет, сказывала, будто бы твердое тело имеет объем постоянный, а потому в емкость объема меньшего умещено быть не может.
Но у Еськи вышло.
Мало того, и сам вьюном влез.
— Сиди тихо, — велел, дверцу прикрывая.
— А если…
— Если будешь сидеть тихо, то не обнаружат. Я отвод глаз кинул… и дыши, Зося, спокойно дыши, а не сопи, как кобыла загнанная.
От спасибо, порадовал.
— А что я? — Еська скрутился где-то подле живота и в живот этот локтем уперся, отчего в животе раздалось урчание. — Я тебе все честно говорю, как оно положено… тихо…
Я услышала, как заскрипела дверь и подивилась: у Еськи она отворилась беззвучно.
— Тревожная травка…
Пол тоже постанывал, и потому слышно было, как ходит человек по комнате. Вот влево, к окошкам двинулся. Постоял.
Хмыкнул.
Приоткрыл одно — свежим воздухом пахнуло. Стало быть, магик не из последних, коль охранки снял. Закрыл.
Чашки перебирал.
Слышала я, как позванивают.
— А вы, Марьяна Ивановна, затейница, — пробормотал он. — Интересно…
Еська пальчиком дверцу толкнул, чтоб приоткрылася. И когда я зашипела, подпихнул в бок локтем: мол, сиди тихо.
Щелочка получилося махонькою, через этакую в полглаза только и глядеть. Что видно? Стол виден. И самовар. Чащки, которые гость незваный перебирает, наклонился низехонько, нюхнул.
И отер пальцами.
А пальцы уже о штаны… вот тут-то я его и узнала.
Архип Полуэктович!
Вот диво-то! Как же ж так… он же ж выше и ширше, и глядится иначе, чем этот, серый да неприметный, но все одно чую всем нутром своим — Архип это Полуэктович, наставник наш. И гляжу, гляжу, а в глазах, точней в одном, в левом, которым, собственно, и глядела, будто бы двоится, что сперепою. То расплывется вовсе серое обличье, и тогда ясно виден наставник наш, то вновь затянется, и тогда стоит передо мною человек незнакомый, не высок, не низок, не худ, не толст. Обыкновенен. Что за чары? А что чары, тут и сомневаться нечего… Чтоб не забоялася услышанною быть, ойкнула.
Еськин локоть вперед успел.
Прям до хребта пробил.
Я вихру его нащупала и дернула легонько, чтоб край, значится, не терял. А то ж с его старанием и дыру в животе сотворить недолго.
Еська зашипел.
И Архип Полуэктович остановился. Прям перед шкафом и остановился. Стоял долго… у меня сердце в пятки самые ухнуло.
А после отступил.
И еще на шаг.
Тогда-то я и выдохнула… дура.
— Здравствуйте, господа студенты, — вежливо молвил Архип Полуэктович, дверцу шкафа распахнув. — И что вы тут делаете?
— Так… шубы… переучитываем, — Еська схватился за лисью телогрею и потянул. — Вот. Три штуки. Еще соболиные имеются. Редкого зверя песца… волчья простая, крепко поношенная, молью побита…
— Шубы, значится? — Архип Полуэктович Еську за ухо ухватил и потянул так, вроде и легонько, но силушку его ведая, Еську я почти пожалела. Этак без уха остаться недолго.
— Шубы, — Еська не пищал.
Встал пряменько.
И в глаза самые заглянул. И вид у него таков был, что я мало сама не поверила, будто бы в ящик энтот исключительно с благою целею шубосчитания забралася.
— Зослава, — Архип Полуэктович и меня пальчиком поманил. — Объясни этому олуху, что чистосердечное признание смягчает вину…
— Зато увеличивает наказание, — Еська не собирался сдаваться. — А я уже и без того со всех сторон наказанный…
— Хватит.
Ухо Архип Полуэктович выпустил.
— В последний раз спрашиваю, что вы тут делаете?
— Да… — Еська ухо распухшее красное рученькою прижал, верно, побоялся, что отвалится. — Думаю, то же самое, что и вы, Архип Полуэктович.
— Не наглей.
— Так и вы… не напирайте.
От же, я стою столпом соляным, словечка вымолвить не способная. И стыдно — страсть, и жутко. А ну как поведет нас Архип Полуэктович да из нонешнего кабинету в другой, ректорский. И расскажет, что было. И тут уж не обойдешься ни конюшнями, ни целительницами: выставят за вороты Акадэмии, а дар запечатают, чтоб, значит, магическое высокое звание не позорила и силу, Божиней даденую, во зло не пользовала.
И правы будут.
— Вы, Архип Полуэктович, ведь тоже не случайно сюда явились. Дверь вот вскрыли… сомневаюсь, чтобы ключом, Марьяной Ивановной даденым. И скажите, прознай она, кому сильней достанется…
— Вот… — от оплеухи Еська согнулся. — Холера лихая… что нашли?
— А давайте меняться?
— Выгоню.
— Не выгоните. Могли б, давно выставили б, не меня, так Зославу…
Архип Полуэктович от этакое наглости только крякнул и пальцем погрозил:
— Не зарывайся.
— Не зарываюсь я, — Еська затылок поскреб. — Я, может, собой для общего блага жертвую. Или, думаете, приятно сидеть на заднице и ждать, когда убивать станут? и хорошо, если за мной явятся. Я-то что? Пожил и ладно. Воровская удача короткая, а жизнь и вовсе не длинней веревки конопляной. Но братья — тут другое… можете злиться. Грозиться. Запереть… надолго не выйдет. Нет еще такого замка, чтоб Еська Левша не совладал…
— Ишь распелся, — Архип Полуэктович покачал головой и меня поманил. — Зосенька, будь добра, глянь чаечек… хорош?
Я икнула.
Хорош ли? Уж не собрался ли он взаправду чаевничать туточки? Время-то идеть, того и гляди хозяйка объявится. Буде она радая гостям таким? Ох сомневаюся.
Но спорить не посмела.
Не Еська я. Трусовата, стало быть…
Подошла к столу. Глянула…
— На вот, — Архип Полуэктович платочек протянул из сукна тоненького да вьюнками шитого. — Если чего взять захочешь, то через платочек.
А работа тонкая.
Вьюнки, что живые. Листики о пяти нитках зеленого, а колокольцы цветов и вовсе не белые, не ружовые — с переливами жемчужными. Долгехонько кто-то над платочком этим сидел.
С любовью шил.
Стежок к стежку клал.
— Чай… — я платочек приняла осторожно, мнится, если испорчу, не обрадуется Архип Полуэктович. Он и без того не особо радый, стоит вон над Еською, покачивается, что тополь под ветром. Того и гляди рухнет. — Чай… травяной…
Я сняла бабу о широкой юбке, под которою белый парпоровый чайничек прятался. Надо же, и у нас такая есть… ну почти такая… кто ж куклу кухонную, назначение которой тепло беречь, каменьями драгоценными украшает?
Крышечку подняла.
Вдохнула.
Травы… как есть травы… липу чую. Липовый чай светел и сладок, от него в душе успокоение наступает. Мята — сердце растревоженное угомонит. Душица, малина…
Я называла траву за травой.
Много их было… как-то даже чересчур много. Душица вот малину забьет, а липовый цвет с вишневыми ветками да яблоками сушеными вовсе мешать неможно. Будет чай сладок до горечи.
Только…
Я капнула капельку на ладонь.
Растерла пальцами.
— Марьин корень, — сказала с удивлением, потому как кидать его в чай — глупство. Только чай портить. Марьин корень и горек, и настой дает мутный, а пользы от него… никакой пользы и не припомню. Он в притирках хорош, которые от больных ног или чтоб дышать жженым, когда лихоманка мучит.
Но чай…
— Молодец, Зосенька. А теперь вареньице попробуй, только осторожно…
Архип Полуэктович самолично чайничек прикрыл и куклу поверху усадил аккуратне. Варенье? То, смородиновое, с медом и мятою, которое Марьяна Ивановна дюже нахваливало. Я и попробовала.
Капелюшечку.
Ох и сладкое!
Ажно зубы сводит, до чего сладкое… и за сладостью этою вновь мерещится… нет, не марьин корень. Горечавник. От же ж! Зачем портить продукту? Иль случайно угодил? Нет, помнится, Марьяна Ивановна, про травы сказываючи, все повторяла. Дескать, аккуратней быть надобно.
Следить.
Травы всякие случаются, и горе тому, кто вех с морковкою попутает… а сама в варенье горечавникового отвару.
— А теперь, Зославушка, скажи, что будет, если горечавник да марьин корень вместе сложить?
Не ведаю.
— Еще цвет зимней яблони нужен, — тихо произнес Еська. — И заклятье простенькое… ей этого знать неоткуда. А наши… коты… так их называли… девок выискивают, которые из хорошего дома… знакомятся… мол, купцов сын. Или еще приказчик. Мастеровой… кто на что горазд. Главное, чтоб голову задурить. Если сама задурится, то ладно. А упрямится станет, дадут леденца такого, сладенького, медового. Поешь и язык вперед разума бежит. Все выскажет. И сколько людей в доме. И когда хозяева в отлучке бывают, и кто сторожит, где добро хранится… потом и остается, что погодить и обнести.
Я едва ложечку не выронила.
И вареньем тем на платочек капнула.
Это ж выходит…
— Само бы зелье Люциана сразу почуяла, — Архип Полуэктович за рученьку меня взял да к столу развернул. — А вот если отдельные компоненты… она умница, но когда на взводе, невнимательной делается. Ты ее, знаю, крепко разозлил. Вот Марьяна и воспользовалась. Знать бы, о чем говорили.
— А вы у Зоси спросите. Она слушала, — Еська мне подмигнул.
А я… стою и краснею, хотя куда уж красней. Как оно можно? Чтоб гостя, тебе доверившегося, травить? Или не травить, а… многое б сказала Люциана Береславовна, когда б не чай энтот? Может, вовсе рта не открыла б…
И не оттого ли Хозяин сподмогнул услышать? Оне-то чтят древние заветы, и гость, ежели и вправду гостем явился, святый.
— Потом побеседуем, — Архип Полуэктович платочек свой из рук моих вынул, пятнышко ноготком сковырнул и головою покачал, верно, жалея, что доверил.
А я выведу!
Я умею!
И от черники пятна чистила, и от луку зеленого, и от вишни, которые вовсе тяжко сводятся. С черною смородиною, глядишь, тоже управлюся.
— Теперь ты, неслух малолетний, — Архип Полуэктович пальцем Еське в подреберье ткнул, отчего Еська и согнулся.
— Убьете! — прошипел он, за бочину хватаясь.
— Убить не убью, но помучаю знатно. Давай, шевели хвостом. А то Марьянушка и вправду не обрадуется…
Еська кивнул и к столу подошел.
— Этот с секретом. Видите, — он указал на медную пластиночку. — Эта мастерская простых столов не делает. У каждого своя хитрость имеется. И не одна. Я только две захоронки сумел найти. Эта пустая.
Он надавил на пластиночку, над столешницею рукой провел, а после пальцы скрестил по-хитрому, и чтой-то щелкнуло, звякнуло и сбоку выехал ящичек.
— Тут что-то лежало… недавно еще. Я не скажу что…
— Отойди, — велел Архип Полуэктович, на колено одно опустившись. Наклонился. Едва не носом в коробочку влез. А она-то крохотная, разве что для игл годная. — Надо же… а о таком варианте я и не думал. Иди сюда. Прислушайся. Да не к тому, что вокруг. К себе прислушайся.
Еська тоже на колени встал.
Руку растопырил.
— Это не драгоценности… не золото… вы уж извините, на что натаскивали, то и чую… нет, другое…
— Чем пахнет?
— Огнем, — с удивлением произнес Еська. — Лис бы вам точно сказал…
— От давай еще всю твою шоблу свистнем, чтоб наверняка…
У Еськи и второе ухо, которое обыкновенное, не драное, заалело.
— Верно. Огнем. Амулет тут лежал. Огневой. И мощный, судя по остаточным эманациям. Конечно, экранировала, — Архип Полуэктович ноготочком по ящику постучал. — Но вычистить не почистила. Марьяна у нас с огнем не больно-то ладит… а я, голова садовая…
И Еську за шею схвативши, ткнул его носом в коробочку энту пустую, что щеня дурное в миску с молоком.
— Нюхай, — молвил Архип Полуэктович. — И запоминай, как остаточные эманации выглядят…
Еська только крякнул.
— Вторая где?
Шею Еськину, что характерно, наставник не выпустил.
— Т-тут, — Еська едва дотянулся до стола.
И внове дивно вышло.
Дунул.
Свистнул.
Кинул волос конский.
— Я сам не знаю, что тут… не успел открыть, — виновато произнес он.
А стол захрустел.
И самый краешек, с ножкою резною, отвалился. Архип Полуэктович скоренько этот краешек подхватил, перевернул, тряхнул.
— Ну и как это…
На широкую ладонь выпала лента красная, узелочками вязаная, а в каждом — по прядочке волос светлых, пуховых.
Видала я такие ленты прежде.
В Барсуках их кажная баба вяжет, от сглазу и от сполоху, от дурных снов, от собачьего заполошного лаю, с которого дитя после по малой нужде в постелю ходит, от иных напастей.
— Ленточка эта материна, — сказала я, отводя взгляд. — Их младенчикам вяжут, чтобы сберечь… и до года дите на рученьке носит. А после прячут…
И всю жизню берегут, потому как сила в этое ленте небывалая. Пущай не всякая мамка магическим даром наделена, зато у каждое в сердце слово особое живет, на которое Божиня откликнется. И сберегут сии ленты уже взрослого дитятку.
Отвадят беду.
Отгонят болезнь… а коль попадут в руки дурные, то и наоборот, привадят, примучат, приморочат…
— Надо же, — тише произнес Архип Полуэктович и волоски из ленты потянул. Переложил в платочек свой, завернул да в карману упрятал. — Теперь собирай, как было.
Ленту он самолично в захоронку убрал.
А ту не сразу Еське доверил.
Тот же, принявши, скоренько на место примостил… правда, мнится мне, что пара-другая заветных волосков и в его кармане осталася. Но я смолчала.
Так оно верней.

Глава 19. Про Арея, вовсе не царевича

Кирей приходил.
Часто.
Злил. И злость мешала поддаться огню. А еще не злость, но глупое человеческое желание доказать любезному родичу, что он, Арей, достоин… чего?
— Жив еще, племянничек? — Кирей всегда был раздражающе весел.
— Пока… еще…
…надо рассказать ему о книге. И госте. И… что-то останавливало. Самолюбие?
— Сдаешься?
— Я пытаюсь быть… объективным, — каждое слово приходилось вымучивать. Горло болело, не то обожженное, не то дымом отравленное. — Мне не выбраться.
— Плохо стараешься.
Сочувствия от Кирея не дождешься.
— Зачем ты… тут?
Он перевел взгляд на Кирея.
— Из любопытства, — дядюшка выглядел до отвращения бодрым. Он сел, скрестив ноги, и вытащил из-за пазухи яблоко. Круглое.
Красное.
Сладкое.
Яблочный аромат лишал равновесия, он перебивал запах камня и паленой плоти.
— Хочешь? — Кирей потер яблоко о рукав.
— Нет.
Арей зажмурился. Он не поддастся. Это нелепая попытка… чего? Он сам не знал.
— Ее опять убить пытались…
Кирей вгрызся в яблоко. Звук омерзительный и… и челюсти свело. Когда Арей в последний раз ел нормальную еду? Вчера? Позавчера? Он дотянулся до подноса и… и сжег все, что на нем находилось.
— Кто?
— Если бы я знал… как-то вот не чистосердечного признания не оставили…
— Из-за тебя?
Яблочный сок стекал по подбородку Кирея, и он вытирал его рукавом.
— Из-за меня? — Кирей задумался и жевать перестал. — Знаешь… не думал о таком, но вполне может статься… вполне… из-за меня… у меня есть враги, и есть те, кто представляется другом. А такие друзья порой хуже врагов. Впрочем, не мне рассказывать.
Он вытащил второе яблоко и кинул в круг:
— Лови!
Арей и поймал.
И прежде, чем разъяренное пламя с воем рвануло, чтобы покарать наглеца, вцепился в плотный сахарный бок зубами. Вкус… вкус был таков, что пламя отступило.
Отползло.
Оно не ушло, оно сдавило сердце, и Арей запнулся, согнулся от боли. Ничего. К боли он за эти дни привык, а сердце все же застучало.
— Ешь давай, — Кирей яблоком хрустел нагло, вызывающе даже.
— Ем. Кто?
— Вариантов на удивление много… во-первых, мои. Им как-то не по нраву пришлась идея с женитьбой. Сам понимаешь, мои наследники запутают и без того непростую ситуацию…
— Азар бы заметили, — яблоко было кисловатым.
И Арею вдруг вспомнились другие яблоки. Крупные, желтые, с искрой на шкурке, с плотной мякотью. Они созревали к середине лета, наполняя сад терпковатым сладким ароматом. И запах этот манил ос… мать их боялась.
Ко всему привыкла, а к осам — нет.
И дворня, ее окружавшая, волокла из дома веера из перьев, махала, отгоняя от матушки наглых насекомых. А он дурел от яблочного аромата.
Почему-то особенно остро ощущалась несправедливость. Хотелось свободы и…
…получил. Только не справился, ни с ней, ни с огнем.
— Азар — да, но… видишь ли, дорогой племянник, — Кирей больше не улыбался. — Ты еще, полагаю, столкнешься… но редко кто из нас марает собственные руки. Да и зачем? В степях довольно золота, чтобы заплатить тому, для кого оно дороже совести. Сколько стоит твоя невеста?
— Пока твоя.
— Пока — да. Ты ешь. Не давай огню сил… и повода… мои дорогие родственники… другие дорогие родственники, уж извини, ты пока беден и наивен, вполне способны заплатить человеку, чтобы человек оный решил за них небольшую проблему. Более того, они и снарядят его. Или ее.
— Ее? Почему…
— Не всегда платят золотом. Только золотом. Иногда золото — лишь… внешняя сторона.
Яблочный сок обжигал и без того обожженное горло. А мякоть хрустела на зубах. Или это зубы хрустели? Хорош он будет, когда выберется.
…если выберется.
Нет, Кирей прав. Нельзя выказывать слабость. Даже огню.
Тем более огню.
И значит, Арей выберется. Не ради себя…
— Зависть… ненависть… поверь, они многого стоят. Зослава здесь… скажем так, выделяется. И вряд ли так уж сложно отыскать девку не особо умную, но достаточно злую, чтобы рискнула, скажем, бросить в ямину амулет. А на землю — другой. Это ведь не сложно…
Кирей облизал пальцы.
— Яблоки люблю… в степях их нет. Не знаю почему. У моего отца, твоего деда, получается, еще когда он не стал каганом, был сад. Это роскошь. Деревья требуют воды, а вода — драгоценность… но он сад держал, чтобы все знали, до чего он богат. И там многие дерева росли. Персики. Абрикосы. Гранаты… ты пробовал когда-нибудь гранат? А яблок вот не было. Когда у меня прорыв случился, то… в бане сидели… угорели бы, если не все, то многие… огонь вырвался. Сжег. Не знаю, каким чудом я сдержал, чтобы только баню, но справился. А потом он и меня мучить стал… не так, как тебя, все же меня кое-чему учили… но тоже прилично досталось.
Это не жалоба.
И не попытка поддержать. Он не станет и правильно. Арей сам справится. И не будет должен кому-то…
Замутило.
— Есть ничего не мог. Слабел. А чем слабее тело, тем сильней пламя… ко мне приходили… не знаю, я не думал, что они… это не друзья. Мы слишком разные. И… они все равно зачем-то приходили. Еська яблоки принес. Эти вот… сел и стал говорить. Ерунду какую-то… у него язык впереди ума… но главное, яблоки ел. И мне захотелось. Так захотелось, что я даже попросил. Я никогда и ни о чем не просил… не умел еще. Этому тоже надо учиться.
Зачем?
Ведь можно и так взять то, чего пожелаешь…
Нет.
Арей негнущимися пальцами стиснул огрызок. Он доест. И, быть может, попросит… он вот яблоки терпеть не мог в прошлой той жизни, где сад и девки с плетеными корзинами. Ветви яблонь кренились под тяжестью плодов, и ветви эти подпирали палками.
Яблоками пахло и позже, когда давили сок.
Ставили его в прошлогодних бочках, мешали с дрожжами и сахаром, чтобы бродил. И матушка выходила самолично следить за процессом, чтобы холопы не стянули сахар. Да и сок подбродивший был искушением.
Это казалось глупым.
Какой сок, когда сердце на свободу рвется?
— Ты не думаешь, что это твои…
— Наши, племянничек… привыкай. Теперь ты вольный человек… или азарин? Даже не знаю, как сказать, но ты тоже в большой игре.
Сок разъедал раны на пальцах. Надо сосредоточиться, заставить огонь…
— …но да, полагаю, это не наши. Это пламя пахло иначе. Но и здесь есть варианты… твоя мачеха, к примеру. Она как-то пыталась с Зославой поладить, но недооценила немного. Сам понимаешь, характер у твоей мачехи еще тот…
Сок был кислым.
И яблоко.
Еще сладким.
А кровь спекшаяся — солоноватой.
Способность ощущать вкус была такой человеческой, потерянной, что Арей уцепился за нее. Как и за возможность различать цвета.
Волосы Кирея — черны. Кафтан — из алого сукна. Пуговицы золотые с перламутровым глазом.
— И деньги у нее есть… и сынок ее здесь…
— Он не при чем.
— Родную кровь защищаешь? — Кирей склонил голову.
— Нет… я его не знаю.
— Не знаешь, но уверен, что он не при чем? Ладно… допустим. Тогда есть еще батюшка Горданы…
— Ты…
— Клянусь степью, что не при чем! Мне не нужна была эта дура. Сама влезла… и они тоже не виноваты, что их убить хотят.
Они?
Царевичи. Благословенная кровь… Арей слышал легенду. Матушка любила сказки. И до последнего, верно, надеялась, что отец образумится.
Назовет женой.
И свободу даст… слаб… и вправду слаб по-человечески. А еще подл. Никчемен. И разве сам Арей не таков же? Что ему нужно было, кроме мести?
— Не слушай его, — Кирей подвинулся, теперь он сидел у самой черты и достаточно было малости, чтобы нарушить границу. — Огонь знает твои слабости. Поддашься — сгоришь. И твоя Зослава вдовой останется. Впрочем, вряд ли пробудет долго. Кровь хорошая. Не оставят без внимания. Твоя матушка ее за Игната сватала… возможно, чтобы тебя достать… а может, и всерьез…
— Нет.
Он не ненавидел брата, хотя, наверное, должен был бы. Тот ведь имел все, о чем Арею лишь мечталось. Дом. Имя. Свободу.
Право называться по отцу.
А теперь и власть, и земли.
Игнат молод. Не сказать, чтобы глуп. Его хвалят наставники за старательность, Арей слышал. И быть может, через пару лет станут говорить, что он талантлив.
И вырастет знатным магом.
Чем не пара?
От Арея ведь только горстка пепла останется.
Нет. Он выживет.
И не позволит.
— Это… кто-то здесь… — он заговорил, чтобы заткнуть искушающий шепот пламени. — Не студент… артефакт в яму бросить просто, а вот следы замести — здесь умение нужно… к тому же настройка… вы прошли, а она… по крови или ауре. Ауру снять непросто. Время… силы…
— След?
Арей покачал головой.
След взять куда легче.
…на распутье дорог… на песке или глине… несложное заклятье, чтобы закрепить. Полотна кусок небеленого. Веревка из волоса конского да три бусины. Немного. Но и держится такой след недолго. И неточен.
— Для приворота сошло бы, а для такой ловушки… могло на любую полыхнуть.
— Любые на той дорожке не ходят.
И в этом своя правда.
Огонь смеялся.
Он знал ответ, он мог бы подсказать, не будь Арей столь упрям.
— Нет, — Арей сжал голову. — След… ненадежно… и ты говорил, там убрались… хорошо убрались, если Фрол ничего не почуял. Архип…
— Мог не почуять. А мог не захотеть чуять, — Кирей протянул руку.
Над линией.
Над лентой выжженной в граните, которую не переступить. А вот перекинуться, главное успеть. Вцепиться в кости.
В плоть.
В…
— Охолони, дорогой племянничек, — Кирей оскалился, и пламя, коснувшись было его пальцев, отползло. — И подумай вот над чем. Не знаю, сколько в этом правды. Я вообще перестал понимать, что правда, а что вымысел, но… некогда… лет этак тридцать тому, а может и побольше учились здесь и Фрол, и Архип, и Люциана наша, не к ночи помянута будет, Береславовна. Она — редкий случай, не в целительницы пошла, а на теоретический… к слову, говорят в свое время очень амбициозной была. Все искала универсальный источник силы… что-то там пыталась доказать, то ли, что он существует, то ли, что может быть создан. Не важно. Главное, спелась эта троица крепко. Фрол вроде бы как влюбился…
…от любви одни слезы.
Так говорила старуха, древняя, сморщенная, с лицом, будто слива сушеная. Она сливы и любила, выбирала их из мисочки с сушеными фруктами, засовывала за щеку и сосала.
Старуха была к матушке приставлена следить, чтоб никто обиды не чинил. И ее, древнюю, немощную, боялись. Была она то ли нянькою отцовой, то ли кормилицей.
Куда она подевалась после отцовой смерти?
Продали?
Сослали на деревню? Может, вовсе засекли, чтоб не осталось о нем и памяти? Прежде Арею это было не интересно.
— Архип от дружка ни на шаг… Люциана… вроде и лестно ей было, а вроде и… Фрол же, пусть и лучший в Акадэмии. Перспективный. Но из рода простого. За спиной — ни кола, ни двора. А она — дочь боярская. Правда, из всех перспектив у нее — тятькин терем да муж, которого подыскать удасться. В Акадэмии теоретики не особо и нужны.
…были ведь и другие.
Та девчонка, которая матушке волосы чесала. Совсем юная, взятая из жалости, сирота вроде бы… или некрасивая? Точно, лицо у нее было рябым, оспинами побитым крепко. А имени Арей не помнит. Помнит, как матушка ее хвалила.
И подарила синюю ленту в косу.
И что коса та толстою была, с Арееву руку… а он обозлился, не понятно на что.
— Вроде бы как Фрол к ней и посватался. Она ответа не дала, а однажды попросту исчезла. Марьяна же наша свет Ивановна, добрая старушка, сказала, что, мол, имеется у Люцианы дружок сердечный да не из простых. Богат и знатен. Кто — она не ведает, под личиной прятался. И стало быть нечего искать Люциану. Сама она в возок села. По доброй воле. Многие то видели… позже и письмецо пришло, а что в нем было — о том никто не знает. Только после письмеца этого Фрол запил. Седмицу в кабаке просидел, и Архип с ним. А после вдвоем и на границу подались… там и сидели… корни, почитай, пустили. Уже потом, после сечи их Михайло нашел, позвал в Акадэмию. В сече многие полегли. Вот места и освободились.
…а еще стряпуха была, которая Арея жалела и с жалости норовила подкормить, то пирожка совала, то ватрушку, то пряника свежего, на палочке. И в детстве его эти пряники утешали. А повзрослел и злиться стал. Похоже, он только и делал, что злился.
На всех.
На дворню матушкину.
На саму матушку с ее податливостью и глупою надеждой, будто все еще наладится.
На отца…
— Они согласились. А тут и Люциана вернулась… сперва-то, сказывают, друг на друга и глядеть не могли. И не глядели… потом отошли, навроде…
— При чем здесь…
…злости хватило, чтобы продержаться.
Не смириться.
Не склониться.
Злость заставляла голову вскидывать и глядеть в синие мачехины глаза. Вызов? Да кто он такой, чтобы боярыне вызов бросать? не человек даже — раб… и учили его, и выбивали дурь… выходит, не всю выбили. Кнут только крепче злость в кости вбивал.
Как теперь от нее избавиться?
Не мстить?
Месть питает пламя, и оно, лукавое, нашептывает, что, мол, не нужны Арею заветы Божинины. Где она, милосердная, была, когда отца хоронили? И мать следом отправили? Когда его, сироту, мучили?
И теперь что?
Выходит, что он забыть должен?
Не бывать тому. Он и выжил потому лишь, что желал не справедливости — мести. Представлял, как однажды дотянется до белого горла, мягонького, скрытого за ожерельем золотым, за бусами, как сожмет это горло.
И будет глядеть в глаза.
Что она скажет?
Огонь смеялся. Ну же, Арей, малость осталась… всего-то надо — выйти из комнаты. И никто, ничто не остановит уже… Кирей? Прахом обернется.
И Фрол.
Иные, которым вздумается на пути стать.
— Не знаю, — Кирей провел пальцами по выжженой границе. — Может, и не при чем… а может… у меня здесь есть свои люди. Не то, чтобы сильно любил я соглядатаев, да вот жизнь заставляет… матушка, конечно, говорит, но порой и ей не все ведомо. А если и ведомо, не факт, что сказано будет. Самим — как-то надежней. Рыжим-то в терем ходу не было, я же наведывался. Азарский царевич — не великого полету птица, но… было бы золото.
Золота у Кирея много.
Хватит, чтобы выложить монетами дорогу, ту, которую Арей устлал бы пеплом.
— Нашлись люди… не сказать, чтобы добрые, но с памятью хорошей. И вот чего припомнили они… не Люциану, но сестрицу ее бедолажную, которая при второй царице состояла. Не то за гребнями следить поставлена была, не то за рукоделием… не суть важно. Главное, что хороша была девка. Так хороша, что глаз не отвесть… а он-то всегда на девок слабый был.
…золото во многом жизнь облегчить способно.
Что есть у Арея?
Сила, с которой он справится не способен? Кафтан черный студенческий, пропаленный во многих местах? Свобода?
Имени и того нет… ни кола, ни двора… а он о женитьбе думает.
Дурак.
Стоит лишь захотеть, и пламя повернет к нему земляные жилы. Золото? Польется расплавленным потоком в руки, рассыплет тропинки из тонкого песка, совьет гнезда самородные. И станет Арей богат, богаче дядьки своего, богаче самого царя…
— А еще сказали, что будто бы Люциана сестрицу навещала частенько. И тоже приглянулась царю-батюшке… хороша была, а еще умна. Беседы с ним вела. Порой сядут, сказывали, за чаями и ведут разговору. Про Акадэмию там, про девок боярских, которым в теремах тесно, про то, что девичья доля несправедлива… в азарские камни играли опять же. И так хвалил царь Люциану батюшке, что тот смирился почти. А как пропала, то и пожаловали ему землицы на Вельском кряже. Правом наделили пушниною торговать беспошленно да помимо казны.
…а если золота мало, то Арей и камни получить может.
Всего-то надо — пожелать.
Отбросить страх.
— А это, я тебе скажу, деньги и деньги немалые. Купцы-то разом смекнули, кто большую цену дает. А боярин с саксонами и норманами торг сладил. У него-то, помнят, прежним часом дела не больно-то хороши были. Не так плохи, чтоб землицу распродавать, но то ли неурожайная она, то ли мор какой приключился, главное, что пооскудела казна. А тут и наполнилась царской милостью. До краев. И за край, думаю, хватило… и вот не отпускает меня мысль, с чего бы этакая доброта?
…страх убивает… и разве Арей не боится смерти? Он уже однажды почти умер. Разве не было обидно умереть молодым? Уцелел чудом.
В другой раз чуда не случится.
И он погибнет.
Если, конечно…
Нет.
— К слову, дочь свою боярин и не искал толком. Как по мне, знал, где она… а вернулась Люциана почитай сразу после женитьбы царской… на новой царице… и вот по возвращении в терем отцовский ни ногой… вроде как сестрицы не простила… да вот знающие люди бают, будто бы сестрице этой никто обиды не чинил. Сама девка загуляла. Сама и виновата. Отослали ее в дальнее имение, чтоб род не позорила, она уже оттуда письмо слезливое написала, жаловалась, что обижают ее, притесняют, жить не дают. Вот Люциана и пригрела бедолажную… на свою голову. Что думаешь?
Думать?
О чем?
История. От любви одни слезы… гребень… лента синяя. Смешалось все, перекрутилось… старое-новое… как в детской игре, где ни на один вопрос нельзя ответить прямо, и громоздятся эти вопросы один на другой кучею огромной…
— Люциана и… царь? — все же произнести это слово тяжелей, чем прочие.
Бояре?
Что бояре, если и сам Арей от их крови… но царь… вся власть от Божини… из любых детей ее… поставлен над прочими Правду стеречь… и первый же блюсти ее должен.
Могло ли быть, как это Кирей сказывает?
— А еще говорят, будто бы царь-батюшка очень удивился, услышав, что Люциана вернулась… и зол был… чашу свою любимую из алого стекла разбил. Она же первое время в город не выглядывала. При Акадэмии жила. И бледная была, худая… говорила, будто болела долго, а чем — никому не ведомо. Марьяна и та пыталась дознаться, но не вышло.
…пряталась?
Люциана и царь… она магичка, но клятвою связана… что есть клятва, как не еще один ошейник? И если Арей доживет до конца года… до лета дотянет… он и сам преклонит колено пред царем. Прольет кровь свою на камень, скажет слово.
Верности.
И покорности?
Службы… разве не должен он будет исполнить царскую волю любою ценой? И кто сказал, что воля эта всегда добра будет? Пожелай царь, чтоб Арей голову свою сложил, и сложит, на плахе ли, на поле ли проклятом. Сгинет волею вышней или силы лишиться. А то и жизни с нею.
Клятвы на крови данные — не шутка.
Пожелай… чего бы ни пожелал…
— Вижу, доходит, — Кирей так и не убрал руку. Неужели не боится пламени? Вдруг да не справится Арей? Вдруг да не успеет сдержать его, на волю рвущееся?
— Как-то обмолвился один человек… кто — не важно, главное, разумный он, что в прежние времена цари край силы своей знали. И понимали, что клятва клятвой, а силой верным быть не заставишь. Потому и приказы отдавали разумные, и чужого не брали. Этот же… с него могло статься магикам дорогу перейти. И вот, если теоретически, сугубо теоретически представить, что царь наш батюшка в дури своей неизбывной… уверившись, что и вправду всемогущ…
Кирей говорил с усмешкой.
А пламя…
Пламя больше не рвалось.
Нет, оно не исчезло, свернулось вокруг сердца огненная змея, то сдавит, то отпустит, играет с Ареем, но он выдержит.
И выйдет из круга человеком, а не…
— …решил однажды использовать клятву чужую себе… скажем, во благо личное. За ним подобное водится. А может, все не так трагично… может, просто не устояла Люциана… все ж таки царь. Царям не отказывают. Тем паче, когда царица вот-вот сгинет… нет, тут утверждать не возьмусь, но Люциана и теперь-то амбициозна, а уж лет двадцать тому… могла и соблазнится короной. Только кому надобна жена, которая дольше мужа проживет? И силой наделена, и ладно бы наделена, но ведь и обращаться с силой этой умеет… этакая царица опасна. Вот и прошла корона мимо… Люциана обозлилась… или испугалась? Не суть важно, главное, что не я один такой умный.
Лязгнул засов.
И дверь отворилась с протяжным скрипом. Пламя рванулось на звук, но Арей с удивлением обнаружил, что способен удержать его.
Огненный дикий вал застыл, не добравшись до границы.
— Беседуете? — поинтересовался Фрол Аксютович.
— А то… — Кирей поднялся. — Сплетнями вот делимся…
— И как?
— Помогает, — ответил Арей за себя. — Мне бы поесть… нормально…
Глядишь, тогда и сил прибудет.
И в голове прояснится.
Нынешние мысли были путаными.
Люциана… царь… Фрол Аксютович, стараниями которого Арей был еще жив… он, пожалуй, единственный, кто не требовал от ректора не ссориться с боярыней по-за пустяка. И на раба беглого глядел… как, пожалуй, на человека глядел.
Стоит.
Держит поднос.
С пирогами? Хорошо бы яблок еще… кислых… попросить? Почему бы и нет, от просьбы этой не станет хуже, авось и принесут…
— Что ж, рад, что тебе лучше… — сказал Фрол Аксютович.
Только произнес это как-то не искренне, что ли?

Глава 20. О прогулках ночных

— Ой, что деется, что деется… — Хозяин суетился, подсовывая мне то пирожок, то ватрушечку. Свежую. Духмяную.
Я отворачивалася.
— Схудла… сбледнула…
— Чего?
— Вона, глянуть страшно! — он очи закатил. — Волос тонкий сделался… посекся… того и гляди полезет!
— Куда полезет? — у меня в голове шумело от его причитаний.
— Не куда, а откудова! Из головы твоей дурной полезет, — Хозяин всплеснул руками, и ватрушка упала, а следом и пирожок.
На пол.
Сие было столь невозможно, что я из мыслев своих — все одно ничего-то хорошего в этих мыслях нетути — и повыпала.
— Думаешь, думаешь… а девке думать — себя портить, — Хозяин всхлипнул и бородою лицо отер. — Одна вон тоже была хитромудрою, все думала и думала, и что вышло?
Он ватрушечку поднял отряхнул, пылинки сдул и на стол положил.
Сам есть не станет, но и пропасть не дозволит: или гостя подождет, какого поплоше, или на кухню снесет, или в столовую, подпихнет нерадивому студиозусу, каковой Хозяину напакостить успел.
И пирожком следом попотчует.
Хозяин бочком, бочком, к дверям двинулся.
— Стой, — велела я.
И пальцами щелкнула.
Этакая волшба, малая бытовая, каковую ныне вела Милослава, у меня прежде не больно ладилась, а тут, нате вам, дверь и затворилася.
Со щелчком.
Хорошо, что в щепу не разлетелася, как на прошлым практикуме. А я ж не со зла и не специательно…
Хозяин вздохнул тяжко.
— Совсем ты себя, Зославушка, не жалеешь… не бережешь… а ведь, если подумать, то этак и до хвори недолгонько дойти… сначала волос полезет, а там…
Из глаза выкатилася слезинка.
Как слезинка — слезинища, небось, и коровы такими не плакают.
— Что там? — я за косу себя дернула, внутрях неспокойне было, а ну как и вправду отвалится?
Видала я одну девку, привозили к бабке моей, чтоб вылечила. А у нее болезня — не болезня, но прокляли и так, что не спасла бабка, хотя ж и пыталась. Волос с девки не лез — сыпался, и сама-то бледная сделалася, худая.
Еда в нее не лезла.
Пить и то не могла, только лежала и стонала. После-то, бабка сказывала, родичи ейные бумагу составили, чтоб, значится, нашли прокленщицу, которая этакую смертную волшбу утворила. И навроде как искали…
А чего дальше было, того не ведаю.
Наши-то по-всякому сказывали.
Одни, что будто бы, спалили ея на костре, как сие в стародавние времена водилося. Другие — что не было костра, но каменьями закидали. Третьи, что будто бы схоронили ее вместе с девкою бедолажною… оно, может, и не по правде, но по справедливости.
Девки-то друг с другом лаются — дело обыкновенное. Сегодня за волосы друг дружку таскают с воем и визгом, завтра вместе на лавке семки лузгают да третью чехвостят. Но одно дело — мелкие пакости, а иное — смертная вошлба.
Могли меня проклясть?
Подвинула я зеркальце, с Киреевой легкое руки — чтоб икалось ему не переставаючи — объявившееся. Глянула с прищуром.
Нет, ничего-то не переменилося.
Вона, стою я. Лицо широкое и пляскатое.
Кожа темна.
На носу веснушки проявилися, каковые есть прямое свидетельство низкое моей натуры. Бровь густа. Румянец красен.
Ужас.
— На рученьки свои глянь, — продолжил Хозяин причитания.
Глянула.
Широкие ладони. Короткие пальцы. И ногти, будто обскубанные. А их пилить надобно, чтоб ровнехонькими были. И еще тоненькими палочками править, а сверху зельем особым мазать для блеску.
— В мозолях все…
Есть такое дело.
Куда ж без мозолей? Нынешние-то старые. Вот эти — от косы… и от серпа, помнится, в позапрошлым годе серп новый справила. Так пока пообвыклася, вся шкура слезла.
— Кожа темная, грубая… разве ж боярыне…
— Погоди, — что-то мне нынешняя эта беседа не по нраву пришлася. — Какая я боярыня?
— А разве нет? — Хозяин подбоченился, и борода его, не иначе как с душевного сильного волнения кучерявится пошла. — Поглянь на себя. Статна, пригожа! Всем боярыня… только науками себя сушит. Тебе, Зосенька, не о науках думать надобно. Оно на кой бабе наука?
Что-то прежде он иное говорил.
— А о чем мне думать надобно? — я пальцы скрестила.
Ох, не мой это дом, а значится, не могу я Хозяину приказать, чтоб прямо говорил.
— Как о чем? Как это о чем?! — засуетился он и ватрушку схвативши, за щеку ее сунул.
Борода и вовсе короткою сделалась, пошла зеленью плесневелой.
— О детях!
— У меня нет детей.
И на месте-то не стоит — пританцовывает…
— Так в том и беда! Когда у бабы детей нет, ей всяческая дурь в голову лезет! Замуж бы тебе, Зославушка, и своим домом зажить. Подумай, до чего славно было бы! Разве ж это девичье дело на поле кажный день корячится? А еще убьют ненароком…
— Замуж?
— Как есть, замуж, — закивал Хозяин и пирожок проглотил, не жуя. Верно, рвались из него иные слова, да не посмел промолвить, истинно хозяйский приказ нарушая.
— И за кого?
— Как за кого? За азарина твоего! Всем Кирей хорош. Красив? Красив, — сам себе ответил Хозяин, выдирая из бороды волосок.
Ох, неладное творится… чтоб Хозяин самолично себя главного украшения лишал?
Противно его натуре то, что говорит.
А не сказать — не смеет.
Мне бы отпустить, ан нет, молчу.
Слухаю.
— Богат… дом поставит. Не дом — палаты каменные. Будешь жить в них хозяйкою… спать на перинах пуховых… на постелях шелковых… есть на золоте-серебре…
Что-то где-то я уже слышала такое.
— Не придется больше на зорьке просыпаться. Мозоли с рученек сойдут… кожа побелеет… как выпарят тебя в баньке, разотрут маслами заморскими, вычешут волосы гребнями из рогов индрик-зверя… станешь раскрасавицей, куда там Велимире…
— Спасибо за заботу, — поклонилась я Хозяину. — Что еще тебе сказать велено?
Вздохнул он тяжко и в бороду высморкался, взгляд отвел. От хоть нечисть, а все одно совестливая, более совестливая, чем иные люди.
— Велено… что, если не захочешь ты своею волею из Акадэмии уйти, то…
— Говори уж.
— …для здоровья учеба зело вредна… волос полезет… слабость случится… и все одно уйдешь, поелику болезным туточки делать нечего.
Это Хозяин уже шепотом промолвил.
А бороду свою и вовсе дергал, что бабка Пеструхино вымя. Правда, с Пеструхи хоть молока было, а тут — спрашивай иль нет, не скажет, по чьему слову он сию беседу затеял.
— А когда упрямится станешь, то и с животом расстаться можно…
И взгляд в стороночку отвел.
— Не серчай, Зославушка… на первом камне клятву я давал повиноваться. И не смею ее порушить…
— Понимаю.
Первый камень.
Становой.
В нашей избе его дед клал и собственной кровью крепил, чтоб, значит, стояла изба, чтоб выдержала и осенние дожди, и зимние лютые морозы, и завеи с ураганами. Чтоб обошли ее горести и напасти. А бабка словом женским особым закляла.
На мир.
На очаг, в котором огонь не погаснет.
На спокой душевный. На деток здоровых. На удачу и богатство. Пусть и сказывала давече Люциана, будто бы сии заклятия силы особое не имеют, мол, все блажь да суеверия, но по мне — лучшая ворожба, которая от сердца идет. А уж по правилам она аль так, дело третье.
И мнится, что Акадэмию на суевериях ставили.
А значит, есть где-то тот особый первый камень, к которому Хозяин душою привязанный. И крохотного кусочка, пылинки с того камня хватит, чтоб Хозяину приказы давать.
Исполнит.
Не все, к счастью. Есть то, что натуре Хозяина столь противно, что сия натура скорее рассыплется песком, тенью станет, нежели исполнит.
И оттого дышать легче.
— Что ж… иди, — говорю. — И спасибо тебе…
— А и вправду, — Хозяин тоненько шмыгнул носом, и жаль его стало вдруг, невольного, — вышла бы ты замуж, Зосенька… чай, с мужиком оно верней.
— Выйду, — пообещала я.
Всенепременно.
Третий день минул с тое березовой ночи, о которой и вспоминала я с опаскою. Все мнилось, а ну как дознается Люциана Береславовна, что не только слышала я тот, заветный разговор, но и передала его слово в слово Архипу Полуэктовичу.
Он-то ничего не сказал.
Бровью повел.
Рученькой махнул:
— Иди, — сказал, — Зослава. И забудь обо всем.
А как забудешь, когда в мыслях только оно и крутится. Я уж и глядеть-то на Люциану Береславовну спокойно не можу, любопытствие мучит, стало быть, на кого ж она жениха своего сменяла.
Иль не жениха?
Если словом не обещалась, то, стало быть, свободна была в выборе.
А я?
Я вот словом обещалась. Перстенек приняла.
На людях себя невестою назвала, а другой на сердце. И может, тем и разгневала Божиню, что прибрала она того другого, укрыла?
Есть он?
Есть.
А вроде как и нету. И не моги, Зослава, ему беспокойствие учинять, потому как с оного беспокойствия и помереть ему недолго. От и осталося — молчать да терпеть, ховать страхи свои заполошные. И слезы держать — не след по живому, что по покойнику голосить.
Тяжко.
Не способная я на такие деяния высокие. И царевичи попритихли, навроде, вот они, крутятся на глазах, да мирны преподозрительно. Архип Полуэктович и тот не верит.
Приглядвается.
Но без толку.
Кирейка мои покои десятою дорогою обходит. Ильюшка… книжная душа — книжная и есть, в библиотеке чахнет то над одною книженцией, то над другою… Лойко за Игнатом ходит, что пришитый, отчего Игнат беспокоится.
А я…
Сижу.
В зеркало гляжу да думаю, чего б такого умного написать на завтрешнюю докладу про взаимодействие силовых потоков.
В библиотеку бы… книгу открыть… иль спросить кого, чтоб сподмог. Небось, доклада — это не бабке письмецо.
…с бабкою отдельная беда. Повадилася она гостьюшек принимать. Они-то и потянулися, даром, что боярыни знатные, богатые, которым бабка — не ровня. Кому родовая честь прийти мешает, тот сродственниц шлет, из тех, что пошустрей, поглазастей, чтоб выглядели все, выслухали, дворню порасспросили да донесли.
И доносят.
Что своим, что чужим.
Главное, несут-то в дом не добро, а зависть со сплетнями мешаную, потчуют бабку полною ложкой. Она-то и рада, мол, уважение какое сказывают…
Последний розум отняли.
Станька давече записочку прислала.
Мол, вовсе неможно жить стало, до того бабка ея поучениями замучила. Вознамерилася боярыню выростить. И то неможно, и это… только и дел, что сидеть на подушках, что курица на яйцах, да щеки дуть. А Станька к такому непривычная.
И Лойко от дома отказано.
Илье… и мне в письме — а кажный день новое несут — велено, чтоб не смела я с ними дружбу дружить, поелику вся столица знает, что сие — особы ненадежного свойства. Не сегодня — завтра сошлют Ильюшку, и хорошо, ежели на границу аль в степь, азар одичалых гонять, а то ж и вовсе на плаху могут. Лойко следом пойдет, потому как ослушник и своевольник…
…про царевичей, слава Божине, молчала. Верно, осталось в пустое бабкиной голове малое понимание, что за письмами этими приглядвают, и за домом, и за нею.
Надо бы наведаться, да… боязно мне. Не татей боюсь нанятых, не мсти боярское и не злобы, а того, что не стало боле родного человека.
Сказывала ж сама, что на всякого своя напасть найдется.
Один горделив.
Другой трусоват.
Третий на лестю падок… четвертый золотом души иссушил…
А тут мне про силовые потоки.
Что про них писать? Сила — она сила и есть, и как огня вода боится, так воднику с огневиком дружбы не водить; ветер землицу не услышит, услышав же, разнесет по пылиночке. Земля воду проглонет, а огонь ветер иссушит.
Вот они потоки.
И вся наука… нет, я разумею, что важно. Вектора там. Направления. Черчение, с которым Люциана нам душу вытрясла. Да не лежит сердце ныне… внове опозорюся.
По умному писать надобно.
Со вступления.
Чтоб цель… у любой работы цель имеется…
…и у того, кто не чает, как со свету меня сжить. А ведь и вправду, кому я заминаю туточки? Люциане Береславовне? Нет, не только я, она и прочих девок не больно-то жалует, если звания простого и к наукам не больно прыткия. Но тепериче разумею, с чего.
И жалею.
И жалость этую прячу — не потерпит ее боярыня. От кого другого, может, и приняла бы, но не от меня… только к чему ей изводить? Люциана Береславовна не скрывает, что выгнать меня решила.
И что выгонит.
Летом.
В экзаменациях.
Иль ненависть такова, что до лета невтерпежь сделалося?
А если не она?
Марьяна Ивановна? Она ласкавая, да только ласка энтая — что мед, дурною пчелой с черноцвета снятый. Малой капли хватит, чтоб повело, закружило, разума лишило. Она в комнату мою заглядывала, и власть над Хозяином имеет, ежель не хватило его силушки заступить… и… и не ведаю.
Зачем ей?
Милослава? Она задуменная сделалася, точно спит находу. Бывало, сказывает про земли те или иные и запнется, уставится на стену взглядом туманным, да глядит-глядит… очнется и дальше сказывает…
Она меня не привечает.
Но и не кривится.
В своих заботах, а в каких — мне того не ведомо.
Отложила я перо.
Нет, ничего разумного про силовые потоки не сочиню. И вправду, может, бросить все? За Кирея замуж пойти… глупство какое, нужна я ему, как цесарке куриное яйцо.
И лезет же в голову… небось, исключительно с нежелания думать над докладою… силы… сил моих больше нетути над бумагою чахнуть, в ухе пером ковыряясь. Розуму с того не прибудет. Еську отыскать, что ль? У него-то язык хорошо подвешенный, скоренько правильные слова сыщет да узором кружевным завяжет.
Я поднялась.
И перо отложила.
На часок. Пока не сыщу… сам же, когда подмогчи просил, говаривал: мол, проси Зослава, чего пожелаешь, все исполню. Хоть полцарства во владение. Полцарства мне ни к чему, а доклад надобен.
И не только доклад.
Я не Архип Полуэктович, но шкурою чую — замыслили царевичи чегой-то. А бабье любопытство — что парша, само не повыведется.
__________________________

Еську я не отыскала.
Нет, надобно сказывать не так: отыскала я, да не Еську. А ведь в коридору глянула и подивилася: темно. После уж скумекала, что с мыслями да докладами, перьями в ушах и иными мучениями засиделася я крепко заполночь. Вот же ж… в прежние-то часы солнышко к земле приклонится, и моя голова подущку ищет. Испортила меня Акадэмия.
Ночами не сплю.
Днями тож не сплю. Потому, видать, лицо и спухшее в зеркале том. Здоровый сон девкам красы прибавляет, а у меня не сны, беспокойствие одно. И подумала ужо, что возвертаться надобно, а Еську завтра ловить, с самого утреца, когда увидела тень. То бишь, сперва тень, по стене ползущую, медленно так, будто бы на ноги ейные вериги повесили, а уж после и человека разглядела.
Идет.
Бредет.
Остановится. Постоит. И вновь идет…
Сам собою бос. И в рубахе одной… в знакомой такой рубахе.
С бусинами.
Евстигней? Только он это… или не он? Лицо прежнее, да взгляд туманный, зачарованный. И главное, что ступает Евстигней то мягонько, обычною своею походочкой, то вдруг хромать начинает на обе ноги сразу.
Остановится.
Вздохнет.
И вновь пойдет, то прямо, то хромо, то боком…
Я посторонилася, а сама следом стала. Видала такое прежде. У Марчухи нашее муж ночами хаживал. Она-то сперва думала, что здекуется он. Встанет посеред ночи и тишком, тишком с хаты да за молоток и давай по дверям стучать. Все косяк битый чинил.
Она днем кричит.
А он не разумеет, чего такого случилося. Едва вовсе не разошлися. Это бабка сказала, что не со зла он, просто ходит во сне.
Лечила.
И вылечила. Ходить он больше не ходил, да болтать стал и без умолку. И такого наговорил, что Марчуха его сковородою-то и оприходовала. Прямо в постели. После-то к бабке полетела, перепужалася, что до смерти… ан нет, выжил.
Кривоват стал.
Глуповат.
И молчалив. Верно, крепко запомнил женину науку.
Бить Евстигнея я не стала. По-первое — нечем, в руке у меня только перо, по-другое — не за что. Да и то, как бить… не разбудить бы. Бабка сказывала, что люди, которые во снах ходют, дюже пужливые. Разбудишь его ненароком, а душенька-то возьмет и из тела с перепугу выскочит.
Аль ум за разум зайдет.
Еще какая напасть приключится.
А оно мне надобно?
Ничуть.
Вот и шла я следом, не на цыпочках, но как Архип Полуэктович учил, ногу ставить полною ступнею, да так, будто бы не по полу деревянному идешь, но по ледочку тонюсенькому, который вот-вот проломится.
Скользить, стало быть.
Уж не ведаю, как мне скользилось, шумно аль бесшумно, но Евстигней и ухом не повел, когда я за спиною пристроилась. Не ведаю, куда он там идеть, но что один — то неспроста.
Где братья его?
Проспали?
Попустили?
Ох, мнится мне, что вновь чегой-то там случилося… иль случится вот-вот.
Евстигней же добрался до лествицы, и не главное, которая вниз спускалась, а до служебной, про которую мне Хозяин сказывал, будто бы не всякому дверь на этую лествицу покажется.
Царевичу вот показалась. Не иначе, как с уважения к царское крови.
И отворилась.
С лествицы пахнуло погребом, но не сырым, замшелым, а таким, в котором и колбасы копченые висят, и капусточка имеется, и репа зиму лежит, и всякая иная полезная снедь. Оно-то, конечно, запах земляной, да не сказать, чтоб негодный.
Евстигней перед лествицею замер.
Покачал головой.
А пальцы в черные бусины вцепились, будто бы он сам себя удержать желал, да не имел сил. Ногу занес… почти оступился.
Я уж присела ловить, но нет, поставил на ступеньку.
Оглянулся.
И по мне мазнул пустым взглядом.
…пыль.
…на ногах пыль и сами ноги разбиты в кровь. Кровь эта спеклась, срослась черной коркой, которую не так просто расковырять. Да и надо ли? Больно.
Надо.
Иначе загноится. Так целитель сказывал, когда Агна на серп наступила. У Агны ноги некрасивые, сбитые и темные, с ногтями, которые вросли в пальцы, с пальцами этими вывернутыми, с мозолями и натоптышами.
Смотреть было неприятно.
Но уйти он не смел.
…заругали бы.
Кто?
Он не знал. Воспоминание это, случайное, выпавшее из памяти. Только такие и были. Мелочи, от которых оставалось странное послевкусие, будто что-то важное было совсем рядом. А он упустил.
Как рыбину в прошлый раз.
Ему почти повезло.
Забрался в ручей с ногами. Ледяная вода опалила, разъела раны и он едва не закричал от боли, но вовремя спохватился: надо молчать. Что бы ни случилось, надо молчать.
Иначе найдут.
Зарубят.
У Агны ноги были черные, и грязь отходила вместе с кожей. Она скулила, а целитель рассказывал про заражение, которым чревата небрежность.
Агна не послушала.
Содрала повязку с мазью и сунула раненую ногу в коровью лепешку. Верное средство.
Только не помогло.
Зараза проникла в дыру, и та загноилась. Агна же, вот дура, прятала ногу, пока не стало поздно. И его взяли смотреть, как она умирает. Он не хотел, но мама…
…воспоминание о маме вызвало приступ головной боли и он упал в пыль. Почему? Ни имени… ее, своего… только голос… взгляд… холодный, пугающий… и приказ:
— Забудь.

Евстигней отвернулся.
И я отступила.
Дар мой… не проклятый, но непрошенный. Что делать ныне с этой подсмотренной памятью? Ясно, что — молчать. Самое оно разумное.
А еще идти следом, пока дверь не закрылася.
Служебный ход — он не для людей придуман, а потому он как бы есть, но его и нету. Вьется он тропою заговоренной промеж каменных стен. И хитра тропа. Куда надобно, туда и выведет: хоть на кухню, хоть в подвалы, хоть на крышу самую.
Куда Евстигней идет?
Знает ли сам?
Я спешила следом, а то ж станется тропке нас развести. Где потом царевича искать-то? Иду, ужо и не пытаюся ступать бесшумно, да и Евстигней не слышит.
Идет и бормочет чегой-то…
Прислушалась.
— …ко мне нонче друг Ванюша приходил…
И пристукивает пяткою босою да по камню.
— …три кармана друг Ванюша приносил… барыня ты моя… сударыня ты моя…
Остановился.
Засмеялся и, повернувшись, пальцем погрозил.
— Пляши, — сказал сиплым голосом и плечом дернул.
Рубаха-то и сползла.
Не так, чтоб совсем сползла, но виден стал белый рубец на плече.
— Первый карман со деньгами, — тихонько подпела я, и Евстигней улыбнулся, жутенько так, от этое улыбки у меня мигом мурашке по шкуре поползли. — Второй карман с орехами…
— Барыня ты моя, сударыня ты моя… второй карман с орехами, — подхватил Евстигней и отвернулся.
По лестнице он уже не шел — бегмя бежал, через ступеньку перескокваючи.
Я едва поспевала следом.
— Третий карман со изюмом… — Евстигнеев голос, тонкий, не мужской — мальчишечий — бился о стены. — Барыня ты моя…
Лествица закончилася дверью.
А дверь отворилася без скрипу. Пахнуло в лицо сырою землею, а еще холодом. И звериным духом. Евстигней остановился и петь перестал.
Он просто стоял, а я…
Куда привел?
Зачем?
Что-то там, снаружи, ворочалось.
Недоброе.
Нечеловечье… оно еще не очнулося ото сна, но уже почуяло близость Евстигнееву.
Что делать?
Разбудить? Глядишь, и удержится душа в теле… и сердце не станет… не успела додумать, как Евстигней решительно шагнул:
— Со деньгами любить можно! — заорал Евстигней во всю глотку и решительно шагнул во тьму.
И я следом.
Едва поспела.
Хлопнула дверь за спиною и… исчезла.
Вот же ж… я ажно словеса припомнила, которые девке не то, что помнить, знать не надобно. Да только сами они на язык легли матерым мужским заклятием супротив всякое напасти. Только не помогло.
Стояли мы…
Где?
Не ведаю.
Темно? Да, но темень не сказать, чтоб вовсе кромешная. Глаза к ней скоренько пообвыклися. Зала? Каменная… камень чую всею сутью, и тепериче взаправду разумею, что Архип Полуэктович сказывал про тело нашее, которое нам все есть глаза.
Чую.
Холод под ногами, пусть и не босая вышла.
Неровность.
И траву обскубанную. Землицу, что легла на камни тонким покрывалом. Мхи зеленые, сухие. Прелый запах прошлогоднее листвы. Камни громоздятся один на другой. А меж камней белеют коровьи кости. Пялится на меня пустыми глазницами турий череп.
Рога наставил.
А над головою небо чернеет, звездное, лунное.
И где это мы?
— Барыня ты моя… — Евстигней поднял массивную кость и, покрутив в руках, откинул. — Сударыня ты моя…
Зверем пахло.
Старым. Матерым. И мнилося мне, зверь этот гостям не больно-то обрадуется.
— Евстигней… — тихонько позвала я.
Откудова в Акадэмии зверю взяться-то?
И что делать нам?
Глухой рык раздался близехонько. И Евстигней крутанулся на пятке.
— Барыня ты моя… сударыня ты моя…
Голос его звенел.
А я…
Я рот руками закрыла, чтоб не заверещать, как девка, мышу в погребе встретившая. Ладно бы мышу. Мышов я не боюся нисколечки, но нынешняя тварюка мышою не была, а была… тварюкою.
Иначей не назовешь.
Сперва-то мне померещилося, что это каменная груда заварушилась.
Чтой-то хрустнуло.
И покачнулся турий череп, грозясь меня на рога поднять. А с камней вставало… нечто.
Медведь?
Может, некогда оно и было честным медведем. Может, даже и непростым, поелику таких огроменных медведей я не то, чтоб не видывала, я не слыхивала, где водятся этакие. И жил тот зверь… жил, пока не помер. А уж померши, видать, переродился.
Сам ли?
Магики помогли?
— Ко мне нонче друг Ванюша приходил, — Евстигней на зверя глядел… глядел, но видел ли таким, каким видела его я.
Косматые бока.
Лысое брюхо, сшитое из лоскутов. И шито крупными стежками. Нитки частью лопнули, и в дыры выглядывают не то потроха, не то ветощь, которой тварюку набили.
Пасть открыта.
Гнилью из нее тянет.
А глаза-то алым отсвечивают.
И пробегают по грязное шерсти искорки… и магиею несет от зверя да мертвечиной.
Рыкнул он коротко и к Евстигнею шагнул. А тот, скаженный, заместо того, чтоб бегчи, как сие разумно было б, ноженькою притопнул и завел старое:
— …друг Ванюша приходил, три кармана приносил… барыня ты моя, сударыня ты моя…
И пошел в плясовую.
Зверь-то, небось, к этаким гостям непривычен был, рыкнуть рыкнул, лапою махнул, да как-то с ленцою, будто примериваясь.
— …первый карман со деньгами…
Евстигней от лапы звериной уклонился с легкостью.
— …второй карман с орехами… барыня ты моя, сударыня ты моя… второй карман с орехами…
Из приоткрытой пасти умертвия потекла слюна… а глаза потемнели, полыхнули недобро.
— Со деньгами любить можно…
— Евстигней… — тихонечко позвала я.
Ой, чуется, душа егоная в скорости и без пробуждения из тела-то вылетит, а моя и следом.
— …с орехами зубам больно… барыня ты моя, сударыня ты моя… — Евстигней, чтоб ему заняло, как очнется, плясал лихо.
И тварюки будто бы не замечал вовсе.
Ох ты ж Божиня милосердная… ты над блаженными стоишь… и этого, коль повезет, обережешь… вон вприсядку пошел… и под лапу поднырнул, и сбоку обошел тварюку.
Евстигней, что вода, текуч.
И зверь сотворенный рядом с ним глядится неуклюжим. Тяжел он, неповоротлив, да… да ярче разгораются красные глаза. Искорки на шкуре уже не гаснут, горят белым светом и с каждым мгновеньем их все больше и больше…
Вот уже и голова звериная пылает будто бы.
Уродлива она.
Шкура местами пооблезла.
Потрескалась.
А на лбу и вовсе разъехался старый шов, кость видна стала, пожелтевшая от времени.
— …от изюма губы сладки… нельзя с милым целовати… барыня ты моя… сударыня ты моя… нельзя с милым целовати…
Евстигней остановился перед зверем.
Вытянулся в струнку.
И тот, ошалевши от этакой наглости, поднялся на задние лапы. Натянулась шкура на брюхе барабаном, а сбоку, пробив ее, выглянул обломок ребра.
— …нельзя с милым целоваться… можно только обниматься… барыня ты моя…
Евстигней топнул ногой.
И тварь качнулась, начав медленно заваливаться на царевича. А я поняла: сейчас она сумеет… закончится ли волшба, оберегавшая Евстигнея.
Или удача.
Или просто… но я ничего не смогу сделать.
— …сударыня ты моя… можно только обниматься…
Он глядел на нее снизу вверх.
А я… я не в силах была шевельнуться. Понимала, что должна сделать… а хоть что-нибудь да сделать. Щит поставить. Щиты у меня ведь получаются знатные.
Или огневой шар сотворить.
Или…
А я просто глядела, рот раззявивши.
— …можно только… — Евстигней замолчал.
И очнулся.
Он мотнул головой, попятился, а тварь заревела. Громко.
Грозно.
И с этого его реву немота моя прошла.
— Ложись! — крикнула я, сотворяя огневой шар. И вышел он легко, будто бы и не было многих дней мучениев на полигоне.
Евстигней, упав на землю, покатился по камням, по костям… огневик мой, врезавшись твари в морду, зашипел и погас. Она же тряхнула головою и, вывалив распухший язык, облизнулась.
— Зося?
Евстигней поднялся на карачки и пустил еще пару шаров.
Но в тварюку они уходили, что вода в песок.
— А что ты тут…
Тварюка повернулась к нему… выкинула когтистую лапу, но Евстигней увернулся.
— Потом… объяснишь…
Если живы останемся.
— Как мы сюда… — Евстигней сорвал турий череп и швырнул его в тварь, но кость разлетелась на куски от удара лапы. — И как нам отсюда… это, пожалуй, меня сильнее волнует…
— Не знаю…
Я вновь сотворила огневика, вложивши в него больше силы. Шар вышел крупным, косматым, что сама тварюка, да только она и не покачнулась.
— Понятно…
Евстигней, подобравши кость неведомого зверя, длинную, что оглобля, ткнул ею в тварь.
— Теперь слушай… я постараюсь добраться до тебя… ты ставишь щит… слышал, щиты у тебя хорошие… и дальше ждем. Ясно? Только быстро придется… сумеешь?
— Сумею.
Постараюся.
Иначей, мниться мне, что недописанная доклада не самою большою моею бедою будет.
— Сколько тебе нужно? — Евстигней тыкал в зверя палкою, отчего тот ярился. Оно и понятно, ежели б в меня всякими костями тыкали, я б тоже недовольною была.
— Н-не знаю…
После зимнее нашее поездки щиты я вязать училася быстро. Да только, сколь ни силилась, а чтоб раз и сотворить, того не выходило.
И ныне…
Нет, одно дело вязать, когда спокойненько все и никто тебя сожрать не желает, а если и не сожрать, то разодрать на махонькие кусочки.
Евстигней скачет.
Тварюка рыком заходится, ажно стены каменные трясутся, того и гляди, осыплются прахом… ох, беда-беда… а я про щит думать повинная.
Как тут удумаешь.
— Зослава!
Евстигней пригнулся, но когти тварины по волосам егоным прошлися мелким гребнем. Еще чутка, и полетела бы Евстигнеева голова… и надобно не о том думать.
Щит.
Связать.
Сплести. Чтоб стал прочен, чтоб…
— Давай! — я свила заклятье в клубок да взмолилася Божине: пусть убережет, пусть оный клубок развернется щитом да не будет в том щите изъяну, иначей…
Евстигней подкинул кость, целя тварюки в красный глаз. И что предивно — попал. Вошло копьецо самодельное в голову, и тварь заухала, заверещала человечьим голосом, головою затрясла, заскребла лапами по морде, выдрать силясь…
А Евстигней на землю рухнул да клубочком заговоренным меж ног зверя нырнул.
У меня аж дух захватило.
— Зося! — он перекатился через плечо и почти успел.
Тварь вдруг замерла и, коротко взрыкнувши, крутанулась. Махнула лапой, да удар по плечах пришелся, запахло свежею кровью.
Царевич выругался.
И рядом очутился.
Я же… я выпустила заклятье, которое развернулося кружевным куполом щита.

Глава 21. Об тяготах студенческое жизни

— С-спасибо…
— За что? — Я села рядышком с Евстигнеем. Ноги не держали.
Руки и вовсе тряслися.
Даже на том поле заснеженном этакой жути я не испытывала, как ныне… щит стоял. Стоял навроде… тварь сунулась было и отступила.
Заворчала.
И лапою как приложит сверху… ажно в голове моей загудело.
— Да… за все, — Евстигней потрогал рубаху. — Проклятье, задела-таки… глянешь? Слушай, а твой щит, сколько он продержится?
— Не знаю, — честно ответила я. — В тот раз надолго хватило. А сейчас…
Тварь скребанула лапой и заворчала. Обошла.
Морду сунула.
Лизнула… отступила. Она была живою, пусть и мертвою, отчего мне вовсе дурно делалося. Ох, не то, чтоб я вовсе мертвяков боялася, но… не знаю.
Недобрым от нее тянуло.
— Ясно. Будем надеяться на лучшее.
И плечо раненое потрогал.
— Рубаху порвала, — пожаловался Евстигней.
— Я дорву…
Кровяное темное пятно расползалось по рукаву, по спине. Евстигней лишь кивнул.
— Ишь, пялится…
Умертвие и вправду перестало бить по щиту, но село напротив, сложило лапы на груди и вперилось в нас единственным красным глазом. Из другого торчал обломок кости.
Я ж ухватила ворот рубахи и дернула.
Ткань расползлася.
— Надеюсь, шрамы тебя не испугают? — Евстигней в мою сторону не глянул, он уставился на тварюку, будто бы пытался взглядом в розум ейный проникнуть.
Сказывал нам Архип Полуэктович, что находилися этакие умельцы, но больше серед некромантусов. А Евстигней некромантусом не был.
Я же на раны его глядела.
Старалась не зело пялится на старые шрамы… от же ж… и досталося ему… будто зверь какой рвал… и, кажись, ведаю я, какой именно. Привозили к бабке с Семухов молодого парня, который то ли с удали молодецкое, то ли с дури, тоже молодецкое, один на медведя пошел.
Мол, у деда вышло завалить, то и он сумеет.
Завалить-то завалил, да только медведь его подмять успел и порвал крепко.
Бабка тогда всю ночь просидела, шила, заговаривала, да… не хватило силенок. Отошел парень. А Евстигнея, выходит, вытащили.
Свезло.
И ныне-то только шкуру тварюка продрала. Кровит, конечне, сильно, но главные жилы целы, за что Божине превеликое спасибо.
Я села рядышком.
Косточку тонюсенькую — уж, надеюся, не человечью — откинула. Надавила пальцами на шею, как то учила нас Марьяна Ивановна. Может, конечне, она и не самый добрый человек, и вовсе замыслила меня извести по своей какой неизвестной надобности, но учила она нас крепко.
Найти точку особую на шее.
Надавить.
Тогда и боль отступится.
После стянуть края раны. Это я делала, только в прежние-то времена иглу брала, в травяном отваре купанную, на огне каленую, да нитку покрепче. Игла-то у меня имелася… нитка…
Ежель выдернуть из рубахи.
Тонковата будет.
Конечно, коль заклятьем скрепить, то самое оно… если сумею скрепить.
Ниточку я вытягивала осторожненько. Евстигней сидел, не спуская взгляда с тварюки. А она глазела на царевича, не моргаючи. Хотя ж, может, мертвым тварям моргать и не надобно?
— Знаешь, мне это не нравится, — Евстигней здоровою рукою пощупал рану. — Задела… ничего, заживет… где ты меня встретила?
— Я Еську искала…
— И тебе голову задурил?
— Неа, — заклятье не давалося. А на практикуме выходило у меня неплохо, помнится. Марьяна Ивановна еще и нахваливала, мол, до чего скоро и ладно.
А оно…
— Мне докладу бы, — я потрясла рукой. Успокойся, Зося. Тварюка сидит. Щит стоит. Плечо кровит. Этак все напрочь искровится… — А то не пишется. У Еськи язык…
— Ага, только язык и есть. И еще дурь в голове. С другой стороны, — Евстигней наклонился и руку к краю щита протянул. Тварюка ажно встрепенулася. Небось, решила, что еда сама в рот вскочит.
— …у всех у нас своя дурь имеется. А потому к чужой надобно относится с уважением. Зося, ты чего там возишься?
— Ничего.
Заклятье, наконец, сплелось и к нитке прилипло.
Станет она прочна, крепка.
И плечо болеть не будет, а заодно уж гной с раны отойдет.
— Шей… что-то мне не нравится, как она на меня смотрит. Получается, я опять во сне ходил.
— Ходил.
Игла проходила сквозь кожу туго, все ж таки шкура, пусть и царская, тонкая, а все ж прочней обыкновенное тканины.
— Я… когда перенервничаю, молчать не могу. Тишина на уши давит, — Евстигней головой тряхнул. — За мной такое и раньше водилось. Засну в одном месте. Проснусь в другом. Но уже давно… наш целитель настой давал. Пустырниковый. И еще с дурман-травой, но от него голова тяжелой была. И нельзя долго, привыкаешь. Прошло. Уже пару лет, как отпустило… а теперь снова. С чего бы?
— Не знаю.
Я клала стежок за стежком.
Как бабка учила.
Аккуратно.
И заговор шептала. Не знаю, магия в нем аль суеверия, но лишним не станет.
— Я помню, что голова болела… раньше никогда, а теперь… и так… не скажу, чтобы сильно, скорее занудно… ноет и ноет, ноет и ноет… и в сон клонит. Ерема решил, что я болен… хотел к Марьяне, а я сказал, что не надо. Чужая она… мало ли… просто лег. Глаза закрыл… помню, как они разговаривали… Кирей… точно, приходил… Кирей… а дальше пустота. И тварь. Неожиданно, надо сказать.
Я кивнула, хотя ж Евстигней не мог меня видеть.
— Знаешь, а ты хорошо шьешь. Ничего почти не чувствую.
— Тебя медведь подрал?
— Что? А… да…
— На охоте…
Евстигней обернулся и я… серые глаза царевичевы расплылись, расползлись рваной ветошью.
И не глаза.
Песок.
Пепел.
Костер, который догорел. И сгорбившийся старик варушит угли длинной палкой. Пахнет грязью, навозом и зверем. К этому запаху тяжело притерпеться.
У него до сих пор не выходит.
— Танцуй!
Кнут бьет по земле, и он отскакивает.
— Ну же, давай…
— По ногам целься, — лениво замечает Рябой. Он лег под телегою, прибрав себе единственное одеяло, а с ним и Бруньку, которая под одеялом копошилась и хихикала.
Дура.
— А ты, Найденыш, давай, скачи… или думаешь, что даром с тобой кто возиться станет?
Кнут описал полукруг.
И вспорол песок у самых ног, заставив его отпрыгнуть.
— Бодрее, Найденыш, бодрее, — Крикса захохотал, и массивное брюхо его, перетянутое веревкой, затряслось. — Ноги выше…
— Дай сюда. Эй ты, — Рябой выполз из-под телеги и потянулся. — Старый, пой…
И камешком кинул.
Попал. Старик, чье имя было давно забыто, как и имена прочих бродяг, лишь голову в плечи втянул и завел дребезжащим голоском:
— Ко мне нонче друг Ванюша приходил… три кармана приносил…
— Дай сюда, — Рябой выдрал хлыст из рук Криксы.
— Шкуру не попорти, — тот широко зевнул.
Зубы его сгнили и остатки их торчали во рту опаленными пеньками. Вид их вызывал странное ощущение. Страх? Отвращение?
Боль?
Он старался не глядеть на Криксу, и того это злило.
— Да было б там что портить… эй ты, ходь сюда, — Рябой хлопнул по бедру. Так собак подзывали, но ныне он, безымянный — вся его суть противилась тому, чтобы называться Найденышем — был хуже собаки. — Давай, не заставляй меня за тобою бегать. Все одно далеко не убежишь.
Его правда.
Некуда бежать.
Да и как, когда на шее — ошейник из воловьей шкуры. Изрядно потертый, но еше крепкий. Он пытался перепилить, елозил по шкуре острым камнем и раковиной, которую подобрал на ручье, но только пальцы разодрал в кровь.
А Рябой потом еще угля на них сыпанул.
Горячего.
И смеялся, приговаривая: дескать, непокорных холопов только так и учат.
Нет, не так… порют — это да, но с осторожностью, поелику каждый холоп есть имущество, и только глупый и недальновидный человек будет из прихоти свое имущество портить. Найдутся способы.
Холодная яма.
Голод.
Жажда.
И беседа со жрецом, который сумеет вразумить упрямца. А если не поможет, то уж лучше здорового на каменоломни продать и деньги хорошие за то выручить, нежели забить до полусмерти и себя же в растрату ввести.
Так матушка говаривала…
…как ее звали? Как?!
У любого человека есть если не имя, то хотя бы прозвище. И у нее, стало быть… и у него… а он не помнит. Пытается, но голова от натуги болеть начинает, и перед глазами плывет все… поплывет и унесет полноводная река.
Куда выкинет?
Куда бы не вынесла, только хуже станет… в прошлый раз, когда не то уснул, не то в забытье впал, очнулся уже в ошейнике да на веревке крепкой, пеньковой, которую Рябой к телеге прикрутил.
— Что, мальчишка, добегался? — спросил он и под ребра пнул.
Тогда он, глупый, ответил ударом на удар, не понимая, что Рябой сильней. И сопротивление его только веселит. Никто уже давно не смел перечить ему. Даже Крикса и тот побаивался, хотя был силен, до того силен, что быка на плечах поднимал.
И коня.
И телегу с девками, которые от этакой забавы верещали тоненькими голосами. А Старик бегал вокруг и передразнивал…
…скоморохи.
— Ну, чего стал? — кнут был послушен руке Рябого. У него одного имелось имя — Ганджи. Был он иноземцем и, в подпитии пребывая, а случалось такое частенько, любил сказывать, как папенька его — царевич норманский, бежать был вынужден…
Врал.
Не было папеньки-царевича.
Не было трона утраченного, земель и сокровищ, которых Рябого лишили враги тайные. А была телега и Старик с его песнями да плясками, Крикса-силач. Потаскушка-акробатка и старый медведь, едва живой с голодухи…
Еще вот он, найденыш безымянный.
— Пляши!
И кнут впился в ногу.
Боль была острой, и заставила отпрыгнуть, но куда тягаться с Рябым? Он быстр, что змея. И не даром носит с собой полдюжины ножей… сбивает муху с лету.
В деревнях нравится люду глядеть, как Рябой кидает ножи в Старика.
Или в свою шлюшку, которая уже привыкла и почти не боится. Почти — потому как кто знает, чего Рябому в голову его взбредет. Он не промахнется…
…в том и беда, что не промахнется.
— А веселей! Давай, Старик. Больше огня! А то решу, что даром на тебя хлеб трачу… барыня ты моя, сударыня…
…песок забивался в разбитые ноги.
Кнут подхлестывал.
— Слушай, Крикса, — Рябой никогда не спускал глаз с единственного, кто мог бы ему перечить, — а я тут подумал… приведи-ка нашего медведя… будем новый номер ставить.
— Так задерет же.
— Задерет — невелика потеря. А ты, парень, постарайся, чтоб не задрал.
Медведь был голоден.
И слаб.
Он, доставшийся Рябому выигрышем в кости, давно уже жил с людьми, привык к ним, слабым, но все ж пленившим его… некогда медведь ездил в зверинце, и та жизнь была сытой и спокойной, пожалуй, почти счастливой.
Но зверинец разорился. И медведь сменил хозяев.
Он выучился плясать и кланяться.
А после — драть собак на спор. И выдержал не одну травлю, приловчишись избавляться от зубастых тварей быстро. Он даже получал наслаждение, раздирая их на куски.
Жаль, люди были куда более осторожны.
Но времена прошли… он ослаб. Оглох. Утратил два зуба и глаз, выдранный особо наглою живучей тварью. И медведь знал, что скоро жизнь его закончится.
…мальчишка стоял.
Близко.
У него не было ни палки, ни кнута, удары которого раздирали истончившуюся шкуру. Его не заслоняла железная решетка… и медведь заворчал.
— Ну-ка, Найденыш… давай, пляши… а ты, Старик, чего смолк?
— Так… — Старик втянул голову в плечи и ниже склонился к углям. — Задерет же…
— Глядишь, и не задерет… давай, парень… покажи, на что способен.
…один карман со деньгами… другой карман с орехами… барыня ты моя…
Кнут вспорол кожу на плече, отворяя кровь… и медведь, ошалевший от голода и ярости, от близости сладкого мяса, поднялся на задние лапы…
…он шагнул навстречу зверю.
И заглянул в пустые глаза его.
Он вдруг услышал…
…лес.
…поляну. Огонь, враждебный лесу. Слабое сердце Старика, которое еще трепыхалось в груди, хотя давно следовало бы ему остановиться.
…медведя.
Он знал, как поведет себя зверь. И не только знал, но и сумел подчинить себе слабый звериный разум. Ярость? Она погасла. Голод? Его легко было забрать…
…барыня ты моя…
— Вот, погляди… а ты говорил, не сумеет, — голос Рябого доносился словно бы издалека. — Ишь как пляшут…

…барыня ты моя…
Евстигней тихонечко напевал, покачиваясь со стороны в сторону. И тварь с той стороны щита тоже покачивалась. Она наклонилась, приоткрыла пасть и из нее стекали нити слюны.
Глаз потемнел.
А шкура светилась…
— …сударыня ты моя…
— Евстигней, — я схватилась за недошитое плечо и тряхнула. — Очнись.
Может, душа и выскочит из тела со страху, зато тело это останется под щитом. А то ж, чую, станется с Евстигнея выйти сплясать с тварюкою.
Он скривился.
— З-зося…
— Я, — я пальцы с плеча убрала. — Извини, но…
— Я уснул?
— Уснул.
— Помню, с тобой говорил, повернулся, а потом…
— Я видела, — не стану притворяться, потому как не умею.
— Что?
— Скоморох и… и раньше, еще в общежитии… ты…
Евстигней вцепился в волосы и дернул, зло так, будто выдрать желал.
— Надави на рану, — попросил. — Когда больно, я в сознании. А то что-то неправильное происходит. Значит, видела… многое?
— Того человека… и медведя… я видела скоморох на ярмароке… там по веревке девка гуляла. И еще мужик огонь глотал. А еще один с парнями на спор боролся… кто кого… кто переборет, тому золотой… а еще… — я замолчала.
Те, ярморочные скоморохи, плясали.
Пели.
И смеялись.
И я смеялася, и прочие. И деньгу кидали, медь мелкую, а все кидали… а старик, навроде того, который песни пел, собирал и кланялся. Со стариком две собачки ходили на задних лапах и тоже кланялися. И это тож развеселым мнилося…
…сколько там было взаправдошнего веселья?
— Все обман, — Евстигней сам сунул палец в рану и пошевелил. От же, только-только я кровь унять сумела, а он вновь расковырял. — Я… поймали… может, оно и к счастью. Я тогда мало что понимал. Даже не знал, сколько мне лет было. Куда шел… как… зачем… наверное, если бы не наткнулись они, я бы зиму не пережил. Или было бы хуже.
Тварь заворчала и подалась вперед.
Нависла над щитом.
Тронула его когтистою лапой, будто проверяя, по-прежнему ли прочен.
Стоит щит. И простоит хоть до утра… только чую я себя под щитом этакою мышою, которую горшком прикрыли, а она, сущеглупая, думает, будто бы от кота спаслася.
— Куда уж хуже.
— Поверь, Зося, всегда есть, куда хуже, — Евстигней плечом повел. — Потом мне уже объяснили, что дар мой меня спас… латентный… спящий, то бишь. Но и спящим я им воспользоваться сумел. Когда уходил, следы убрал… меня и не нашли.
— Кто?
— Да… думаю, было кому. Вспомнить бы, — он сдавил голову руками. — Только как начинаю, голова раскалывается… я и сам пытался. И целитель наш… и жрец тоже… потом сказали, что само вернется, когда придет срок. А если не вернется, то мне с того радоваться надо. Стало быть, воспоминания эти до того тяжелые, что я их сам помнить не желаю.
Это как?
Он же ж хочет вспомнить, сам сказал, что маялся, да ничего не вышло.
— А может, и заперли их словом… не знаю… тогда я не думал почти о прошлом. Есть хотел. А Рябой худо-бедно, но кормил. Сволочью был изрядной, но своих берег, как умел… его в одной деревеньке на нож подняли, тогда Крикса ходить главным стал. Он, вроде, и не жестокий, а дурной… такого вокруг пальца обвести — раз плюнуть. Вот и проиграл все, что было. Сели даже не на репу, на крапиву, которую сами драли… тогда-то и подписался меня на бои выставить. На травлю медвежью… мол, устою… станцую… а зверь матерым был, но не старым. И разозлили его крепко… а я сам ослабел с голодухи. Вот и не вышло… то есть, сперва-то вышло, а уже потом он сорвался и меня подмял. Помню, еще подумал, обидно помереть, так ничего и не поняв.
Тварюка вздохнуло.
Жаль ей стало царевича? Аль переживала, что не способная нас с ним из-под щита выковырять. Она села на мохнатый зад и лапу когтистую в пасть сунула.
Сидит.
Ногти грызет.
И вздыхает скорбно.
— Очнулся… в поместье очнулся… и матушка рядом… она, когда могла, появлялась… и со мною сидела, сказки читала… а я понял, что прежде мне сказок не читали… и болел я редко. Здоровым уродился, ублюдок.
— Почему?
— Не знаю. В голову пришло. Будто сказал кто. Знаешь, иногда оно всплывает, то одно, то другое… но ничего толком, чтоб понять. Матушка мне рассказала… заприметили меня… магию такую вот… и успели медведя завалить, пока он мне шею не свернул. Конечно, подмял хорошо. Будь я сам по себе, в жизни бы не вытащили. А у нее целители… и всякая магия… и я жить хотел. Что бы там ни было, все равно хотел. Выбрался… расспрашивала. Что ответить мог? Ничего не помню. Ничего не знаю. И думаю, что теперь точно выгонят. Зачем такой, который непонятный?
— Оставили?
— Оставили… потом еще Еську приволокли, который вовсе мало что не отошел. Так и лежали, двое помирающих, двое со шкурой спущенной… у него дар редкий. Его люди слушают. Он любого заговорить способен… забыл, как это называется. А еще воровская удача при нем… разок только изменила. И то, нельзя сказать, что перемена эта на невезение.
Тварюка облизала когти и как-то совсем уж по-человечьи слюни отерла.
— Он дурным был. Как очухался, бежать хотел… свобода ему… свобода… а я только и думал о том, чтоб не погнали. На все готов был… знаешь, Зося, а тебя ведь теперь убить надо.
— Чего?
Евстигней усмехнулся кривовато.
— Знаешь ты больно много, что про меня, что про братьев… и если матушке донесут, то… мы не спасем. Она хорошая. Она заботится о нас. Привыкла так… но иногда этой заботы… слишком много. Мы выросли. И мы сами способны за себя постоять. И за нее тоже…
Тварюка наклонилася и заскулила.
— Сиди тихо, — спокойно сказал Евстигней. — Думали, что способны, только… теперь вот… скажи, Зослава, что брежу я… что крови много потерял, с того и ослабел разумом.
— Скажу.
— Я давно не ходил во сне… очень давно. Кто об этом знать может?

Глава 22. Где спасение — дело тех, кто в оном нужду имеет

Так мы и сидели.
Сидели.
Евстигней больше не заговаривал, но ноги скрестил, руки под зад подсунул, сгорбился. И тварюка точь-в-точь так же села. И вздыхала совсем уж по-человечьи, с печалею. Изредка посверкивал красным глаз, а свечение не гасло.
Оно даже пользительным, ежель разобраться, было: при свете шить всяк сподручней.
Я вот и шила.
Стежок за стежком.
Шила и думала… а и вправду, кто?
Гиштория старая, забытая… с Еськой-то оно случательно вышло, без злого умыслу, а вот Евстигней туточки неспроста очутился. Ежели б не очнулся он, ежели б не сумела я щита поставить, ежели б… остались бы от царевича к утрецу косточки белые и черепушка, навроде коровьей, которую тварюка подгребла к себе да баюкает, что дитя ляльку.
Ох ты ж…
Царица? Вот уж кто о царевичах ведал все…
Глупство, сама разумею.
Да и появись туточки царица, об этом бы все доведалися… тогда целитель, который Евстигнея лечил? Дядьки, учившие?
Не было в Акадэмии чужих.
Свои только.
Братья егоные?
Ох, дурная мысль, а из головы все не идет и не идет… а если… Евстигней и сам о том думает, оттого и глядит на тварюку да ничегошеньки не видит, будто ослеп, оглох… небось, это как если б я сама думать начала, что бабка моя запродалася ворогам…
Я головою тряхнула и на небо глянула.
Светлеет.
Вон, луна круглая поблекла, прорезались беленькие ниточки, будто Божиня иглою своею узор нового дня наметила. Каким он будет?
Ладно бы светлым да ясным, чтобы отлегло от сердца, да и, глядишь, придет кто… уберет тварюку, раз уж мы с нею управиться неспособные. Она, верно, об том же подумала и черепушкою по щиту саданула. Да так, что тот загудел…
Евстигней встрепенулся.
Плечо потрогал.
— Спасибо.
— Да не за что, — кровить оно перестало, знать, и вправду хорошим было заклятье, да только все одно рану промыть бы. Да и мази окопниковой наложить, чтоб не загноилося. А то ж когти тварь не мыла.
— Мне кажется, или она что-то задумала?
Тварюка поднялась и обошла щит. Она трогала его лапой, осторожненько этак… и трогаючи, бормотала чегой-то, знать бы, чего.
Шкура тепериче светилась вся…
И тварь, упавши на землю, потерлась о щит боком.
…по щиту поползли искорки.
— У нее мозгов нету, — я точно знала, мне Ильюшка сказывал, а он — книжная душа, чего сам не видывал, об том читывал.
— Но пакостить ей это не мешает.
Тварь заурчала и потерлась другим боком.
— Зося…
А я чего?
Я ничего… щит держится.
Только что-то неспокойно душеньке моей. Небо светлеет и светлеет… скоро и солнце появится, всякую нечисть прогоняя…
— Зося, скажи… твой щит… у тебя базовая стихия — огонь, верно? Если предположить…
От тут я и увидела, об чем он говорил.
Тварюка рушила мой щит!
Нет, не так… она из него силу тянула! Да это ж… это ж… как с докладу моего! Про силы который, про взаимодействие… я ж читала… точно читала…
Что там было?
Огонь и вода… вода и огонь… одно с другим не уживется, но в твари воды нету… и ветра, и земли. Ее сила мертвая, а про такую ничегошеньки в книгах писано не было. И значится, знание этое запретное, для студиозусов закрытое.
И как быть?
Тварюка заворчала и подморгнула Евстигнею красным глазом, будто девка, на сеновал зазываючи.
— Не люблю медведей, — сказал Евстигней, камушек подбирая. — Не прими на свой счет, Зося… считай, у меня к ним отношение предвзятое…
Ага.
Считаю.
И у меня самое ныне любови к медведям поубавилося, хотя ж понимаю, что в оное тварюке от истинного медведя одна шкура. Если уж кого и не любить, то некромантусов…
…тварюка повернулась на спину и лапою щит тронула.
Пасть приоткрыла.
Облизнулася.
Может, в голове ейное мозгов и не осталося — все ж Ильюшке я верила — но соображала ж она чем-то… неужто костью?
Искорки бегли.
Щит таял.
А тварь будто бы силов набиралась, вона, ажно бока залоснилися.
— Сожрет ведь…
Про щит сие было сказано, аль про нас с Евстигнеем, не ведаю, только я на небо глянуло в надежде, что авось выкатится солнце. Вдруг да тварь, как и положено нечисти приличное, солнечного света, Божиней благословенного, забоится? И сгинет где в пещерке… а ежель не забоится, так Архип Полуэктович, на полигон явившися и узревши нашее с Евстигнеем отсутствие, в беспокойствие впадет.
Искать примется.
И хорошо бы ему нас отыскать еще не сожратых.
— Зось, а Зось… — Евстигней поднялся. — Скажи, чего Кирей задумал?
— А он задумал?
— Задумал… я ж знаю его… хоть и азарин, но не последняя скотина… не скажу, что так уж мы с ним душой сроднились, но вот как-то не хотелось бы, чтобы он вляпался куда. У него голова, хоть и царская, но тоже одна. Лишиться ее на раз можно…
— А я почем знаю? — сказала и душой покривила, потому как знать-то и не знаю, но ведаю, у кого спросить и к кому приглядется.
— Да вот подумалось… ты не обижайся, конечно, но жениться на тебе Кирей точно не женится, — Евстигней повел плечом и поморщился, видать, болело крепко.
Пальцами пошевелил.
Сложил знаком хитрым.
И опустившися на одно колено, в землю пальцы упер.
— Нехороша? — я усмехнулась.
Сама знаю, что не хороша. Да и не было об том печали.
— Не для него… он у нас влюбчивый… бабник еще тот…
— Кто б говорил. На пару девкам головы морочили…
— Знаешь? — Евстигней повернулся, взглядом лукавым меня окинувши. И от этого взгляду ажно жаром обдало. Вот оно, значится, как. Мыслю, коль и вправду на девок он этак поглядывал, то девки неспроста головы теряли…
Я только рученькой махнула.
— Они сами заморочиться рады были. Мы никого не принуждали…
От дать бы ему по голове, да раненых бить неможно. Евстигней же глаза прикрыл. И рученькою правою на землю оперся. Левою же, раненою, рисовать принялся.
— Да и… мы не обижали тех, кого и вправду обидеть легко…
— А то ты знаешь, кого легко, а кого тяжко, — не выдержала я. От будет он мне тут гиштории сказочные рассказывать. Хватит.
Наслухалася.
— Не знаю, — согласился Евстигней. — Зато знаю, кого Кирей обычно выбирал. Ты не в его вкусе, Зослава… да и… если бы в его была, он не стал бы тебя подставлять с этим сватовством… своих дразнил? Похоже на то, но не только… не все так просто… думаю, еще что-то есть… а что — понять не могу.
— Может, тебе понимать и не надобно?
— Может, — согласился Евстигней.
Тварюка поднялась, рыгнула этак, сытенько, и драный живот поскребла, будто бы показвала, куда мы с царевичем в самое найближайшее времечко попадем.
Утроба у нее здоровенная.
Обоим места хватит.
— Говорю ж, неохота мне, чтоб он в своей задумке головы лишился… все ж…
Евстигней скривился.
— Болит?
— И болит… земля здесь почти умерла. Тварь эта не только из щита твоего силы сосет… из всего… и из земли тоже. Этой земли, считай, почти не осталось, чтобы живой… еще годик-другой и все… от этого больно по-настоящему… а царапины — ерунда. Перетерпится.
Он вытянул пальцы, взял горсточку песка, поднес к губам, зашептал…
Я не слушала.
Не желала еще чужих секретов, хотя ж этакому нас точно не учили.
— Когда щит рассыплется, уходи мне за спину, — велел Евстигней.
— А ты…
— А я как-нибудь…
— Я другой могу…
— Не можешь, со вторым она быстрей управится, это раз. И второе — мешать станешь.
А третье — не гоже мужику за бабьими щитами прятаться. Не сказал Евстигней, да я почуяла, чай, не дура. Спорить не стала, отступилася.
— Не думай, Зослава, — он сказал это, на меня не глядючи. — Я еще пожить хочу… в конце концов, глядишь, вспомню, кто и откуда. И тогда, быть может, пойму, почему все сложилось так, как оно…
Тварюка заурчала и язык вывалила, длинный, что тряпица, бледный.
Глаз сверкнул хитро.
Подцепивши когтем кусок кости, в другом глазу застрявшей, тварь потянула, вытянула и кинула в нас… кость от щита отскочила, да только задрожал он к немалому твари удовольствию. Нет, а если и вправду мозгов у нее нетути, то чем тогда думает?
Или не думает?
— Уходи к камням. Постарайся забраться повыше. И если увидишь, что меня загоняет, отвлеки… пара-тройка огненных шаров помогут.
Евстигней погладил песок на ладони.
Неужто на него надеется?
— Хорошо…
Не время ныне спорить, да и было б с чем.
Солнце показалося за мгновенье до того, как щит мой, столь бережно ставленный, рассыпался. Вот был он. И вот не стало.
Ушел в тварюку.
А та лишь срыгнула, как мужик после стола хорошего, да оскалилася. Мол, куда вы ныне от меня денетеся. И вправду, куда? Ныне то видела я и каменья, грудами наваленные. И стволы дерев подранные. И косточки… и высокую ограду, с валунов сложенную. Этакую и тварюке не разметать, не порушить. Стоит стена, а поверху еще железный забор высится, узорчатый да с пиками поверху. От же…
— Зося, задержи дыхание, — велел Евстигней и, сжавши песок в кулаке, кинул его в оскаленную морду. Вылетел песок и… загудело, заревло дурным голосом.
Не песок — пчелиный рой растревоженный.
Иль буря, каковая раз в сто лет случается.
Поднялась.
Завихрила, закружила. Впилась в шкуру линялую сотнями игл, прошила наскрозь. И тварь взвилась на дыбы, силясь вырваться.
Не пускала буря.
Кружила.
Рвала.
Летели клочья шерсти.
И темная жижа, будто кровь…
— Давай… — Евстигней схватил меня за руку. — Беги… на забор попробуй, там она точно не достанет…
Я только юбки подхватила.
Ох ты ж, оборони Божиня… тварюка плясала, буря ревела, а стеночка заветная навроде и близехонько была, но попробуй, дотянися.
Бежала я легонько.
Ноги сами несли. И Архип Полуэктович, мнится, доволен был бы… ох, найдет он нас… повинен… и спасет… ибо неохота мне помирать смертею, мало что лютою, так еще и преглупого свойства. Это ж надо, чтоб угораздило так…
Евстигнееву руку я не выпустила.
Коль спасемся, то разом. Не хочу после братьям егоным в глаза глядеть да говорить, что помер он, меня от твари защищая… гудение стихало.
Тварь выла.
Скуголила.
Но жила.
Стенка заветная перед самым носом выросла.
— Давай, — Евстигней к ней спиною прижался. Дышал он часто и быстро, да не от бегу. Волшба егоная, видать, многие силы потянула. — Ты сумеешь. Цепляйся за выступы и…
— А ты?
Как бросить?
— А я… — он плечом дернул. — Швы разойдутся. Жаль будет… аккуратные…
Швы, значится.
Я встала.
Нет уж.
Коль помрем, то вдвоем. И то, где это видано, чтоб девки приличественные по стенам тараканами лазили.
— Зося, не дури, — попросил Евстигней, руки вытягивая.
И заскрипела земля, пошла трещинами, вспучилася пузырем под тварью да схватила ее за ноги. И зверюга заревла, забилась, выбираясь из ямины.
Будь та поглубже…
Стихал песчаный вихрь.
А Евстигней покачнулся и оперся спиной о стену. Сел бы, да придержала. Не гоже царское особе на земле валяться.
— Дура ты, Зослава, — сказал он и носом шморгнул, а из носу того кровяка ручьем хлынула.
— Какая уж есть.
— А у меня сил больше не осталось… если вдруг выберемся… мало ли, чудеса бывают…
Тварюка выкарасталась из ямины и медленно подступала к нам. Безмозглая, а сообразила, что деваться нам некуда. Она прихрамывала, и единственный глаз почти потух, и свечения поубавилося…
— …помалкивай, что я тут… нам такого знать не положено. Вот мы и не знаем, — Евстигней все ж наклонился, горсточку камней подбирая.
Ему знать не покладено, а мне… я и не знаю.
Вот про щиты — это да. И поставлю новый, уж не ведаю, как надолго хватит его, а порой и кажная минуточка золотого дороже.
Про шары огненные, каковые тварюка есть, что мыша крупу.
Про… про плеть, но с нею у меня никогда не ладилося. Силушки-то довольно Божиня отмерила, а вот умением я обделенная. Силилася-силилася, да ничегошеньки на том практикуме и не высилила… а если… не, дурная мысля, не иначей, как со страху в голову вбилася.
Зудит.
Гудит.
Мухою надоедливою осенней.
Сила… она ж сила и есть… как молот кузнечный. Небось, при умении им и подкову сотворить можно, и цветок железный. А шваркни молотом по голове, и всяк загудит… и ежели я… как учили…
…я закрыла глаза.
Так-то оно спокойней, ежель не видеть тварюку, которая ухмыляется, дескать, скоро свидимся, Зослава. И обниму тебя так, что косточки сахарные захрустят.
Нет уж.
Сила… с медитациями у меня по-прежнему не ладилося. И в классе учебной не спешили раскрыться внутренние потенциалы и возможности. Но ныне — вот и вправду переполохалася я знатно — почуяла вдруг силу свою.
Огненным комом.
И ветром.
И землею сразу, ветром тем иссушенною…
Была она сила, что колодец бездонный. Ведрами черпай, кадками — а все одно не вычерпаешь, не высушишь. И я потянулася к ней.
Выпустила.
Выплеснула в оскаленную харю тварюки вихрем огненным, бурей ледяною. Как оно выходило все и разом — сама не поняла, да только вышло.
И загудело пламя, вцепилось в шерсть… может, конечне, саму силу тварюка и пила, но от огня шарахнулася. А он, вцепившись в шкуру, пополз вьюнком рыжим. Запахло паленой шерстью, травами и зельями, будто бы вновь загорелася лаборатория.
— Зослава…
А земля вдруг закрутилась-завертелась. И небо покачнулося, точно вот-вот рухнет и аккурат на мою дурную голову… солнце выглянуло.
Нас же не хватилися.
Позабыли?
Или не сподобилися отыскать… скорей бы сподобилися, а то ж и вправду… косточки белые, сахарные. И с бабкой так и не замирилася. Надо будет показаться в доме, который навроде и мой, а все одно чужой, потому как мой истинный в Барсуках остался. Эти ж палаты — дареные, а что жаловано царскою рученькою, то и разжалованным быть может.
— Зослава… остановись, — голос Евтигнеев доносился по-за бурю огненную.
А хорошо горит.
Вот бы все полыхнуло… камни эти… да так, чтоб потекли слезами гранитными, хотя ж люди кажуть, что камень не способен плакать. Огня мало.
Мало.
Не хватит на тварюку, вона, катается, сбивает пламя, а не собьет. Цепкое оно у меня.
Голодное, что волк по зиме.
— Зослава, остановись!
Зачем?
Солнце вон горит. Пылает. А я чем хуже?
Солнце — это звезда, так Мирослава сказала. Но каждому ведомо, что Солнце — это свет в Божинином оконце. Сидит она, прядет пряжу из сотен жизней, а потому свечей палит много: надо ж разглядеть, кому и чего дать.
Каждому по заслугам.
— Зослава… — голос отвлекал от мыслей премудрых. Вот же, кажная мне по нраву ныне была. И сама себе дивилась, до чего разумна, до чего прозорлива сделалась… а всего-то год отучилася.
Что ж после будет?
— …извини, но…
И солнце, то ли звезда, то ли хоромы Божинины с нею разом, рухнули да прямо мне на темечко. Отчего стало темно и спокойно.
Последнее, что помню — скулящую тварь, которая, на брюхе распластавшися, ползла к нам.

Глава 23.О гостях и памяти причудах

Ксения Микитична маялась.
Она не могла б сказать, что не так… то сердце прихватит, запнется, то вдруг будто бы воздуха не станет. И кричит тогда она девкам, чтоб отворяли окна. А оне, дуры, только суетятся, квохчут, что куры… и от того голова болью наливается тугою.
Целителей звала.
Да вновь же, без толку… мол, слабость у ней от возраста… годы уже не юные. И что? Ксения Микитична вовсе не чувствовала себя старой.
Напротив.
Только очнулась будто бы, ожила… будто пелена с глаз упала… освободилась от супруга дорогого, чтоб ему век по Огненной реке плутать, изменнику.
И вновь кольнуло вовнутрях. Ксения Микитична руку приложила.
— Все ли ладно, боярыня? — с беспокойствием поинтересовалась собеседница, и Ксения Микитична с трудом удержалась от того, чтоб не цыкнуть на наглую бабу.
Ишь, ровняется…
Вырядилась…
Думает, что коль пожаловала царица ей поместие от доброты душевной, то ныне она Ксении Микитичне ровня. Вырядилася… летник шелковый, расшитый фирузой… на шее — ожерелье жемчужное в пять рядов. И жемчужины-то гладенькие, одна к другой подобранные и по цвету, и по величине. А стало быть, стоит оное ожерелие немалых денег.
Откудова оне у старухи?
На пальцах перстни сверкают ярко. В ушах — серьги тяжеленные. Ни понимания, ни вкуса. Всего слишком много, все слишком ярко… и яркость эта глаза режет.
Так бы и зажмуриться.
Отвернуться.
…азарское золото.
…азары богаты… и за девку-потаскуху ей неплохие деньги некогда предлагали, едва ль не по весу… а то и каменьев… и мальчишку взяли б… только Ксения Микитична не продала. Что золото? У самой полны сундуки добра. А вот месть — дело иное.
Сладкое.
И обида было попритихла, унялась, когда девки не стало, а после с новою силой полыхнуло, после того как услышала, об чем дворня шепчется. Дескать, истинная жена за мужем и смертною тропою ушла… истинная…
…тварь.
— Сердце пошаливает, — с вымученною улыбкой произнесла Ксения Микитична и руку к груди прижала. — Годы…
— Какие ваши годы, — отмахнулась собеседница. — Вы, уж простите за прямоту, я к словесам не приучена, в деревне-то все иначей, по-простому…
И оставалась бы в своей деревне.
Нет, вылезла.
Развалилась… кофей пьет и морщится, закусывает куском колотого сахару. Еще и молока плеснула, хотя ж все ведают, что азарский кофий неслащенным пьют. И без молока.
А сердце и вправду колет… да мысли путаются, будто ворожит кто… вот сидит Ксения Микитична с чашкою кофию, мизинчик оттопырила, да пытается понять, как очутилась в этом доме.
Приехала?
Когда и с кем? Нет, ныне одна… давече подвозила сродственника… сестрица дальняя челом била, чтоб приглядела за мальчиком… а тому мальчику годков не меньше, нежель Игнатушке.
— …вам еще жить и жить… вам бы замуж, — старуха не унималась, трещала, что сорока.
Назойливая.
…и в первый раз Ксения Микитична явилась из пустого любопытствия. Или не пустого? Уж больно много Игнатушка о девке той говорил… а про невест, матушкой отобранных, и слышать не хотел.
Конечно, рановато ему о женитьбе думать, но…
…наследник.
…единственный сын.
…и как знать, не найдутся ли завистники… родичи те же… вон, батюшка Ксении Микитичны так и не простил ей, что, овдовев, отказалась она возвращаться в дом отчий. А уж уговаривал-то… небось, поддайся она на уговоры, мигом бы оказалась в тереме батюшкином заперта. И Игнатушка мал был, неразумен. Не сумел бы он земли сберечь… разорили б… а после сказали б, что так и было…
…нет, надобно его оженить. У Хавронских девки хороши. Высоки. Сильны и с даром… слабеньким, но не даст состариться до сроку. Опять же, коль детки пойдут, то одаренные. Одна беда, род велик, но беден. Пока Ксения Микитична жива, не позволит Игнатушку окрутить, но… вдруг да и вправду час ее выходит?
Тогда налетят вороньем.
Набьются в дом бедными родичами.
Растащат все, что плохо лежит…
…Разумовские тоже хороший род, древний. И числом невелики. Девка у них подросла, правда, не сказать, чтоб хороша сильна. Тощевата и лупоглаза. Ума опять же невеликого, но на кой жене ум? Игнатушка сам ученый…
Или еще Выхвятины. Соседи… ежель девка в мать пошла, то плодовита будет. Небось, та десятерых родила, что выплюнула, и все живы остались… да, пожалуй, Выхвятины лучше прочих будут. У них девок семеро… старшенькие две уже замужем и неплохо устроилися… а вот Третьятушка только-только шестнадцатый годок разменяла, самое оно время сговориться.
Многого не дадут, но если спорный лужок уступят, то и ладно.
Правда, девка без дару, скоро состарится, но… это ли беда? Одну жену схоронит, другую сыщет, коль охота будет…
Ксения Микитична потерла глаза.
Об чем она думала?
Ах да, о старухе, которая, губы вытянув, пила кофий из блюдечка. Шумно вздыхала. Всхлюпывала. И девка у ней такая же… велика и безголова… только куда порошок заветный подевала? Ах, до чего ладно вышло бы… отрава — не отрава… просто прах.
Пепел.
…одной крупиночки хватило бы…
— …и вот она меня попрекает! — с обидою сказала старуха, имя которой Ксения Микитична все никак не могла запомнить. А вот Выхвятиным написать надо будет и поскорей, потому как тяжко, томно… и дышать вновь нечем…
— Говорит, мол, что я несправедлива, — старуха качает головой, и Ксения Микитична тоже, сочувствие выражая, хотя нет ей дела до старушечьих дел.
И до внучки ее.
…упрямая девка. Как вышло, что не исполнила она просьбу?
…ведь не просто так Ксения Микитична просила… родовой дар… забытый… сокрытый… о нем и супруг дорогой не ведал, да и тятенька позабыл.
Спасибо матушке, рассказала.
Научила.
Только всего дара не хватило, чтоб отвадить супруга от азарской потаскухи. Ах, если б не изменил, если б не бросил… разве была она плохою женой? Разве не блюла себя? Не следила за хозяйствием? Была не учтива? Не добра?
…а девка все одно не исполнила… должна была… вот старуха мигом на дар отозвалась… с первой же встречи… только зачем Ксения Микитична…
…сестрица.
— Мол, он и силен… и разумен… и всем хорош… любовь глаза застила. Может, конечне, и хорош, да мнится мне, ничего она не разумеет! Заморочил он ей голову… от как вам, дорогая Ксения Микитична!
Ксения Микитична важно кивнула.
Медленно.
Ох, тяжела голова… должна была девка исполнить… за-ради Игнатушки… за-ради своего желания замуж выйти… взяла ведь кошель.
Спрятала.
А всего-то надо было — щепоть на одежду кинуть… одной крупинки хватило б… слово заветное… кровь жертвенная… Ксения Микитична самолично петуха черного резала.
Грязная работа.
И петух, скрученный, спеленутый так, что только головой и мог крутить, квохтал, и никак не желал ложиться на камень. А после и дергался долго.
Кровь лилась.
Испачкала новый летник.
От рук не отмывалась, запах въелся в кожу… правда, кожа стала бела и мягка. Удивительно.
Нет, Ксения Микитична все верно сделала. И слово произнесла правильно, и рисунок петушиною кровью вычертила аккуратно, один в один, как на той странице, которую дорогая сестра подарила…
…и книгу подарит, никуда не денется.
— …сам же тать… душегубец… сначала вот вас едва не погубил, а после и девочку мою… небось, надобно богатствие ее…
Какое богатство?
Поместье, царицей дареное? Так оно само денег требует на содержание… дворня? Людишек продать можно, да многого за них не выручищь.
Жемчуга старушечьи?
Тоже дареные. Небось, азарский царевич постарался для своей невестушки и родни ейное. Интересно, неужто не донесли ему про то, что другой у девки на сердце? И ладно бы с ним, с сердцем, кто и когда про этое думал, замуж выдавая, но ведь гордый же ж.
Как стерпел?
А стерпел. Не погнал дуру этакую со двора, не схватился за кнут… никто б не осудил… где это видано, чтоб девка простая и царевича позорила? Пусть и азарского…
— …она-то у меня ласковая, — бабка платочек к носу поднесла, тряхнула, и завоняло душно розовым маслом, которое на платочек плеснули щедро. — Всех жалеет, всем верит… от разве ж так можно?
…вновь на сердце будто плита легла. И Ксения Микитична глаза прикрыла.
Писать.
Сегодня же.
Игнатушку позвать… хватит ему в Акадэмии портки протирать. Не тот у него дар, по-за которого великий магик выйдет… да и толку с оной магии? Отцу его не помогла…
Губы Ксении Микитичны тронула улыбка.
О муже она вспомнила с неожиданной теплотой.
Раньше стоило… все боялась чего-то… а глядишь, тогда б и зажила спокойно… но нет… тряслась… и никто ничего не понял, а если кто и догадывался, то помалкивал. И верно, пусть и обидела Ксения Микитична батюшку, да все обиды забудутся, стоит кому на честь родовую покуситься…
…и все ж нечего в Акадэмии делать.
…он сам сказывал, что будто бы наособицу. Когда письмецо от царицы пришло, Ксения Микитична грешным делом возрадовалась. Решила, что вреда от этое учебы не будет, а там, глядишь, притрется Игнатушка, покажет себя перед царевичем… царевич царем станет и неужто дружков своих позабудет?
Не выходит.
…не оценили.
…не приняли.
…им азарин своего боярина дороже. Холопа поротого худородного допустили, приняли, а на боярского сына и не глядят вовсе… не мил, стало быть… Лойко, про которого дурные слухи ходят, своим стал… Ильюшка, смутьяна сын, и тот принят… да что уж говорить! Девка дурная милостью царскою обласкана, а Игнатушка…
…отписаться…
…он недоволен будет, думает, что сам ведает, как ему жить… а ведь дите горькое… пусть и годами велик, но что годы? Доверчив… и мягок… она виновата, берегла, как умела… не вышло б хуже… нет, нельзя ей отходить. Батюшка своего не упустит… не мытьем, так катанием, а влезет в доверие… и не поглядит, что внук, все-то приберет под свою руку.
Царице отписать?
Нет ей веры… хитра, что лиса… да и лисы, чай, не вечны… подходит и ее срок… отойдет государь, то и ее не потерпят… найдется кому крикнуть, что не люба… многим не люба… сверкнут клинки… польется кровь… чья?
Того Ксения Микитична не ведала.
Знала одно: сына она обязана уберечь.
…трон?
…никогда-то она о подобном не думала.
…власть?
…слишком молод, слишком слаб Игнатушка духом…
— …и вот пишу я ей, пишу… — старуха говорила, не смолкая ни на мгновенье. Ксения Микитична, конечно, не слушала — много чести, но сам звук голоса, дребезжащего, надтреснутого, вызывал глубочайшее отвращение.
— …а в ответ что? Нет, ни к чему девке учеба… ладно ли все, Ксения Микитична? — поинтересовалась хозяйка, облизывая кусок сахару.
И причмокнула еще.
— Ладно, — сумела выдавить из себя Ксения Микитична.
…мальчика отозвать. Послать за ним холопа… или лучше Фагиру? Хоть старая, но доверенная… единственная, пожалуй, кому Ксения Микитична могла верить… или не могла?
Кругом одни завистники.
Соглядатаи.
— …а то побледнели сильно. С сердцем шутковать не надобно, — наставительно произнесла хозяйка, вытирая пальцы о край платка.
Красного.
Желтыми розами расшитого.
…мальчик будет обижаться, но послушает… один-единственный раз оступился, о чем после просил прощения… и Ксения Микитична, конечно, простила. Куда ее Игнатушке против интриганов? Заморочили голову, закружили… вот и подписал бумаги. А назад-то ходу нет.
Слово боярское крепче железа.
— Я… — она отставила чашку, так и не притронувшись к кофею. Он давно остыл, и теперь был особенно черен, что зрачки собеседницы ее.
…и со свадьбою поторопить. Выхвятины противиться не станут. Им этот брак куда как нужней… и отписаться, чтоб девку сразу прислали…
Спешить надо.
Чутье подсказывало, что недолго осталось. А ведь с чего бы? Здоровьицем Божиня Ксению Микитичну не обделила, и даром, и годков ей немного… матушка, вон, до сих пор жива. Немощна стала, но у нее и дар слабей.
…нет, неспроста эта слабость, неспроста… и целителя гнать в шею. Другого позвать, который в болезнях разбирается.
…или не болезнь это?
Прокляли?!
Мысль была неожиданной, и Ксения Микитична сама удивилась тому, отчего ж прежде она в голову-то не пришла. Конечно… прокляли… и кто? А думать нечего… нет у нее врагов, кроме одного… а этот, хоть молод, да лют.
Не простит мамкиной смерти.
Ксения Микитична и не простила бы. А значит…надобно бежать… искать магика… хорошего магика, который бы… почему прежде она не подумала?
И Ксения Микитична заторопилась.
Встала.
Вышла во двор… как села в возок и сама не помнила. В возке ж ее ждали. Обняли, набросили на плечи шаль пуховую. Хотела стряхнуть, да поняла, что не способна пошевелиться. И шаль тяжела, что свод небесный.
— Озябли вы, тетушка, — произнес голос ласковый. И Ксения Микитична вдруг осознала — ошиблась она.
Не полукровка ее проклял.
— Потерпите, уже недолго осталось…
— Ты…
И дар ее вспыхнул свечкою восковою, сжигая наведенный морок.
Вчера.
И третьего дня…
И день до того. Все это было. Старуха с ее кофеем… и разговор этот… и мысли собственные Ксении Микитичны, запутанные, что клубок шерсти. Возок…
…родственник дорогой.
Не Ксении Никитичне сии визиты надобны были, а ему.
— За что? — она сумела заглянуть ему в глаза. И подивилась, что глаза эти мертвы… как раньше-то не видела?
Он же погладил Ксению Микитичну по волосам, и показалось ей — с руки его смертный холод идет. Она же поняла.
— Книга… она велела… книгу отдавать не желала… она… как? Я была осторожна… я… пожалуйста, я не хочу умирать!
Он смотрел… с сочувствием?
Смерть не способна сочувствовать. Ксении ж Микитичне стало страшно. Она бы расплакалась со страху, но помнила, как матушка сказывала — надобно быть достойною древней крови.
— Я не хочу… останови ее… я уеду… сама уеду… Игнатушку заберу…
Страшная догадка сдавила горло.
…он ведь тоже…
…кровь царская… кровь древняя… пусть и не прямой наследник, а все одно право имеет…
— Она ведь не собирается и его тоже… она… скажи ей, что Игнатушке власть не надобно… не честолюбив он… слаб…
Ничего не ответил дорогой сродственник, будь проклят тот день, когда отозвалась Ксения Микитична на просьбу… малую просьбу, а плату за нее давали большую…
— Смерть — это не страшно, — сказал тот, кто сам давно уже был мертв.
И теперь, стоя на пороге, Ксения Микитична осознавала это ясно, яснее, чем когда бы то ни было.
— А старуха… зачем вам старуха?
— Не нам, — покачал головой родственник, и Ксения Микитична с мучительным удивлением осознала, что не родня он ей вовсе.
Откуда взялся?
Не он, но женщина в черном вдовьем убранстве.
…здраве будь, сестрица…
…и тебе здоровьица…
…дворня отводит глаза, будто бы не видит гостью, а та лишь усмехается… мол, так и надобно… не видит, не слышит… нет ее ни для кого, кроме самой Ксении Микитичны… а та, зачарованная, ведет гостью в свои покои…
…как жизнь твоя, сестрица?
…сколько лет пропадала… разве пропадала?
Не было у Ксении Микитичны сестер… не было никогда… братья… а она… и чувство это, будто бы знает Ксения Микитична женщину…
— Мама не хотела причинять вам вред, — он позволил ей прилечь на острое плечо. И приобнял, удерживая. Руки его были надежны.
Даже нежны.
— Видите ли, Ксения Микитична… вы ее узнали… и про книгу догадались. Добронрава отписала? Не стоило верить этим письмам. Это все ваш дар родовой виноват. Кабы не он, вы до последнего были бы уверены, что помогаете сестрице… а вы очнулись… узнали… ненадолго, но и малости хватило.
…не помнит она… лица не помнит… нет его — есть белое пятно с черными углями глаз.
…голос вкрадчивый, тихий.
…словно колыбельную поет, убаюкивает.
— Я не…
— Это пока я рядом, — он коснулся ледяными губами лба. — А стоит мне уйти, и вы вновь все вспомните, как в тот раз… я вовремя появился. Вы пытались заслониться от меня. И у вас даже вышло. Сложно заморочить того, кто знает, что его морочат.
Ксения Микитична вспомнила.
Почти.
Разговор. Возок. И собственную уверенность, что она в своем праве… каком? Книга… конечно, в книге дело… пепел… и кусок пергамента… нет, в самом пергаменте не было ничего древнего, но заклятье… магия крови.
На крови.
Ксения Микитична слышала про такую… и про книги запретные… от матушки, а та — от своей матери, которая… но о том говорить было не принято.
Намеками.
Обмолвками. И сожалением, что род утратил силу… и книги… забрали… словом царским… украли… а вернуть украденное — разве ж это не справедливо?
— Я не знаю, что такое справедливость, — сказал тот, кто забирал последние крохи жизни. — Я забыл.
— Ты вспомнишь, — теперь Ксения Микитична все видела ясно. — Когда-нибудь ты все вспомнишь…
— Возможно. Закройте глаза, тетушка… и не бойтесь. Поверьте, я не лгал, когда говорил, что в смерти нет ничего страшного. Смерть — это покой… роскошь, которую не каждый себе позволит…
Возок качался.
— Старуха…
…нет, не она им нужна… девка… снова девка… что в ней такого, помимо крови Берендеевой? И не стоило б и вправду Игнатушку… не успела отписать… и теперь не успеет, разве что…
— Погоди, — она вцепилась в ледяную руку. — Передай… Игнату передай, что я его люблю… что все ради него делала… ты понимаешь?
— Понимаю, — серьезно ответил он. — Только… нужно ли ему это было?
Глупость какая.
Что он, не живший-то толком, способен понять? Конечно, нужно… любому ребенку нужна забота матери… а Ксения Микитична была заботлива… она знает, что лучше для ее ребенка.
Знала.
— Все будет хорошо, тетушка, — прошелестел голос, и Ксения Микитична окончательно провалилась в сон. И сон был сладостен.
В нем был дом.
Терем каменный о красное крыше. Окна из цветных стеклышек. Крылечко горбатое. Цветы у крыльца… муж, который Ксению любил… так любил, что жизни без нее помыслить не способный был.
И сын.
Сыновья.
А еще дочка, девочка с глазами синими, как у него, с косою светлою. Она смеялась так звонко и радостно… а потом была и свадьба Игнатушкина, и невеста его, скромная да тихая.
Внуки.
Хороший сон.
Радужный. С запахом яблонего цвета…
…тот, кто не помнил своего имени — кольнула запоздалая мысль, что стоило спросить, вдруг бы сказала боярыня, раз уж удалось ей матушку узнать, то и его, глядишь, припомнила б? — вытащил из возка отяжелевшее тело. Впрочем, тяжести он не ощущал.
Как и сожаления.
Он отнес боярыню в дом, и никто из людей не повернул головы в его сторону. Лишь захрипели лошади… и собаки завыли всполошенно.
Он поднялся в горницу.
И уложил Ксению Микитичну на пол.
Вытянул ленту из волос.
Отступил.
Огляделся.
Подвинул поближе сундук с кованым краем.
…матушка просила сделать так, чтоб эта смерть гляделась естественною. Что ж… приподняв Ксению Микитичну, он перетянул ее к сундуку и легонько приложил головою о край. Хрустнула тонкая косточка.
Захрипела боярыня.
Но глаз не открыла.
Что ж, проживет она еще час или два, если повезет — день… но в сознание не вернется. А чары… смерть стоит у порога, и кто дознается, когда она к порогу подошла.
Упала лента атласная.
И зеркальце разбилось со звоном… выплеснулась на пол водица…
Он огляделся.
Выходило ладно. Потер переносицу… устал. Надо же… а еще в Акадэмию возвращаться… он говорил матушке, что там тяжело, однако разве ж слушает она?
Прежде чем покинуть дом боярыни, он задержался. Ненадолго. Лишь затем, чтобы просыпать у порога серый пепел… и листок засунуть за гобелен. Тайник не самый лучший, да ему хороший не надобно. Чего было стеречься боярыне в своих покоях?
Теперь, коль искать станут, то и найдут… а обнаруживши, замнут.
Матушка должна быть довольна.
…а все ж таки жаль, что имени он так и не спросил. Вдруг бы назвала…

Глава 24. Вновь о голове гудящее

Голова гудела.
До чего знакомо… этак я и взаправду решу, что не голова у меня — колокол храмовый. И кажному, кто жрецом себя мнит, в него бить позволено.
Ох ты…
Грехи мои тяжкие.
Но коль гудит, то, значится, еще на месте.
— С возвращением, Зославушка…
Куда?
— Ты-то глаза свои бесстыжие открой… погляди, до чего довела человека… облысел весь, — Архип Полуэктович по голове рученькою провел.
— Вы и так… лысым… были…
— Был, — признался он. — Но по собственному почину. А если б не был, точно облысел бы. Или поседел.
— Я живая?
— Живая, Зосенька. Живая… и поверь, вскорости ты об этом крепко пожалеешь. Плохо я тебя учил… ох, плохо…
Живая.
Ох, уже жалею, что живая, небось, мертвым этак не болить. Рученьки мои, чую, на месте. Крутит так, что выть впору. И ноженьки от них не отстають.
Целые ли?
Аль тварюка-таки добралася… пообглодала… от мысли этакой жуткое я ажно взопрела. А ну как и вправду пообглодала? Тогда б лучше мне вовсе помереть. Кому нужна девка без рук, без ног? Аль с руками и ногами, но когда они не шевелятся, не ходют, не робют? И жаль себя, молодую, сгинувшую ни за что, стало прям-таки до слез.
— Раскаиваешься? — осведомился Архип Полуэктович, подушечку подо мной поправляя.
Я ж не на него глядела.
На руки свои.
Лежать поверх одеяла расшитого.
Не в повязках. Не в ранах. Целы-целехоньки. Белые токмо, да ногти синевою отливають. Но я б на них вечность любовалася. И что с того, что пальцы в мозолях? Что ни колец на них, ни перстней? Затое целые! Все счастье!
— Раскаиваешься, — Архип Полуэктович стульчик подвинул. — Да целая ты, целая… успели. Между прочим, некроменты на тебя, Зославушка, дюже обижаются. Почто их тварь порушила?
— Я?
Обижаются, значит?!
Тварь порушила?
Так как не я б эту тварь порушила, ихняя зверюга нас бы с Евстигнеем… небось, конечне, некроментам нас не жаль, да я себе чужой тварюки дорожей.
— Это ж не просто умертвие, — продолжил Архип Полуэктович, подбородочек подперши. — Это исторический экземпляр. Жемчужина, можно сказать, коллекции. На остове пещерного медведя сделанная.
— Издох? — с надеждою спросила я, когда сумела языком ворочать. Ох ты, а язык тож болел, что намозоленный. И что ж этакое со мною сталося-то?
— Еще лет триста тому, — с охотою ответил Архип Полуэктович. — А вы, ироды, несчастное создание добили почти… и ладно бы упокоили, как полагается, нет, поиздевались. То силой перекачали, то песком подрали, а под конец и аутодафе устроили.
— Чего?
— Спалили.
Я на потолок поглядела.
Как-то даже совестно сделалося. А и вправду, жила себе тварюка триста лет опосля смерти. Сидела в клетке. И сидела б дальше, когда б не мы с Евстигнеем…
— Евстигней…
— Живой и почти целый. Швы вот разошлися… но ничего, наново их залатали. Целительницы теперь вокруг него хороводятся…
А он, небось, и радый.
Глазищами зыркает. Вздыхае и стогнеть жалостливо, зная, что жалость сердце девичье стрелою пробивает.
— А я…
Потолок куполом выгибается, с лепниною да не расписною, беленый, как и стена, коврами шелкотканными прикрытая, чтоб, значится, холод внутря не шел. Ковры гладенькие да с узорами хитрыми, никогда таких не видывала.
Цветы?
Не цветы.
Не твари дивные, а будто бы вьются ленты-дороженьки, перекручиваются одна с другой, сходятся и расходятся. И красиво, и дивно.
— А ты у моей хорошей знакомой. Она тебя осмотрит. Заодно и послушает…
От тут дверца скрипнула тихенечко, вежливо так, с пониманием скрипнула, и в комнату вошла Люциана Береславовна.
С подносом.
Я глазоньки и закрыла.
Уж лучше б к целителям отправили, право слово… она ж меня потравит. Вот Божиня свидетельница… аль подушкою. Придавит и поминай, что была такая Зослава, внучка берендеева…
— Не притворяйтесь, это у вас получается отвратительно, — с холодочком произнесла Люциана Береславовна. — А ты, Архип, прояви элементарное воспитание. Поднос, между прочим, тяжелый. А я не обязана…
— Норов у нее дурной, боярское воспитание сказывается, — я услышала, как скрипнул стул под Архипом Полуэктовичем, — зато сердце доброе.
Ох, сумневаюся.
Может, была б я боярское крови, дело иное… а так мне доброты этой не видать, как зайцу своего хвоста.
— Прекрати. Я вовсе не обязана любезничать и вообще не понимаю… Зослава, хватит, открывайте глаза. Ничего страшного с вами не будет. Обыкновенный откат. Использовали силу в сыром виде? Получайте.
Ледяные пальцы сдавили голову.
— Посмотрите вверх… направо, если вы знаете, где право… знаете? Удивительно. Налево… чудесно… сколько пальцев видите…
— Нет у нее сотрясения.
— Конечно, — с холодною улыбкой ответила Люциана Береславовна, — для того, чтобы сотрясение получить, мозг нужен. А здесь он явно отсутствует.
— Люци!
— Повторюсь, я не обязана делать вид, что мне нравится происходящее. Да и сам ты, Архипушка, подумай. Будь у этой парочки хоть капля мозгов, полезли бы они к некромантам? Это что, новая студенческая забава? Что вы пытались доказать? Что не боитесь? Или что сумеете справиться? В другой раз выбирайте жертву по силам…
Она заставила меня задрать голову и мизинцем оттянула веко.
Заглянула в один глаз.
В другой.
— Лежите уже… Божиня, за что мне такое наказание?
— А мне?
— А ты сам куратором быть подписался, — Люциана Береславовна вытерла пальцы. — Между прочим, отдал бы Марьяне, раз уж так хотела… ничего с ней страшного, как и говорила. Дурнота после отката и небольшая шишка. Передай второму недоумку, что ему повезло. Череп у Зославы крепкий. Мозгов, как и предполагала, немного… не голова — кость одна.
Обидно мне стало.
До того обидно, что слезы сами на глаза навернулися. Я ж не виноватая в ее горестях… и никто не виноватый, а она вот злится.
Злость же душу разъедает.
— Пейте, — Люциана Береславовна протянула чашку с темным отваром, от которого терпко пахло травами. Чабрец? Он самый. И еще медуница, которую брали на третий день с роспуску. Окопника малость. Чуть больше и потравится можно.
— Не волнуйтесь, нет у меня причин от вас избавляться. Сами уйдете… или в следующий раз заберетесь туда, откуда вас Архип вытащить не сумеет. А ты не сиди столбом, показывай…
— Что?
— А не знаю, что… плечо выбил? Ребра? Я по физии твоей вижу, что не обошлось. И к Марьяне ты не пойдешь, так что… услуга за услугу.
— Люци…
— Или оба свободны…
— Не здесь же.
Она рученькою на дверь указала:
— Тогда там, но сейчас, Архипушка. Знаю я тебя, поверь. Пока на ногах держишься, к целителям не пойдешь… вот тебе, скажи, чего их бояться?
— А я не боюсь.
Архип Полуэктович поднялся.
Дверь-то они прикрыли, да отворилася она беззвучно. Легонько. Будто кто толкнул, щелочку малую оставивши. Скрозь щелочку оную, может, и не видать ничегошеньки, да только слышно кажное словечко, пусти и говорят они тихо.
— В твои-то годы, Архипушка, уже пора бы разуму набраться… а ты по-прежнему… каждой бочке затычка…
— Кому-то надо.
— Рубашку снимешь или резать?
— Я тебе порежу! Сниму конечно.
— Бестолочь.
— А ты, Люциана, все злишься… дурное это дело.
— Мое. Зато я умертвиям на голову не прыгаю. Возомнил себя наездником. Ты никогда-то в седле толком не умел держаться, а теперь что изменилось?
— Так ведь…
— Простояли твои оболтусы ночь, продержались бы еще пару минут, пока не позвал бы кого… некроманты тоже хороши. Сколько раз им было сказано — упокойте вы эту тварь… одно ребро точно сломано, два — в лучшем случае трещина. Больно?
Я лежу тихенечко-тихенечко, как мыша под веником, дышать и то боюся. А ну как услышат? У меня слух тонок, да и у Архипа Полуэктовича хорош. Дознаются и… и что? Я не вставала.
Дверь не открывала.
Сами они…
А что разговора, так, может статься, вовсе ее не слышала.
— Больно, — молвила Люциана Береславовна, — только ж ты, упрямец этакий, не признаешься. И плечо прокушено. Вот скажи, если б я тебя не поволокла сюда, сколько б ты ходил со своею самопальною повязочкой? Пока не загнило бы? На этом умертвии заразы больше, чем у студиозуса дурных идей.
— Люци…
— Нет, я понимаю, что вы мужчины, герои и все такое… боль терпеть положено, но всему предел быть должен… я не хочу тебя хоронить.
— Вечно ты все преувеличиваешь… да она почти дохлой уже была!
— Она уже давно дохлой была, а ты… злости на вас не хватает! Вот иногда кажется, своими руками бы… что ты, что…
— Поговорили бы вы, — Архип Полуэктович сказал это тихо, я едва расслышала. И так захотелося подняться, подойти поближе, а то вдруг чего взаправду важного и не дослышу? — А то столько лет кругами ходите. Смотреть тошно.
— Не смотри.
— Люци!
— Поговорила бы я, — Люциана Береславовна вздохнула, — если бы могла ответить на его вопросы. А он ведь станет спрашивать. Я же… я… клятвы на крови срока давности не имеют. А потому и сказать ничего не скажу. И все останется, как прежде, только хуже. Он мне больше не верит, и если так, то… к чему себя мучить. Сиди ровно, чистить надо… а ты долго Милке голову морочить будешь?
— Я не морочу!
— А то я тебя не знаю. Она уже и навоображала себе… ждет теперь, когда женишься…
— Может, и женюсь.
— На ней? — Люциана Береславовна фыркнула, что кошка на прокисшую сметану. — Не смеши, Архип…
— Чем же тебе Милослава нехороша? Молода, красива… хозяйка знатная… пирожки вот печет.
— Пирожки — это, конечно, аргумент…
— Уж кто бы говорил, Люцианушка, ты у нас, помнится, и блина испечь не умела.
— Я и сейчас не умею.
— Видишь, ничего не меняется…
— До нынешнего года ты Милославу в упор не замечал, хотя она из шкуры вон лезла, чтобы хоть раз взглянул благосклонно… что изменилось?
— Заметил, что повзрослела девка…
— Или Михаил попросил приглядеться? Приглядеть?
— Люци…
— Надоело впотьмах сидеть. Все вокруг интриги плетут, заговоры заговаривают, одна я — дура дурой… навроде твоей Зославы.
Я губу и прикусила, чтоб не сболтнуть чего с обиды.
— Не дура она вовсе. И ты об этом знаешь. Хватит уже, Люци…
— И вправду, хватит, — согласилася Люциана Береславовна, и мне в том послышалася насмешечка. — Что мы все о ней и о ней, будто и тем других нет… вот, к примеру, Милослава… все у нас и позабыли, что она тоже царской крови… Мишеньке сестрица сводная… и не только ему… сиди ровно, Архипушка, а то ж кривым шов выйдет.
— Люци!
— Что такое? Говорю ж, воспаляться начала, резать пришлось. А теперь вот и шить… и если б еще походил часок-другой, то и заражение пошло бы… а заражение — штука такая, и целители не спасут…
— Про Милославу ты… откуда?
— Божиня милосердная, — Люциана Береславовна засмеялась, — тоже мне превеликая тайна. Забыл, какого я рода?
— Забыл.
— Говорю же, бестолочь… и если б вы с Фролом не городили б тайну на тайне, я бы и помогла. Я ведь на многое способна. Только… клятву взять придется. На крови. Чтоб молчала.
— Нет.
— Почему, Архипушка? Сиди, говорю, смирно… я ж и вправду шью. А выйдет кривым, рубец останется некрасивый… его отец тоже погулять любил. Правда, силой никого не принуждал… хороший мужик, светлая ему память. Веселый. Помню, придет к батюшке и нас со Светозарой на колени сажает. Каждой кошель с леденцами… или вот с орехами, с теми, которые в сахаре да золоченые. Красота… сказки рассказывал…
— С кровной клятвой не шутят.
— Поверь, я это лучше тебя знаю…
— Кто?
— Помолчи уже, Архипушка… значит, девочке наскучило преподавать? Большего захотелось? Помнится, матушка ее очень амбициозною была… все пыталась выше головы прыгнуть, а не понимала, что будь она хоть трижды раскрасавицей, но с законною женой не сравняется…
— Что ты знаешь?
— Знаю… да так… не то, чтобы знаю, слышала я… жил-был боярин… Гордей, пускай так его зовут… всем хорош. Богат. Знатен. Милостью царской наделен, да только всего ему мало было… ты не думал, Архипушка, что многие людские беды именно от жадности идут? Вот есть у человека все, а он несчастен, потому как у соседа больше. И охота ему от соседа отрезать да себе прибавить…
— Люци!
Я к стеночке повернула голову, к ковру, все лучше, чем на дверь глазеть. Слышать-то и без того слышу, так к чему свое любопытствие казать?
Нет, уж лучше буду дивный узор разглядвать.
Ниточка то узенька, то широка, вьется, плутает, с иными сходится, свивается, будто дорога человеческая. И не сказать, дурна ли, хороша ли… такова, как есть.
— И была у этого боярина дочь. Говорят — красивая… глаз не отвесть… вот и решил с какого-то перепугу наш боярин, будто вскорости отойдет матушка… а свято место пусто не бывает. Так отчего ж не подсуетиться? Не подсунуть царю дочь-кровиночку? Может, если б повременил, так бы оно и вышло, да поспешил… все вы горазды на бумагах города чертить, а как до дела доходит, то и лавку кривобокую ставите…
— Ты нам эту лавку до конца жизни вспоминать будешь? — спросил Архип Полуэктович и как-то так… тепло?
А мне подумалося, что связаны они аккурат таким узором, который на коврах Люцианы Береславовны вьется.
Прост.
И сложен.
— Буду, Архипушка… и не только ее. Но мы ж не о том, мы о боярыне… показали ее царю… и оставили… он бы насильничать не стал… значит, сама захотела. То ли батюшкиных сказок наслушалась… то ли на подарки царевы польстилась… а может, полюбила. Девичье сердце влюбчиво… да и дурное оно… и царь не устоял. О прочих-то только слыхивала, а тут… батюшка наш, помню, злился. Ярился. Мол, при живой-то жене да полюбовницу в тереме держать…
— Лавка та еще стоит… знаешь?
— Знаю. Я ее зачаровала…
— Да она и без чар бы!
— Конечно, Архипушка, но с чарами верней как-то… мне там думается хорошо… ты черемуху посадил?
— Нет.
— А кто?
— Не знаю…
— Врать так и не научился. Не знай… хорошо принялась. И когда зацветает… спокойно там… уютно… хоть жить оставайся. Царица померла, когда мне пятнадцатый год пошел… уже многое понимала. Тогда-то только и разговоров было, женится царь аль нет… наследников-то хватало, и наш… и Михаил… и меньшой… но и царь еще не стар. Но бояре поднялись. Редко с ними такое единение бывает. Мол, не бывать такому, чтоб потаскуха да царицей стала… вот так… и смирился… согласился на смотрины… не дожил только… а она и следом ушла… говорят, от большой любви. Но я думаю, что притравили для верности. И Милку бы… ее Мишка к себе забрал. Дар у девки. Выучится — магичкою станет… братец-то, конечно, не рад был, да спорить не посмел. Чуял, что не за ним сила… свистни Мишка, многие бы стали… или вот за Мирослава, даром, что младший… им бы и сказать свое слово. Но Мишку клятва держала. А Мирослав… я его помню. Мы играли вместе. Он мне рогатку делал. И читать учил… книжная душа, сынок весь в него пошел. Не стал бы Мирослав с заговорщиками возиться. Первым бы донес.
— Люци!
— Успокойся. Я знаю, что говорю и с кем говорю. Скажи, что сам о таком не думал… ребра я тебе подживила, но извини, силы у меня немного, так что перетяну. Поберегись уже, добре?
— А ты…
— И я поберегусь… кому я нужна, Архипушка? Девка — не девка, баба — не баба… магичка-неудачница.
— Зря ты…
— Знаю, что говорю… наверное, потому и злюсь, что твоей Зославе Божиня силы полною мерой отмерила, а мне вот… огрызки одни… ни себе помочь, ни Любаньке…
— Мне ты помогла.
— Да… великое дело, это и деревенская знахарка сумела бы… ты с Милославой осторожней. Ее, конечно, Мишенька спас, укрыл, да… он у нас честный очень. Не стал бы таиться. И знает она правду. Или то, что правдою считает. Поэтому приглядывай… и будь осторожен.
— Буду.
— И ему тоже скажи… а черемуха в этом году рано зацветет. Как ты думаешь?
Я тронула пальцем шелковую дорожку.
Сила?
Силой-то Божиня и вправду наделила. Да только что с тое силы? Не больно-то она нынешнею ночею помогла. Да и прежде… и коль повторится все, то сумею ли помочь?
Не продлит моя сила бабке годы.
Не вернет Арея, коль сам не справится.
Не залечит боль Велимиры… и не разломит кольцо Елисеево… да память Евстигнееву не воротит. Так что с нее толку?

Глава 25. Внове о царевичах расповедуючая

Если б кто спросил Ерему, чего ему для счастья надобно, Ерема знал бы, чего ответить — свободы. И пусть сам он не был настолько волком, как брат, но все одно несвободу свою осознавал остро.
С того дня, как…
— Читаешь? — человек появился в библиотеке, вновь подгадав время, когда Ерема остался один.
В библиотеке нравилось.
Тихо.
И пахнет книгами.
Бумагой. Терпкий сладковатый запах. Еще чернила. Люди, которые где-то рядом, но все ж наособицу. Библиотека при Акадэмии огромная, в ней легко затеряться.
Или представить, что затерялся.
Остался в кои-то веки один.
Нет, где-то рядом листает очередной толстенный том Емеля, но для него книги — святое, и не читает он, будто душою в сплетение букв уходит. Возвращается просветленный, счастливый. С чего — спрашивать бесполезно, если и ответит, все одно не поймешь.
С Еремой не так.
Книги — это предлог. И порой кажется, что остальные распрекрасно сие разумеют, но позволяют Ереме передохнуть.
Хотя бы несколько минут одиночества, это уже много.
И мало.
Даже здесь Ерема слышал отголоски братовой боли.
Устал.
От муки. От неспособности закрыться. От стыда — он лишь эхо слышит, а каково приходится Лису? И от тоски чужой, навязанной… от… от всего.
А тут еще этот.
Эта?
Ерема не мог бы точно сказать, мужчина стоит за спиной или женщина. Да и… какая разница?
— Уходи, — важно было лишь, что этот человек, кем бы ни был он, крал то малое время одиночества, когда Ерема мог представить, что он свободен.
— Мне подумалось, ты захочешь поговорить?
— О чем?
Ерема провел ладонью по шершавому листу, пытаясь вспомнить, о чем же книга.
О заклятьях зельных?
О зельях вовсе, а не о заклятьях?
О тайных знаках, навроде того, что теплом отзывается на прикосновение?
— О том, что с вами будет, с тобой и с братом. Как скоро вы сойдете с ума? То, что с вами сделали, незаконно.
Ерема знал. Но он дал согласие, когда спросили. А потому, кого еще винить?
— Ты был молод. Растерян. И когда человек, которому ты безусловно доверял, сказал, что без этого обряда твой брат умрет, ты согласился. Как ты еще мог поступить?
Отказаться.
Позволить Лису вернуться в стаю. Так было бы лучше для обоих, это Ерема понимает. Теперь. А тогда… тогда сама мысль о разлуке казалась предательством.
Как?
Бросить Лиса.
Последнего живого родича?
Отдать его волкам… нет, разве любящие братья поступают так? И получилось, что его, Еремы, любовь испортила жизнь обоим.
— В утешение могу сказать, уйти бы ему не позволили, — сказал тот, кто стоял за спиной Еремы. — Кому нужен молодой волкодлак, который вот-вот войдет в полную силу?
— Ты ничего не знаешь…
— Я знаю, что вы лишились дома. И родичей. Человеческих родичей. Хотя… и за волчьих я не был бы уверен. Старый волкодлак, который знает слишком много, опасен. Не хотелось бы тебя расстраивать, но деда твоего вряд ли оставили в живых.
— Ты этого не знаешь.
Он… был несокрушим.
Древний, как каменный гребень, на котором обосновалась стая. И такой же надежный. Гребень защищал от северных ледяных ветров. И от дождей. Он открывался зевом глубокой пещеры, где хватило места и волчатам, и им с Лисом.
Дед заботился.
Приносил одежду для Еремы.
Обувь.
И еду, которая была бы пригодна для человека.
…и он сказал, что однажды Ереме придется уйти. Человеку не место среди волков. Тогда Ереме показалось, что его выгоняют.
Из пещеры.
Из леса.
Из стаи. Он расплакался и просто вцепился в Лиса. Он не оставит брата, не бросит…
…не бросил.
Кому с того легче?
— Я достаточно хорошо знаю ее. Она умеет находить верные слова… сумела же убедить волкодлака отпустить вас. Что ему пообещала?
Человек, стоявший за спиной Еремы, близко, пусть и близость эта была обманчива, замолчал. А Ерема перевернул страницу.
Не о зельях книга.
И не о знаках.
«Обряды земель иных, писаные со слов Гилберта Сноходца, норманна и полонянина, младшим урядником Саввой Путятиным».
Пустая книга, доволи многословная и бестолковая, потому как, если и сказывал чего тот Гилберт Сноходец, то все сказанное безбожно перевиралось тем самым младшим урядником. Оный только вздыхал и сетовал, до чего, де, обряды норманские диковинны, а иные — безбожны.
— Впрочем, ты прав. Не важно. Куда интересней, что будет с вами. Ты же понимаешь, что твой брат долго не выдержит. Он уже сходит с ума. Медленно. И ты это чувствуешь. И не знаешь, утянет ли он тебя следом.
— Зачем ты пришел?
— Любой обряд можно повернуть вспять.
И перед Еремой лег серый запыленный лист.
— Подарок.
Опасный подарок. Из тонкой шкуры страница резана, а писана… Ерема наклонился, вдохнул аромат: кровью писаны. До сих пор тянет от этой странички темною запретной волшбой.
Самое разумное — вернуть.
Не бывает этаких подарков… чтоб от чужака… от того, кто знает слишком уж много для человека постороннего… от того, кто навряд ли добра желает… и все ж… пальцы коснулись жесткой кожи. Хрупкая какая… небось, кинь в камин и полыхнет, выгнется, поползет черными пятнами ожогов.
И буквы, что пляшут, в слова складываясь — Ерема не собирается читать, он лишь проглядывает, любопытством мучимый — сотрутся.
Минута, и не останется от тайного знания ничего, помимо горсточки пеплу. Может, так оно и правильно?
…не будет беды, если Ерема прочтет. Он же не собирается прямо тут обряд запретный проводить. Да и пожелай, навряд ли хватит собственных силенок. Вот же уродился, ни волкам, ни людям. Дар теплится едва-едва, только и есть, что благословение, которое, если разобраться, не благословение вовсе.
— Ерема? — Емелька окликнул, и Ерема поспешно спрятал лист под урядниковым пухлым творением. Сердце колотилось.
Нет, он не собирается скрывать от братьев…
…он просто сначала сам разберется во всем.
— Ты так тихо сидишь, — Емелька держал книгу бережно, что дитя. — Я подумал, не заснул ли…
— Не заснул.
Появление его, беззлобного и вдохновленного — чего он нашел в «Углубленном курсе начертательной магии»? — вызвало вспышку злости. Пришел.
Помешал.
Ерема вздохнул и закрыл глаза.
Надобно успокоиться, а то ведь и вправду… с ума сойдет.
…братья? Он боялся остаться один? Что ж, Божиня видит, она исполнила самое истовое его желание. Больше Ерему одного не оставляли.
Никогда.
И кому сказать, до чего невыносимо это было.
— Я уже… вот… реферату писал… подумал, может, глянешь, если у тебя минутка есть? — Емелька застенчиво улыбнулся.
Он, хоть и научился читать — и тяжко ему далась эта наука — а все равно писал с ошибками, да с такими, что сам после дивился, как оно возможно было…
— Гляну, — со вздохом ответил Ерема.
И тут же подумалось, что глядеть реферат Еремин — и свой еще надо было написать, только тему вспомнить бы, которою наградили — лучше в тиши библиотеки. Здесь никто не полезет с вопросами неуместными, и песню жалостливую воровскую не заведет…
— Оставляй…
Емелька поспешно сунул свиток.
А написал-то… небось, всю библиотеку перерыл… смешно… вчерашний холоп, а в книжники.
— Иди, — попросил Ерема. — Я… попозже.
Емелька мотнул головой и тихо попросил:
— Тогда я тут посижу…
А и пускай себе, лучше он, чем Еська с его глупыми прибаутками.

Еська знал, что однажды в жизни ему свезло. По-настоящему. Без дураков. И потому, может статься, тем своим везением он все, которое обыкновенному человеку на жизнь выпало, выбрал.
Еська знал.
И не чурался сам себе напоминать, что о везении, что о судьбинушке егоной, которая ждала б дурня молодого, возомнившего себя пупом мира, не повстречайся ему на пути царица-матушка…
…и тот боярин с кошелем зачарованным.
Не этот, так другой встретился б…
…иль не боярин, а свой, лихой человечек, которому вздумалося б удаль показать. Иль не ему, но Еське… самый-то дурной возраст, ежель подумать, когда охота рукою с неба луну стянуть да за пазуху сунуть, а после загнать хорошему человеку за треть цены… и деньги покутить.
Бабы-лярвы.
Кости-косточки… легли б в землю сытную, да и не вспомнил бы никто вора молодого…
…спина зудела.
Значится, погода вот-вот переменится. Верный признак. И Еська, оглянувшися — не видит ли кто этакого непотребства — спиною потерся об угол дома. А что, хороший. Востренький в меру, тверденький… самое оно, чтоб почухаться.
Эх, кафтан бы снять, а то толстенный, парит в нем не по-людски, и это еще жара не началася, а солнышко выглянет, так и вовсе живьем свариться недолго. А попробуй скинь — мигом хмуриться начнут, мол, позорит Еська честь царскую.
Будто бы ее кафтаном каким-то порушить можно.
Летнею порою Еська бояр даже жалел. А что, все люди как люди, эти ж парятся в шубах и бархатах. Ходят, рожи краснющие, глаза выпучены, бороды и те в испарине. Оттого, верно, и норовом лютые. А попробуй-ка добрым к людям быть, когда задница сопревшая свербит?
— Неудобно? — раздался вкрадчивый такой голосок, заставивший Еську за нож схватиться. — Спокойней, царевич…
Сказали с насмешечкой.
А то… всем тут ныне ведомо, что царевич из Еськи аккурат, как из ключницы скоморох… или из скомороха ключник? Один леший, ни там, ни сям добра нету.
— Я не желаю тебе вреда.
— Добром обсыплешь? — ножика Еська не убрал.
Хороший ножик.
Сам делал.
Из серпа обломанного, вострого. Махонький получился. Легонький. Такой и в рукаве спрятать можно, и из рукава вытащить тишком. И в бочину всадить какому говоруну.
— Может и обсыплю, — про ножик гость незваный ведал, потому и держался в стороне. Можно, конечно, кинуть, да Еська понимал — не попадет.
Спугнет только.
Да и бить навроде как не за что. Вдруг кто из студиозусов это, шутку шуткует аль сын боярский знакомствие свести желает близкое. А Еська его ножичком… неудобственно получится.
— Смотри, вовсе не засыпь, — Еська повернулся, зная, что увидит.
Стоит человек.
Не низок. Не высок.
Не космат, не лыс.
Не толст. Не худ.
Не бел, не черен… никаков… этакого встретишь и взгляд соскользнет. В царское охранке амулету прибрал? Аль не прибрал? Тут же не рынок, но цельная, мать ее через колено, Акадэмия магическая, талантов полная. Небось, не студиозусы, так преподаватели на энтих амулетах не одну собаку съели.
А косточки схоронили.
— А то ж знаешь, — Еська улыбался, слышал, что улыбка делает людей добрее. — Иные так и норовят добром засыпать по самую маковку. А в этакой куче добра и задохнуться недолго…
— Веселишься?
— Так было б с чего печалиться…
Ах и хороший амулетик… Еська слыхал, что с такими особые люди царевы по кабакам ходют, ставят народу крепкое и мутное, и после выспрашивают, кто и об чем думает… кто чего сказывает… и царю несут услышанное.
Иль в приказ тайный.
Правда сие?
Еська не знал, но человечка с амулетиком этаким встречать довелося… правда, не за Еською тот ходил, но страху навел. А нынешний… морду скрывает.
Только ж амулетик тайный ножику не преграда.
Разве что и другой найдется, что, как бы Егорка молвил, логично весьма. Но попробовать можно.
— Мне казалось, что как раз есть чего… был ты царевичем, а теперь для всех — холоп поротый в царевом облачении…
Ну, это он обидеть думал? Холопом обозвал… Еська всегда свободным человеком был, да и… холопы тоже люди. Вон, Емелька, пусть и рабыничем был, холопом жил, а человек поболе некоторых.
— …а узнают правду, про то, что ты, Еська, вор, и что место тебе не среди людей царевых, а на рудниках…
— Думаешь, сошлют?
— Может, и сошлют. Кто знает, какие за тобою грехи? Где вор, там и душегуб… логика простая…
— Только кривая…
— Обыкновенная, человеческая. Не нам ее прямить.
Тут он правый был, конечно. У людей все просто, раз украл, то и убить способный. А ведь нельзя сказать, что вовсе эти люди неправые. Способный. И убивал. Не за кошель, конечно. И в старые-то времена Еська вовсе дураком не был, понимал, что меж честною кражей и душегубством пропасть целая.
И не сказать, чтоб брезговал.
Скорей уж стерегся поначалу, а после и не по чести то воровское стало. Чтоб кистенем да по головушке дать — многого ума не надобно, то ли дело тонкая работа…
— Выйдет правда. Бояре разом вой подымут. А ей с ними тяжко приходится… и тебя, Еська, сошлют с глаз долой. В лучшем случае. Не будет царица из-за вора бесполезного с боярами лаяться… ей для иного силы надобны.
Еська хмыкнул. Слыхал он подобные речи.
И про шкуру свою драную.
И про натуру воровскую, которую плеткою не исправишь.
И про то, что сколько волка ни корми…
— Отошлет, так отошлет. Невелика беда. Мне трон царев без нужды.
Сказал, за между прочим, чистую правду. А внове не поверили. Еська это скорее почуял — был у него дар такой, людей чуять, и супротив этого дару, выходит, амулет бессилен оказался.
— Если только отошлет, — ухмыльнулся человечек невзрачный. Вот ведь сделано! Еська в упор пялится, и навроде лицо видит, а запомнить не способный. Чуть взгляд отведешь, оно и поплывет, перекривится. Нос? Как нос. Не приплюснутый, но и не вытянутый. Глаз серый, а может, и синий, или вовсе зеленый? Кто знает.
Губы вот человек покусывает
А это уже привычка, про которую ведомо, что она — натура вторая, а то и первая.
— Оно ведь опасно. Вдруг ты, Еська, обиду затаишь? И с той обиды расскажешь, чего говорить не надобно? А то и без обиды, польстишься на золотишко. Многие ведь предложат… или по глупости сболтнешь, по пьяни, а то и просто так, доверишься неправильному человеку. Нет, Есенька, коль отошлют, то, куда б ни послали, ты туда не доедешь.
Так сказал, что Еська разом поверил.
А ведь и вправду, сам бы он… доверие? Нет, доверие — дело хорошее, но одним доверием жив не будешь. Да и ныне не самому жить… вона, пятеро еще… если только пятеро.
— Грозишься? — Еська пальцами по клинку провел.
Ближе б подобраться, а там, глядишь, еще осталась капелюшечка удачи… подбить бы эту птицу дивную, да порасспросить в тихом подвальчике, откудова прилетела.
Ишь, Сирин выискался…
Поет, душу голосом ласковым смущает.
— Хочу, чтобы ты подумал, стоит ли твоя нынешняя верность твоей жизни. Ты же…
— Понимаю, вор. Мне своя шкура дороже прочих, — Еська усмехнулся криво.
Вот же…
…и если разобраться, вона, бояре ихние тоже воруют и отнюдь не кошелями — сундуками, а то и подводами — но никто ж их не попрекает. Сошлют одного-другого на плаху, прочие попритихнут, а после все одно за старое…
И уважаемые люди.
А тут сопрешь мелочишку какую, и все, до конца жизни татем ходить.
Несправедливо.
Впрочем, Еська был далек от мысли о вселенское справедливости. Это у Евстигнея в голове всякие премудрые зудят, пусть он и философствует…
— Именно, — человек за ухо себя ущипнул… и почудилось в том нечто до боли знакомое. Впрочем, сколько ни силился Еська, а припомнить, кто ж себя этак вел, не сумел.
Не приглядывался, стало быть.
Ничего.
Приглянется.
— И чего мне, мил человек, делать? — поинтересовался он, ножичку позволяя меж пальцев скользнуть. Этак старый Хрысь учил, который в деле своем мастером был немалым. Он рученькою махнет, и кошелька как не было… а то и не кошелька.
Ухо вон одному говоруну чисто снял…
…баяли, что и по горлу могет, по жиле шейной. Этому Еська научиться не успел. Жаль. От верно Ерема сказывает: в жизни всякая наука пригодиться может.
— Уйти бы тебе самому, пока не поздно…
— Так куда идти-то? — Еська развел руками. — Куда ни сунься, а всюду царство Росское. И с пустой мошной недалече уйдешь.
— Так царство-то велико, людей в нем, что песку на морском берегу, а мошну и наполнить недолго…
— И кто ж наполнит?
— Найдутся добрые люди…
— Еще добрее? — Еська руку расслабил.
Как учили.
Так оно верней выйдет, как плеткою… и главное, чтоб не до смерти… а то с покойников спрос невелик. Конечно, допросят и мертвяка царскою волей, но оне не зело разговорчивы.
И сказывают, глупы, что бревны.
— И что ж эти… добрые люди взамен попросят?
— Немногое…
Еська выразительно хмыкнул: ведаю, мол, то немногое, добре, ежели шкуру собственную Еськину ему оставят, а то ж снимут опосля со всею добротой.
Исключительно за тем, чтоб золотом набить.
Ага.
— Надобно будет, чтобы ты, Еська, перед собранием боярским выступил. И рассказал все честно. Про себя, про братьев своих…
— И только-то?
Вот… охлызень.
Еська и в воровские далекие годы своих сдавать не приучен был. Не любили тех, кто языком зело мелет. Бывало, что язык и рвали. По приказу Безликого князя. Прилюдно. Прочим в назидание. И Еська, одного разу сие видевши, честно сказать мог: назидательней оно и быть не могет.
— И только. Тебе кажется это предательством?
А чем иным?
Ладно, про себя. Над своею судьбинушкой Еська волен. Да, он благодарен царице-матушке, но… не сослеп с тое благодарности. Она при в своем интересе была.
И это правильно.
Разумно.
А прочее — от Мораны… пущай Емелька-блаженный верует в матушкино сердце золотое да в мысли пречистые, в тое, что решила она кровь царскую благословенную собрать, дабы не поганилась та средь простого люду… хороша сказочка.
Аккурат для деток.
Только Еська уже взрослый на свою беду.
— А разве не предательством является то, что она учинила? — спросил человек тихо. — Подумай… разве не собирается она обмануть бояр?
— И в чем обман?
— Она приведет на трон наследника… так она сказала… законного наследника. А разве кто-то из вас…
До холеры много ведает.
Откудова?
— А разве нет? — Еська руку поднял, будто волосы пригладить желая. А что, растрепалися космы рыжие. Чеши их — не чеши, все одно грива гривою…
— Вы все царевой крови, верно, но…
Договорить Еська не позволил.
Хватит уже словесей.
Помнила рука науку. Легонько пошла. И пальцы разжались, клинок отпуская. Серебряной искоркой метнулся, да только не успел.
Полыхнуло.
Громыхнуло… стало быть, не один амулетик гостюшка незваный примерил. Жалость какая. Но попробовать следовало.
— Вот дурень лихой, — человек рученькой махнул, и заместо ножичка на землю оплавленный ком упал. Надо же… и запахло… а знакомо так запахло, как в тайнике, в который Архип Полуэктович Еську носом, что кутенка, тыкал. И стало быть не зря тыкал.
Тот этот запах.
Волшбы огненной. Амулета, из которого силою плеснуло.
— Никакого понимания, — развел руками Еська и поклонился дурашливо. Хотел разогнуться, да… боль скрутила лютая, как на ногах устоять. Благо, стеночка рядом… хорошая стеночка, твердая… если спиною, то, глядишь, и не упадет… продержится… сколько?
Сколько сумеет.
Ах, обидно помирать, не догулявши. Но ежель Еська выдюжит, то сумеет человечка этого отыскать… благодарствие выразить…
Еська стиснул зубы, сдерживая стон.
Как-нибудь… если тварь эта, за мороком спрятавшаяся, думает, что болью Еську поучит… учили уже… отвык он просто… а привыкнет и… и главное, дышать… хоть и горят легкие огнем, а все одно дышать.
— Я могу тебя убить, — жесткие пальцы стиснули шею.
Может.
А ведь и на Еське амулетов вязка целая… сапоги и те заговоренные… не помогли… и значится, не студиозус это… а кто-то, в ком и сила есть, и умение…
— Это чтобы ты понял, что говорили с тобою пока добром… а не захочешь добром, найдутся и иные способы. Понял?
Куда уж не понять.

Глава 26. О науках всяческих

А меня Люциана Береславовна не выпустила.
Заглянула.
Усмехнулася и велела:
— Лежите, раз уж притащили… никакого понимания. Как был охламоном, так и остался…
Это уже она про Архипа Полуэктовича, стало быть, с которым, как ныне разумею, давнее знакомствие свела.
Я перечить не посмела.
Легла смирнехонько. Рученьки на груди сложила. Глазоньки закрыла. Лежу и не шевелюся, хотя ж пятка левая аккурат засвербела и так, что прям терпеть невмочно. А в голове вновь мысли предивные бродят.
…а ну как станет Люциана Береславовна выспрашивать?
…иль скажет чего такого, чего натура моя не сподобится вынести.
…посмеется… дурою обзовет… а ведь как есть дура. Нельзя было Евстигнея в ход сокрытый пускать, как и самой за ним лезти.
Задним умом все мы крепкие.
Люциана Береславовна, ежель и желала чего сказать, то помалкивала. Уходить не уходила, сидела рядышком тихенечко, и страсть до чего любопытственно мне было глянуть, чего ж этакого она делает.
Шьет?
Ворожит?
— Все слышали? — спросила она, когда терпеть свербение в пятке вовсе невмоготу сделалось. И я осторожненько ноженькою о ноженьку поскребла.
— Я…
— Не притворяйтесь. У вас это совершенно не получается. Чтобы врать — талант нужен. Или умение. А у вас, к счастью, ни того, ни другого. Все мысли на лице написаны.
Это как?
Видела я давече свое лицо в зеркале, ничегошеньки на нем писано не было, и даж чернилами оное лицо не перемазано было.
— Открывайте глаза, Зослава. И в следующий раз не жмурьтесь так старательно. Спящий человек и дышит иначе, и сердце его бьется тише. Да и в вашей позе не спать — хоронить только.
У меня уши и полыхнули.
Рано меня еще хоронить. Но глаза я открыла и к Люциане Береславовне повернулася.
Сидит она на стульчику резном.
Махоньком.
Такой и тронуть страшно — а ну как рассыплется? Но Люциане Береславовне сей страх ведом не был. Подушечку возложила, чтоб, значит, помягче… небось, боярский ея зад к твердому непривычен.
— Вы мне не нравитесь, — она вышивала.
Пяльцы тонюсенькие.
Костяные.
Ткань шелкова.
Иголочка, что лодка по озеру, по ткани скользит и нить за собою тянет.
На коленях же будто коробочка стоит, где бисеру всякого, ниток… и выбирает их Люциана Береславовна, не глядя.
— Не принимайте на свой счет. Издержки воспитания, — Люциана Береславовна иголочку попридержала. — Да и жизненный опыт… из деревенских девок редко выходит что-то толковое.
— Куда уж нам до боярского роду, — я села.
А что, гудение стихло в головах, слабость осталася телесная, так ея превозмочь легко. И до комнаты своей как-нибудь, но добреду. Уж лучше там бока отлеживать, нежели в доме чужом нежеланною гостьей быть.
— Надо же, — Люциана Береславовна голову склонила, и слабо зазвенели бубунцы-заушницы, жемчугом украшенные. — А вы не только мычать способны. Лежите. Все равно вас не отпущу.
— Почему?
— Архип попросил. А ему я не отказываю. К тому же, мы можем быть полезны друг другу.
И вновь игла заскользила. А хитро как-то боярыня шьет. И навроде знакомо, а в тож время и нет. Наши-то все больше по-простому, крестиком. Иные, которые мастерицы, то и гладью могут, но на полотне простом, обыкновенном.
И нитки берут шерстяные.
А тут шелка.
— Без моей помощи вас отчислят. Полагаю, это для вас не новость. Все-таки отсутствие элементарной базы мешает вам усваивать новые знания, — Люциана Береславовна подняла пяльцы и нахмурилась. А я ажно дыхание затаила.
Это ж диво-то какое!
Ветка будто бы черемуховая да в жбане стоит.
Шкляном.
С горлом узеньким. И так вышитый, что будто бы взаправду вот-вот в руки сойдет, и синим переливается, и серым, и мнится — пригляжуся, то в воде, которая в жбан этот налита, себя увижу.
Ветка ж едва намечена.
— Я готова заниматься с вами, — Люциана Береславовна провела пальцем по ветке, будто примеряясь. А я уж видела, какой она будет.
Живою.
Духмяною почти.
И мнится, знаю, кто тот платочек наставнику шил.
— Вам это пойдет на пользу. Возможно, что и мне… — она положила пяльцы и короб закрыла. — В любом случае, экзамены вы сдадите. И не так, как зимние, а… вы покажете всем, чего стоите.
— И с чего бы вам…
Я язык прикусила.
Нет, не верю в этакую доброту на пустом-то месте. Небось, сама сказала, что не по нраву я ей. Так бы и погнала б, когда б могла… а ведь может. Но почему тогда…
— Рада, что вы все верно поняли. Видите ли, Зослава… — она тронула губы, стирая усмешку. — Так уж вышло, что моя семья — это Архип и Фрол. Когда-то мы были очень дружны… потом… не важно. Но я не хочу потерять их. И полагаю, в свете последних событий, вам это нежелание понятно. Спрашивать их бесполезно, не скажут. Мужчины порой бывают алогично упрямы.
— Поэтому спрашивать станете с меня?
— Именно, Зослава… именно…
Ох, матушка моя покойная… и чего ответить-то?
Отказать?
Тогда Люциана Береславовна меня точно со свету сживет. А согласиться? Как могу я… не мои то тайны…
— Не спешите придумывать себе ужасы, — она слегка поморщилась, будто бы неприятственно ей было со мною беседу беседовать. — Я не собираюсь лезть в ваши личные дела. Или раскапывать чужие секреты. Вы мне просто расскажете о том, что не является тайной. Скажем, о ночном приключении.
Она отложила коробку.
И вышивку.
— Конечно, я знаю, что лихости у студиозусов всегда больше, нежели ума, но лезть к умертвию — это чересчур даже для вас. Пусть царевич и сознался, что пошел на спор, но мнится мне, дело несколько сложнее…
Я только язык прикусила.
Молчи, Зослава, глядишь и вправду сочтут дурою, двух слов связать не способною.
— Что ж… ваше упорство внушает определенное уважение, — Люциана Береславовна разгладила шитые юбки, а мне подумалося, что, может, сама и расшивала их?
Шелками да скатными жемчугами.
Оттого и вновь странны узоры, ленты — не ленты, дороги — не дороги, нити Боженины, переплевшиеся, перекрутившиеся, жемчужными узлами завязанные.
— Значит, это Евстигней у нас во сне ходит…
Откудова она…
Молчи, Зослава.
Молчи.
— Он. Видишь, вам и говорить ничего не нужно. Для кого-то ж я варила сонное зелье. А знаете, что интересно? Просил меня Кирей будто бы для вас. Мол, переучилась невестушка его, переволновалась…
Это она здзекуется?
А Кирей хорош… если и вправду к ней ходил…
— Молчишь? Что ж… дело ваше, порой решение принять непросто… слово — что птица, только с крыльями медными. Полоснут по душе — вовек шрамов не сведешь.
И усмехнулась так, печально.
А в глазах…
Ох, негоже мне в глаза людям глядеть, да иначе не сумею.
Зацепилась.
Провалилась в очи ее, что в прорубь ледяную. Ажно дух весь повыбило.
…сестра-сестрица, звонкие каблучки, сапожки сафьяновые. Сапожки мягонькие, а каблучки — подковкою сделаны и бубенчики к ним для звонкости.
Кружит сестрица.
Платок шелковый на плечах ее — что крылья предивные, и синие, и зеленые, и красным сверкают. Гляди — не наглядишься.
Люциана хороша, но куда ей до Светозары? Та на свет родилась, что солнцем поцелована была. Волос — золото живое, глаза — мед гречишный темный. Кожа бела, румянец горит… и сама-то, словно птичка, весела…
…ах, не вышло бы беды.
…зачастил батюшка в терем царский. Чего ради? Не говорит. Не простил еще старшую своевольную дочь, которая из дому родного сбежала, род опозорила. Чего ей не хватало? Ведь и холили, и лелеяли, ни в малом, ни в большом отказа не знала.
Так почему же…
И как объяснить, где найти слова правильные, чтоб рассказать: тесно Люциане в тереме, душно, будто на шею хомут узорчатый возложили, лентами перевили и думают, ей это в радость.
Жених был?
Был… пускай… знатен, молод и хорош, батюшка-то дочерей любит, заботится по-своему, потому и зол ныне. И вновь же не видел, что пусты у молодца глаза, а на сердце — только власть и золото.
А Люциане этого не надобно.
— Ой, и глупости ты говоришь, — Светозара поправила платок. — Зачем мне Акадэмия?
— У тебя дар яркий, ярче моего…
— И что? Я не хочу… я замуж пойду… батюшка сказывал, только это тайна… поклянись, что никому, Люцианушка…
— Никому.
— Чтоб тебе землю есть, если проговоришься!
— Света…
— Нет, скажи…
— Чтоб мне землю есть, если проговорюсь…
Раскрылись крылья-платок.
И сомкнулись. Спрятали память.
Я спешно отвела взгляд, да… не укрыть от Люцианы Береславовны, что видела я…
— Опасный у вас дар, Зослава, — произнесла она, однако же холоду в голосе ейном я не услышала. — За иное ненароком виденное и головы лишиться недолго.
Я только вздохнула.
— Вам стоит научиться контролировать его.
— Я пытаюся…
— Пытаюсь. Пожалуйста, говорите правильно. В конце концов, есть все-таки шанс, что вы дотянете до диплома. И не молчите… или молчите. Я помогу. Итак… вы у нас девица деревенская. Здоровая. К обморокам, истерикам и прочим проявлениям нервической болезни не склонная. Да и сон ваш, помнится, не так давно был весьма даже крепок…
Я запунцовела.
Ох, стыд-стыдоба. Но я ж не виновная, я всю ноченьку над книгою продремала, сиречь, просидела, силяся в заклятиях начертательных разобраться. После-то Архип Полуэктович нас на полигону погнал, чтоб, значится, были мы бодры… только у меня после ноченьки бессонное какая бодрость?
Вот и вышло, что слушала я Люциану Береславовну.
Слушала.
И сама не заметила, как придремала.
Да так, что, Еська сказывал, похрапывать стала. Но это илжа есть, потому как немашечки за мною этакое беды. Берендеи, они вовсе и не храпучие. Главное, что очнулася я с тиши тихое… и узрела над собою Люциану Береславовну да с лозиною.
Думала, этою лозиною она меня и перетянет.
Ан нет, обошлося.
Сказала только, чтоб спала я в своих покоях, а не прилюдно. Мол, тогда сон слаще будет.
— И подумалось мне, что, конечно, могу и ошибаться, но… зелье-то интересное, на волчьем корне и с вязельника листом вареное, с полынью и просвирником. Такое нервические барышни не принимают.
От и вправду, просвирник, пусть и зело пользительная трава, которая и от беспокойствия, и от телесной немочи иной спасает, и от слова дурного, от сглазу, от многого сподмогнет, только вот просвирник — трава мужская, в женском теле от нее слабость приключится способная.
Или и вовсе потрава, когда собран просвирник в полной силе да заварен крепко.
Волчий корень бабам и в руки-то брать боязно.
Кажная девка, которая худо-бедно в зелках разбирается, знает, что от волчьего корня пустоцветною стать можно. А коль непраздная баба пожует малый кусок, то и скинет дитя на раз. Иные-то и жуют, хоть и не по Божининым заветам этое, ну да пущай Божиня сама им судействие учиняет. Другое дело, что от такого и баба изойти способная кровями.
Аль в горячке слечь.
— Вижу, понимаете, — Люциана Береславовна поднялась и руку мне подала. — Как вы себя чувствуете? Если дурно или голова закружится, говорите. Итак, очевидно, что зелье это Кирей просил изготовить не для вас, если, конечно, вы не настолько ему надоели, чтобы избавиться.
От скаже — так скаже…
А колец-то у Люцианы Береславовны множество. Одни тяжкие. Другие — тонюсенькие, третьи с каменьями.
Четвертые сотворены хитро.
И кажное — с магией.
— Нравятся? — она пальчики и растопырила, позволяя разглядеть. — Станете магичкою, и у вас появятся деньги. Впрочем, слышала, что ваш жених вас не обижает…
Я только вздохнула.
От как бы поунять пыл егоный… и еще с бабкою замириться… с Ареем хоть бы словечком перемолвиться, а то порой уж думать начинаю, что примерещилась мне тая зима.
— Мне нравятся красивые вещи. Слабость… хоть в чем-то женщина может позволить себе быть слабой. Вздумай Кирей от вас избавиться, он нашел бы способ. У азар большой опыт в подобного рода делах. Зелье же… здесь вариантов немного. Сам он явно нервными расстройствами не страдает. Значит, просил для кого-то. А здесь выбор невелик. Родственник его? Полагаю, ему непросто приходится, но в подобных случаях зелья скорее вредят, чем помогают. Тот же бессмертник волю ослабляет, а это — верная смерть…
Я только охнула.
— Успокойтесь, Зослава… лучше уж кольцами любуйтесь.
Кольца… что кольца… красивые — это верно, да толку-то с тое красоты. Небось, что сила моя, ни душу согреть, ни разум успокоить.
Пустое.
Но глядела я послушно, выглядывала кажное. А после и шитье на рукавах рубахи сподней узенькой. Темный шелк, белая нить.
Красиво.
А поверх рукава — запястья золотые, плетеные косичкою… одни зелеными каменьями посверкивают, другие — алыми.
— И повторю, желал бы он избавиться от родича, нашел бы иной способ. Остаются царевичи. И вот тут, Зослава, вспомнила я, что зелье это еще моя наставница варила. Хорошая была женщина. Нестарая… веселая… и учила хорошо, не чета мне.
Промеж золотых запястий серая искра будто бы мелькнула.
Не серая — серебряная.
Да серебро, видать, не из лучших, вона, потемнело. И запястье-то это простенькое, полосочкою, на которой узор выбит, но какой — не разглядеть.
Поистерся за годы.
— Только беспечная… пошла в лес за травками и охрану не взяла. Зачем ей охрана? Магичка ведь… — Люциана Береславовна руку убрала и пробежалась пальчиками по запястьям, будто пересчитывая. — И не одна шла, с соученицами… с ними и наткнулась на лихих людей… три дня их искали, а что нашли… звери так не поступают.
Замолчала, взгляд отвела и тихо добавила:
— Звери — нет, а люди… люди, Зослава, на многое способны. Хоронили их с почестями. Много слов хороших сказано было… разбойников, говорят, тех нашли и посекли на месте. Может, и вправду озлилась охрана царская. А может, так оно удобней было. Мертвый лишнего не скажет. Только зелье это, которое наставница варила… его ведь ни в одной книге нет. Ее придумка…
Она поглаживала запястье, а я… я глядела на левую руку.
На рукав узенький, который приподнялся, потому как рука оная была еще более узкою, тонкою, что веточка… и на веточке этой видленились бледные полосы старых шрамов.
Тоненькие.
Почти незаметные. Не приглядишься — не увидишь. Я не приглядывалась, нет, но… просто вышло так, что почуяла эти шрамы.
— …и в ее же бумагах записи остались. Никаких имен, само собой… пациент… мужского полу… возраст — десять лет… симптоматика… история болезни… и зелье это, которое не столько сил лишает, сколько память глушит. У вас, Зослава, с памятью все ладно?
— Д-да…
— Замечательно, — она поправила рукавчик. — Голова не кружится? В глазах не двоится?
— Н-нет…
— Тогда, быть может, есть смысл встать? Сознания не лишитесь?
— Н-не знаю…
Мне было боязно глядеть на нее, не на руки, не на кольца… лучше уж на кольца, чем в лицо… аль в глаза…
— Если вздумаете лишаться, то постарайтесь, падая, ничего не задеть. Мне мои вещи дороги…
Ноги держали.
Худо-бедно, а держали. Падать туточки? Может, я и не боярыня, а гордость свою имею.
— Итак… полагаю, вчера произошло следующее. Вы вышли… не знаю, за какой надобностью, это сугубо ваше личное дело. Главное, что вы выглянули из комнаты и встретили Евстигнея. Вы как-то поняли, что с ним… мягко говоря, неладно. Сталкивались прежде с подобным?
— Бабка…
Чего уж молчать, когда все и без того ведомо?
— То есть, вы сообразили, что будить его нельзя, как и оставлять одного. Вы пошли следом… и это спасло вас обоих. Как вы оказались у некромантов?
— Служебным ходом, — созналася я.
— Интересно… и Хозяин не предупредил, куда идете?
Я покачала головой: неужто, когда б предупредил, я б пошла? И Евстигнея б не пустила.
— Очень интересно… зато понятно, как вы оказались внутри… к слову, этой ночью в общежитии, говорят, на редкость хорошо спалось. Так хорошо спалось, что едва ль не треть студиозусов учебу пропустила… и вот, как вам кажется, это нормально?
Чтоб все разом и поснули?
— …и вот если бы не эта повальная сонливость, логично было бы предположить, что ваш жених опоил своих… приятелей.
Кирей?
А на кой ему надобно?
— Более того, подобный вывод прямо-таки напрашивется, — Люциана Береславовна провела ноготком по запястью. — Поверить мешают здравый смысл и практическая сторона. Зелье горькое. Настолько горькое, что замаскировать его приправами точно не выйдет… да и количество не то, чтобы на все общежитие хватило. И со студизусами… кто-то супы не ест, кто-то пироги… кто-то киселями брезгует. Понимаете?
Я кивнула.
Разумею, отчего ж не разуметь.
Чтоб потравить всех, надобно зелье котлами варить, а после котлы сии на кухню волочь. Да и… пироги с полынною горечью навряд ли кто ел бы. Опять же ж, в столовую и Фрол Аксютович заглядывает, и наставник наш… и, думаю, с кухни этой иным преподавателям обеды носют, неужто и они потравилися б?
Сомневаюся.
— Сонное заклятье? Тоже неудачный выход. Почему, Зослава?
Она у меня пытает?
У меня. Больше туточки никогошеньки нет. И сама ж ответу ведает, и думает, что я ее ведать должна, а у меня в голове — пусто, что в амбаре весеннем. Разве что мыши не шубуршаться, и те попритихли с перепугу.
— Думайте, Зослава.
Думать…
Об чем?
Сонное заклятье. Простенькое. И сил требует самую малость, оно и не заклятье даже, так, наговор, который на игрушки вешают, чтоб младенчикам спалося крепче.
И для деток.
И… для хворых, которым боли спать мешают, иное есть, покрепче. Но и силов надобно побольше… на одного человека…
— Силы уйдет невмерно…
— Немеряно, — поправила меня Люциана Береславовна. — Правильно. Не важно, читать ли заклятье перед каждой комнатой, что крайне неразумно, думаю, даже вы это осознали.
А то как же.
Я ажно вообразимши себе злодея, каковой по общежитию идет и перед кожною дверью становится, чтоб заклятие прочесть…
— …или же произвести перерасчет и накрыть все здание. Неэргономичный вариант, крайне неэргономичный. Грозит полным истощением, а с учетом того, что сегодня все удивительно бодры, полагаю, следует его отмести. И да, есть еще один нюанс. Общежитие защищено. Далеко не от всех чар, но от многих, и сонные не продержались бы долго. А вы помните… во всяком случае должны помнить из курса общей магии, что после прекращения непосредственного воздействия на объект, данный объект стремиться вернуться к исходному состоянию. Что это значит?
Чего…
Нет, я помнила правило.
И еще с дюжину иных, важных, которые заучивала, как некогда учила молитвы Божинины. Но вот… а Люциана Береславовна глядит.
Рученьки сложила.
Сидит пряменько.
А я стою… расхристанная, в рубашке одное нижней, измятой. Сама не то красна, не то бела, но всяко похожа больше на сенную девку спросонья, нежель на магичку будущую.
— Думайте, Зослава… постарайтесь увидеть в словах смысл. В противном случае ничего у вас не выйдет.
Сказала и на перстеньки свои глянула.
Я ж… что я… не выйдет? Может, и взаправду негодная я для магических делов, но тепериче не отступлюся. Дед мой упертым был, и матушка, и батька… и выходит, я тоже.
Думать?
Объект… объект туточки студиозусы. И коль на них сонным заклятьем воздействовали… сиречь в сон погрузили, то, когда заклятье исчезло б, тогда…
— Значится… значится, когда б заклятье спало, они б пробудилися…
— Молодец, — Люциана Береславовна произнесла это без усмешки. — Не все, у части сон перешел бы в глубокую фазу, это защитная реакция организма, но часть, несомненно, встала бы. А они проспали все. Итак, подводя итог. Если исключить воздействие зелья и классической магии, что остентся?
И вновь на меня воззарилася.
Останется… чего останется? Хвост заячий куцый… но я ж ведаю, иначе б не ждала Люциана Береславовна… вот хоть ты за волосы себя скуби, чтоб прояснение в голове наступило.
Глянула под ноги.
И налево… направо… линии на коврах вьются-свиваются узорами…
— Начертательная магометрия…
Зазря ль я ночи не спала, дни просиживала, глаза и розум изводила, пытаясь в голову науку сию впихнуть со всеми правилами.
— Не совсем верный термин. Магометрия — это наука о правилах составления каркасов заклинаний, — Люциана Береславовна перевела взгляд на оконце.
Махонькое такое оконце.
С решеточкою.
За решеточкою солнце повисло. Светит ярко, тени вона, коротки сделались, куцы…
— Но мысль верная. Метод неклассический, есть что-то в нем от шаманизма и народных обрядов, в которых, собственно, и лежат истоки магии. Если брать глобально, — она переплела пальцы, и перстни слилися в золотое полотно, разукрашенное каменьями. — …то практически в любом обряде… я имею в виду обряд, корни которого уходят в прошлое, а не какую-нибудь глупость вроде суеверия о стриженных волосах…
А чего за суеверие?
Иль она о том, что бабе непраздной волосы стригчи неможно? Так то не суеверие, то правда, кажная баба знает, что, острижешь волосы, а с ними и годы жизни дитячее. А вот когда с человеком болезня тяжкая приключается, тогда, напротив, волос стричь надобно, потому как иные болезни норовят в теле человечьем затаиться. А срежешь волос — с ним и слабость уйдет.
Иные стригутся, чтоб судьбу переменить.
Или беды оберечься.
Обет давая.
И во всем-то, чтоб ни говорила Люциана Береславовна, а в том смысл особый имеется…
— …к примеру, когда ставят дом по древнему обычаю, то первые камни укладывают в особом порядке. И если провести линии, то получится примитивная схема плоского щита. А добавив на проекцию основные балки, стропила и ряд иных элементов, увидим, что щит приобретает объем. Конечно, без дополнительного вливания силы от него толку немного, но с учетом того, что в ряде случаев до сих пор используется кровь хозяев, защита получается неплохой… впрочем, я вновь отвлеклась.
Солнышко играло на перстнях.
А я… я глядела на левую руку Люцианы Береславовны.
Кожа белая.
И вновь же шрамы белые, тоненькие, будто ниточки шелковые для шитья прилипли. И видны-то только на солнышке…
— Как-то… стеклянная колба лопнула. Вот и посекло, — Люциана Береславовна коснулась руки осторожненько, будто бы болели шрамы.
А я поняла — и вправду болят.
Ноют.
Не тело — душа, и не было никакое колбы, ни стеклянное, ни парпоровой. Другое за ними стоит да не отпускает. Что? Не моего ума дело.
— Возвращаясь к теме нашего… урока… какие плюсы и минусы в таком вот, нетрадиционном подходе к магии?
И вновь пальцы свои гладит да с меня ответу ждать. А у меня вдруг будто бы прояснение случилося. Разом бояться перестала… коль болит душа, значит, есть она. А есть — то и человек живой.
Чего его бояться?
— Долго это, — говорю, осмелевши. — Надобно схему чертить и по правилам всем, ежель где ошибешься, то и наново придется перечерчивать.
— Хорошо.
— Затое силы надобна самая малость…
— Именно… сил начертательная магия почти не требует… — Люциана Береславовна перстенек на мизинце крутанула, с камнем красным. — Поэтому почти любой человек, в ком хоть капля силы есть, сумеет запустить схему. С другой стороны вы, безусловно, правы в том, что тот, кто обращается к схемам, должен быть предельно аккуратен. Любая ошибка в лучшем случае сделает заклинание бессильным, а в худшем… в худшем возможно извращение сути его с непредсказуемыми последствиями. Таким образом, вновь же, экстраполируя…
— Чего?
— Не «чего», Зослава. Следите за речью, право слово… и перебивать собеседника, даже если вам что-то не понятно, крайне невежливо. Дождитесь, когда он закончит, а затем спрашивайте. Экстраполяция — это перенос свойств…
Ага… объяснила.
Одно непонятное — другим. Мы заклятья переносу на курсе третьем проходить станем, так Архип Полуэктович говаривал.
— …возвращаясь к вашему ночному приключению, какие напрашиваются выводы?
Я роту открыла.
И закрыла.
Выводы?
А какие выводы? Нехорошие… небось, чужих в Акадэмии нетушки… и значится, ктой-то, мне знакомый, вздумал от Евстигнея избавиться.
…нет, не этого от меня Люциана Береславовна ждет.
Сидит.
Усмехается.
Колечки с перстеньками перебирает. И будто бы вовсе меня не видит…
— Он… тот, который ночью… он знал, что Евстигней хворый… и сумел дозваться… повести туда, куда ему надобно…
— Верно, — кивнула Люциана Береславовна. — Магия разума… тонкое воздействие, опять же, требует невероятной сосредоточенности, потому что разум любого человека ощущает чуждое влияние и стремится обрести свободу. Во сне защита ослабевает. И если человек болен, то болезнью его именно во сне управлять проще. Что еще?
— Он… умеет чертить.
— Полагаю, под этим вы подразумевали, что наш неизвестный злоумышленник в достаточной мере владеет навыками начертательной магии, чтобы построить сложное многоуровневое заклинание. Вновь верно.
От же… говорим, навроде, об одном, а слова разные, и у нее красиво выходит, а я… что линии кривые в заданное схеме.
— Не студиозус это, — шепотом произнесла я и взгляд отвела.
— Что ж… здесь можно и поспорить, но не стану. Сколь бы талантливы студиозусы ни были, но некоторые моменты схемы указывают на старую школу. Очень старую… в учебниках нынешних такие нюансы опущены… да и вообще, полагаю, в книгах вряд ли удасться отыскать несколько связок. Удивительной красоты конструкция вышла… как бы там ни было, но вы в одном правы. Человек, который это затеял, давно расстался со студенческой скамьей. И если разобраться, круг подозреваемых не так и велик. Я, Мирослава и Марьяна… так что, пожалуй, правильнее было бы говорить не «он», а «она».
— А…
— Фрола можно сразу исключить. Он слишком порядочен и прямолинеен, чтобы затевать подобную игру… да и с начертательной магией у него не ладилось. Архипу и вовсе незачем. Его народ выше прочего ставит верность. Не важно, правителю ли… женщине… Архип давал присягу. И скорее умрет, чем ее нарушит. Остаемся мы… К слову, Зослава… полагаю, вам предстоит пара-тройка крайне занимательных бесед… полагаю, вам расскажут примерно то, до чего мы дошли. А заодно намекнут, что, нет нужды долго искать человека, который разбирается в начертательной магии. Кто разбирается в ней лучше меня?
Я роту открыла.
И закрыла.
А и вправду… она ж нам лекции читала. И практикумы вела, заставляя вырисовывать схемы, и еще после про каждую говорила, до чего крива она. Один Ильюшка со всех похвалы удостоен был, мол, старается, не то, что мы, криворукие…
— Именно, Зослава… и поверь, мотив у меня тоже имеется, — она стиснула серебряный браслет. — Возможно, что и поэтому они молчат… предавшему единожды кто поверит?
Это она про себя?
Я б, может, окаянства набравшися и задала б вопрос, да не успела.
За дверями вдруг загрохотало, загремело…
— Отворяйте! — донесся зычный мужской голос, от которого я ажно присела. — Боярыня Ефросинья Аникеевна внучку лицезреть желают!
— Чего? — вырвалося одновременно и у меня, и у Люцианы Береславовны.

Глава 27. Явление боярыни

В дверь колотили.
Не иначе посохом, а может, и дубиною, отчего дверь оная прогибалася, но держалась. А что, хорошая дверь, дубовая, на петлях железных.
Резная.
Расписная.
С засовом толстым, с ручкою кованой в виде головы звериное.
— Отворяйте! — голосил неведомый мужик.
А как смолкал, становился слышен хор женских голосов.
— …ой, росла девонька, что березка при дороге…
— …извели сироту-сиротинушку, не пожалели живота…
— …кинули зверю лютому на растерзание… ой, жалость-то кака…
Мы с Люцианой Береславовной переглянулися.
— Это что? — одними губами спросила она.
— Это… бабка моя… в гости, наверное, заглянуть решила…
— …горе-горюшко… не видят ныне глазыньки… не ходют ноженьки…
Глазыньки мои видели очень даже неплохо. А ноженьки худо-бедно, но тело держали.
— …заморили…
— …рученьки не держат…
Чего они не держат?
Держат… вот пирога бы какого подержали…
— Отворяйте!
— Я ему сейчас отворю, — ласково-ласково произнесла Люциана Береславовна, а меж пальцев ее блеснул огонек.
А ведь магичка она не из последних.
Силы невеликой? Вона, нонешнею ноченькою силы много не понадобилося, чтоб Евстигнея известь. Чудом обошлося, не иначей…
— Прилягте, Зослава, — на редкость миролюбиво предложила Люциана Береславовна, — как лежали, так и прилягте…
Зачем?
— А мы с вашей… бабушкой побеседуем.
— …летять утки… летять утки… — затянул кто-то песню.
Ох, бабушка, что ж ты меня позоришь на всю-то Акадэмию?
— …и два гуся, — добавили баском.
Ага… с четвертушкою.
Я возлегла на кровать, а Люциана Береславовна меня одеяльцем укрыла.
С головою.
— Смирно лежите, — велела она и пальцами щелкнула, отчего в теле моем немота приключилась, и такая… ох, разумею Еську, ажно жаль его стало. Вот чую и рученьки свои, и ноженьки, и прочее все, чего есть, даже пятку свою свербючую.
Чуть — чую, но ни пальчиком шелохнуть не способная.
— Так оно верней будет…
— Отворяйте!
— А стояла на горе рябинушка-рябина… схоронила матка единственного сына…
Я ж вроде девка? Чего мне мужчинскую заупокойную петь?
— И кому тут отворить? — поинтересовалася Люциана Береславовна. И от голоса ейного стены померзли. У меня по спине и то мурашки побегли, хотя ж я привычная навроде.
— Боярыня, — мужик закашлялся, верно, страшно ему было, да продолжил. — Ефросинья Аникеевна к внучке своей с визитом…
— С визитом, значится…
— Ой, матушка… ой ладушка, — хором заголосили девки.
— Цыц! — велела Люциана Береславовна.
И девки смолкли.
— А ты моими людьми не командуй! — бабкин голос я сразу узнала и вздохнула.
Мысленно.
От же ж… видать и вправду себя барынею вообразила… и вовсе дивно, как пустили ее в Акадэмию?
— За внучкою своею я пришла…
И вновь громыхнуло, будто кто посохом железным по колоколу медному ударил. От того громыхания ажно свербение в пятке поутихло.
Ненадолго.
Ох, не надо было о том вспоминать… а может, мне сие Божиня урок послала, за муху, которая по Еське ползала, а я ея не согнала.
Он терпел.
И я терплю.
Куда деваться-то?
— Неча ей тут у вас делать!
— Ой, матушка… осторожненько… туточки порожек, — зазвенели девки наперебой. — Рученьку дайте вашую… ноженьку ставьте от сюды… негоже вам не по коврам ступать.
Свербели уже две пятки.
И спина.
И злость такая поднималася, не то от свербения, не то от бабкиного скоморошества. Какая да растакая боярыня?
— Мне было сказано, что туточки она…
И вновь громыхнуло.
— Прекратите, — попросила Люциана Береславовна, — у меня от вашего грохота мигрень начинается.
— А ты не перечь царской теще!
Железом по меди… нет, не посох.
Таз.
Иль тарелка.
Помнится, в детские далекие годы добралася я до мамкиного черпаку, который тяжеленный да узорчатый, не для кажного дня, но сугубо для празднествов. А к нему — котел бронзовый, на ножках.
Ладно громыхало.
На всю хату… помнится, тятька мой ажно с сараю прибег, думал, беда какая случилася. Неужто ныне бабка того черпаку прибрала?
— Это кто здесь царская теща?
От и мне с того дюже любопытственно.
— Матушка нашая… хозяюшка… — ответствовал девичий хор. — Ой, локоточек… ой, туточки полочка, не ударьтеся…
— Пред тобою стоит…
Ух, ежель бы не немота телесная, поднялася б я и сказала б бабке всего, чего об ней думаю.
Царская теща?
— Интересно… — Люциана Береславовна не спешила гневаться.
Напротив, скользнуло в голосе ее нечто этакое…
— Извольте присесть… — предложила она. — Негоже царской теще на ногах стоять…
— И то верно, — бабка моя и не почуяла насмешки.
Тотчас прежний зычный голос велел:
— Несите стул! Матушка присесть желает!
— И подушечки, подушечки, — загомонили девки, что куры на мусорной куче. — Матушке под ноженьки, чтоб ноженьки отдыхнули… под рученьки…
Под задницу, ясно дело, тоже, а то ж задница пуще иных частей, бывало, устает. Я злилася, да с тое злости толку, когда лежишь бревно бревном, ждешь, чего ж далей будет.
— Может, отошлете вашу свиту? — Люциана Береславовна тоже присела, это я услышала. — А то беседа, полагаю, у нас с вами приватная пойдет. Негоже дворне слушать, о чем два благородных человека разговаривают… а то, сами понимаете, сплетни пойдут… полетят просто.
— Уши отрежу.
Я, когда б могла, язык бы прикусила. Это с каких-то пор бабка моя подобною карою грозится? Ладно, в тещи себя царские записала, но чтоб с людьми и не по-людску обращаться.
Неужто вовсе за боярскими шубами розум потеряла?
Аль это от старости?
Давече нам Марьяна Ивановна сказывала, будто бы с годами люди умом слабнуть, личность свою теряют. И выходит, бабка растеряла?
— И все-таки… бывает, что и подкупят… тем более столь важная персона… как теща царская… как ее без присмотру оставить?
— Вон пошли! — рявкнула бабка и ноженькой топнула. — Подслушивать взумаете — запорю!
Ох, грозно у нее вышло, почти как у нашее боярыни, нехай приглядит Божиня за грешною ея душенькою.
— Итак, уважаемая… простите, мы не были представлены друг другу, — начала Люциана Береславовна. И бабка промолвила важно:
— Ефросинья я, Аникеевна, ежель по батюшке…
— Уважаемая Ефросинья Аникеевна… из какого роду будете?
— Из берендеевого…
— Слышала, слышала… могу ли я узнать о цели вашего визита?
— Так это… — оставшись одна, без сопровожатых, бабка растерялася. — За внучкой я… внучка моя… сиротинушка… одни мы осталися на всем белом свете… никогошеньки у нее нетути… и у меня… как две былиночки…
Ну да, уж меня-то былиночкою назвать тяжко, бабку тем паче, этакую былиночку не кажный молодец поднимет, не говоря про ветер.
Оно и верно.
Что за баба такая, которую ветром унесть может?
Бабка носом шморгнула и уже иным голосом молвила:
— Забрать я ее хочу из Акадэмии…
— Почему?
— Так это… на кой девке учеба?
— Но вы же, как понимаю, не были против, когда Зослава поступила?
Бабка запыхтела.
Водилася за ней этакая привычка, когда не знала она, чего ответствовать, а согласия на душе не было, то хмурилася, надувалася, что жаба перед быком, и пыхала гневливо.
— Тогда все иначей было, — произнесла бабка важно. — А ныне она — царская невеста…
— Так уж сразу и царская?
— Царевич к нам сватался… третьего дня…
— Который?
— Всамделишний!
От оно как!
Царевич, значится.
Всамделишний.
Сватался. Третьего дня. А я чегой-то и не упомню этакого.
— Надо же, какая удивительная новость, — произнесла Люциана Береславовна, — и вы, конечно, согласились?
— Кто ж царевичу откажет!
Я. И царевичу, и царю, коль нужда выйдет… ох, любезнейшая моя Ефросинья Аникеевна, пущай только заклятье с меня спадет, тогда-то и скажу я всего, чего на душеньке накипело.
И про замашки твое боярские.
И про холопов с холопками…
И про сватовство этое, об котором я в первый раз слышу.
— Верно… верно… и значит, царевич потребовал, чтобы вы Зославу забрали?
— Так… — бабка ненадолго смешалася. — Верно он молвил… где это видано, чтоб царица будущая в Акадэмиях каких-то ошивалася? Чтоб по полю скакала в мужских портах… чего потом люди говорить будут, а?
— Действительно… аргумент…
— А еще ежель уморит кто?
— Кто? — скрипнуло креслице.
— Недруги. Завистники. Небось, каждой девке в царицы охота! А Зославушка у меня тихая, незлобливая… Потравят, после что?
— Что?
— Ничего. Не бывать мне царскою тещей, — сказала бабка, вовсе меня дара речи лишив. Значится, вот об чем она печалится.
Что царскою тещей не побудет.
— Да, понимаю… а вам очень хочется?
— Так… когда ж еще…
— Знаете, Ефросинья Аникеевна… — и такой у Люцианы Береславовны голос ласковый сделался, что у меня по спине мурашки побегли. А ну как даст она сейчас бабке огненным шаром по голове, аль еще какую волшбу учинит, спесь лишнюю сбивая.
У бабки ж сердце слабое.
Нет, я б и сама, конечне… но по-свойски, без чароплетства…
— …мне весьма любопытно было бы послушать… от близкого человека… я, безусловно, понимаю, что вас обязали хранить все в тайне… позволите угостить вас чаем? Травяной, я сама составляла. Слышала, что вы в травах большой специалист. Это по внучке вашей заметно…
— Она у меня разумница…
— Но молода… к сожалению, нынешняя молодежь несколько… как бы это выразиться, легкомысленна… полагают, будто бы сами способны со своей жизнью сладить.
Что за речи такие предивные?
А пятка вновь засвербела. И глаз левый задергался, меленько так, часто. Неприятственно — страх.
— …то из дому бегут… ищут чего-то… то любовь приключается с неподходящей личностью… пробуйте чай.
— Малиновый лист?
— Ежевичный… и еще немного цвета морошки…
— Вишневые веточки?
— Куда без них.
— Чабрец и душица… я одно кладу, чтоб аромат не перебивали.
— Несомненно, попробую в следующий раз. Спасибо за совет… — Люциана Береславовна говорила так, будто бы и вправду нуждалася в советах бабкиных. И теперь было в голосе ее нечто этакое… не боярское. Небось, так приказчик в лавку зазывает… разве что не кланяется.
С чего б?
Неужто про тещу поверила?
— Приятно встретить понимающего человека, — меж тем молвила бабка снисходительно. — Оно и вправду беда. Взопрется в голову девке, что влюбленная, и все… застить очи этая любовь, ни об чем слыхать не желают.
— Не понимают, что одной любовью сыт не будешь, — поддержала ее Люциана Береславовна.
— А то! Была у нас одна такая… супротив батькового слова пошла. Замуж выскочила за голодранца, а после плакалася, что в хате — шаром покати…
— Ужас какой!
— И этая… я пишу ей, пишу… нет, втемяшилося в голову, что любит… и кого? Пусть бы хорошего человека выбрала, уж тогда б я ей ни словечка не сказала. Благословила б, как оно есть… к ней же солидные люди сваталися, а она… выбрала голодранца. Ни кола, ни двора… ни совести.
Это она про Арея?
Да у нее самой совести…
— А еще и тать. Весь город только о том и шепчется, что он пятерых зарезал, когда от хозяйки сбегал. Она сама, не иначе, милостью Божининой спаслася… а еще и подворье спалил.
— Кошмар.
— Вот! Ксения Микитична уж до чего женщина учтивая… сама ко мне явилася… мы с нею чаи пивали, на брусничном листе и с клюквою сушеной. Оно кисленько выходит, но если с медком, только липовым, чтоб духмяный. Иного-то качества негоден будет, перебьет аромату…
— Учту…
А у меня и правый глаз заморгал, то ли от злости, то ли от беспокойствия.
Помню я Ксению Микитичну с ласковыми речами ейными, уж она-то отыскала слово верное, чтоб Арея очернить… и ладно бы, если б только его.
Ох, нельзя было бабку в столицу волочь.
Что теперь?
В Барсуках ей делать нечего, да и не выдержат родные Барсуки цельное тещи царской.
— И уж она-то так плакалась… просто-таки сердце рвалося… хорошая женщина… одна осталася, горемычная, с хозяйствием, с сыном малолетним на рукам. И с этим, прости Божиня… и ведь по-доброму… в дом взяла, хоть бы и обижена на мужа была. Но решила, что дитятко не виновное… только змею на груди пригрела.
Это кто там еще змеею был?
А Люциана Береславовна лишь вздыхает сочувственно.
— В доме от него никому спасу не было. А как на конюшню спровадила, чтоб поуспокоился да место свое понял, так он со злобы, не иначей, всех коней потравил…
— Невероятно…
И туточки я с Люцианой Береславовной всецело согласилася: быть того не может.
— Она ж потом в ноженьки царице кланялась… справедливости испрошала, чтоб защитила она ее и сыночка малолетнего…
…оный малолетний по полигону давече козой скакал… иль козлом правильнее будет сказать?
— …но не выдали… пригрели в Акадэмии… и что вышло? Задурил девке голову. А ей много ли надобно?
— Немного… так значит, Ксения Микитична вас с царевичем познакомила?
— Она ему сродственницею доводится, — сказала бабка шепотом. — Только сие тайна…
— Понимаю, но у нас с вами беседа приватная. И какие могут быть тайны между двумя знающими людьми. Все ж Ксения, пусть и родовита, но не особо умна… не чета вам… вы бы точно не допустили подобного в своем хозяйстве. И как вам царевич показался?
— Царевич?
— Вы ж беседовали с ним. Прекрасно осознаю вашу любовь к внучке, вы принуждать ее не станете, но будучи человеком умным, проницательным, сумеете убедить упрямицу… а убеждать стоит, если новый жених лучше прежнего. Красив ли?
— Ой, красив…
— Я и думаю, все ж таки царевич… каков он?
— Царевич, — повторила бабка.
— Верно, что царевич… лицо, наверно, гладкое и белое… волос темен, кучеряв… я-то сама не видела, но слышала, будто бы мелким бесом вьется. А густой — иные гребни ломятся, такой густой… ресницы темные. Глаза синие… да, все прямо так, как я себе представляла… нет, будь Зослава и вправду разумною, в вас, — вновь польстила Люциана Береславовна, а я глаза-то открыла, и вправду, лежу, что покойница.
Еще и схоронят ненароком.
— …она б первым делом про звание подумала. Про богатство, про то, как жить станет в тереме царском…
А ведь неспроста Люциана Береславовна этакую песню завела.
И с бабкою чаевничает, сидит, что подруженька лучшая, беседы задушевные ведет.
— …небось, славное дело, когда под рукою сотня холопов, и каждый услужить желает… от ваши-то, сразу видать, крепко дело свое знают… у редкой хозяйки такая дворня послушная. С домом досталися?
— Ох, что с домом… там три человека да и те калечные, кинули, кого не жаль. Остальных-то сама искала. Вона, Ксения Микитична поспособствовала. У ней-то ныне с хозяйством не ладится. Тяжко бабе одной, без мужика… продала задешево… девки-то ладные. Одна волосья чесать обучена. Другая опосля баньки кости так разомнет, что трещат, будто сахарные. Самое милое дело… а еще одна есть, говорливая, зараза, но зело умелая до малевания. Лицо набелит, бровь сурьмой подведет… красиво получается, от как я!
— Удивительно хорошо… — голос Люцианы Береславовны отчего-то дрогнул.
— Вот… а мужичок тот, пускай и неказист, зато поет — душа прям разворачивается. А потом сворачивается. Его она мне вовсе подарила. Как сродственнице. Будущей.
— Теще царской.
— Именно.
— Теперь, наверное, многие станут вашей дружбы искать…
— А то… как прознают, мыслю, прохода не станет.
— Так если Зослава еще согласится… она-то упертая…
— Розгою…
— Аргумент, — согласилась Люциана Береславовна. — Порой меня так и тянет воспользоваться… но вы уверены, что послушает? Все ж таки воли ныне много… не захочет по собственной воле Акадэмию покинуть, то и власти над нею у вас не будет… потому вы сразу уж розгою не грозитесь… расскажите ей про царевича, до чего хорош он… любая девка, небось, вне себя от радости была б, посватайся к ней такой красавец… чтобы волос светлый, прямой… глаз зеленый…
…она ж иное говорила!
Но лежу.
Глазами моргаю. Мизинчиком скребу простынь. А бабка, стало быть, агакает, мол, именно таков и есть царевич, и волос светлый, и прямой, и глаз зеленый… один, выходит, зеленый, а другой — синий.
Волосы тож прядками как у зверя-зебры.
Иначе как сие возможно?
— Или все ж рыжий?
— Не помню, — раздраженно ответила бабка. — Где моя девка? Пусть зовут немедля!
— А чай?
— Некогда мне тут чаи распивать! Девку возвертайте… а то… а то… стану тещею царскою, всех запорю!
— Какое у вас ожерелье красивое… тоже подарок?
— Не трогай!
Бабка взвизгнула.
И подскочила.
И грохнуло что-то… а после стало тихо. Только простыня с меня сползла.
— Живая? — осведомилась Люциана Береславовна и сама себе ответила. — Живая. Что вам сделается? Надо же… уже и плетение истончилась. И вправду, магия на вас плохо действует. что ж, надеюсь, бабка у тебя обычный человек.
И пальчиками щелкнула.
— Сейчас будет неприятно. Если хочешь — кричи…
Я рот раззявила, сказать, что не промолвлю ни словечка, но ноги скрутило. И руки.
И спину.
Задницу — паче всего… ох ты ж матушка моя… как вынести этакую муку. Еська как-то да вынес… не пикнул даже… и я вынесу… отойдет…
— Попробуйте сесть. Мышцы стоит размять… и да, пожалуй, массаж вам не помешал бы… — Люциана Береславовна и не подумала руки подать. Присевши, она собирала осколки блюда. — А ведь еще от матушки досталось…
— Мне жаль… — горло драло.
— Ничего… в приданом осталось… не те воспоминания, которые стоит беречь. Будьте любезны, как отойдете, положите на кровать вашу… родственницу.
Бабка сидела.
На резном махоньком стульчике с перильцами, подушками обложенная, наряженная, что… у меня прям дух выбило. Нет, я ведала, что в последнее время ей зело по душе пришлося наряды примерять, но чтоб ось так…
Платье парчовое, густенько каменьями расшитое. Не платье — броня прямо-таки. Рукав узкий, как рученька влезет, да порезанный. Из разрезов выглядвает нижняя рубаха, из шелку травянисто-зеленого, тоже шитого, но хоть без каменьев.
На плечах — шубка возлежит, с рукавами отрезными, атласом подбитая…
На шее — бусы в дюжину рядов.
В ушах — заушницы гроздями, как держатся…
На голове — шапочка меховая, перьями утыканая.
Да и сама-то хороша. Лицо набеленное, щеки — нарумянены. Брови густенько намалеваны, над переносицею сходятся, что крыла ласточкины. И губы красны, что у девки гулящее… стыд и срам!
— Мне… жаль…
Бабка застыла с приоткрытым ртом.
Некрасивая.
Немолодая, но не в том дело, а в выражении лица — будто и презрительное, и недовольное, и брюзгливое. Не моя это Ефросинья Аникеевна, не та, которую знаю.
Куда подевалася?
Но бабку я подняла, всперла на плечо и на кровать переклала.
Ноженьки сдвинула.
Рученьки на грудях сцепила.
— Это уже лишнее будет, — сказала Люциана Береславовна и осколки талерки на столик положила. — А теперь, Зослава, слушайте внимательно. Полагаю, вы заметили, что ваша родственница несколько… неадекватна.
— Переменилася, — буркнула я.
И стянула с бабкиной головы шапку с перьями.
— Не спешите, — Люциана Береславовна пальцами шевелила, будто нитки перебирала. — Полагаю, дело не совсем в ней… вернее, совсем не в ней… возьмите-ка коробку… нет, сначала причешитесь. Не хватало, чтобы волос на чертеж упал. Поверьте, от одного волоса порой многие беды приключиться способны…

Глава 28. О делах чародейских

Я волосья чесала гребешком резным и на бабку свою старалася не глядеть.
Не думать.
Чего с нею утворилося?
Приболела? Воздух, баили, в городах дурной, дымный и тяжкий, смрадами многими пропоенный. От такого в организмах помутнение случается, порой и головы пухнут.
Бабкина пухлою не выглядела.
Да…
Спросить? Люциана Береславовна встала у окошка. Будто не просто стоит, пейзажью любуется, аль выглядывает кого. Про бабку мою и забыла…
И про меня.
Я ж, как и было велено, косу перебрать, чтоб волос к волоску… не ведаю, чего мы там чертить станем… может, ведает Люциана Береславовна какое заклятие, чтоб бабку в розум вернуть? А то ж неудобственно перед людями будет.
Теща царска.
Она ж лежит, ни живая, ни мертвая.
Глаза открыла. В потолку пялится. Дышит… дышит. И сердце бьется в грудях. И… и ведаю я, сама от так же ж лежала, слыхала все, а шелохнуться не способная была. Небось, очуняет и жаловаться полетит.
К Фролу Аксютовичу.
Аль к Михайло Егоровичу даже. И не поглядит, что он цельный ректор и работы своей имеет. А как станут разбираться, то и меня кликнут.
Что тогда говорить?
Не, мыслею я, чего б там Люциана Береславовна ни удумала, творить сие надо побыстрей, пока заклятье бабку не отпустило…
— Все, — гребешок тоненький, резной, я в стороночку отложила, косу за спину перекинула. Платие, как могла, огладила.
— Хорошо… — Люциана Береславовна скользнула по мне холодным взглядом. — Подайте, будьте столь любезны, коробку с полки. Красную.
Это она про шкатулку?
Вижу.
И впрямь красная. И тяжкая, будто из железа сделанная. Я с любопытствия по крышке постучала. Ан нет, деревянная… каменьями груженая?
— Ох, Зослава, — Люциана Береславовна головой покачала. — Чувствую, тяжко нам с вами придется.
Ага, я тоже самое чую. Как есть, упарюся я с нонешнею наукой. Вона, ничегошеньки пока не сделали, а ужо взмокла, что рубаха к спине прилипла.
— Ставьте от сюда, — Люциана Береславовна подносик подвинула. — И слушайте внимательно… подчинить человека чужой воле можно, но это дело непростое, многих сил требует. И что хуже — постоянного контроля.
Она сама шкатулку отперла.
Без ключа.
Тут натиснула, там повернула. Пальчиком прошлась по цветочкам резным, и щелкнуло вовнутрях чегой-то, крышечка и отпала.
— То есть, вам придется быть рядом с человеком, которого вы подчинили неотлучно…
— И в уборной?
Это, мыслю, неудобственно. В Акадэмии-то уборные велики, там и двое, и трое поместятся, коль телом не зело богаты, а вот в Барсуках у нас стоят махонькие, там и одному не повернуться.
— И в уборной, — Люциана Береславовна усмехнулась. — Или рядом с уборной. Не дальше пяти-семи шагов от объекта. А такая близость у многих вопросы вызовет. Опять же, объект подчинения придется контролировать во всем. Говорить ему, куда идти, когда остановиться, садиться или стоять… какие слова произносить. Это будет уже не человек, а… скажем, кукла. Видели, как скоморохи представления дают?
Видела.
И зело любила в годы младые бегать, когда в Барсуки аль в барскую усадьбу приезжал возок скомороший расписной, а в ем — и балаганщики. И дивно мне было глядеть на представление. Нет, ныне-то разумею, что чуда в ем ни на медяшку, что куклы резные с лицами малеванными не говорят сами, что сидит в деревянном коробе человек особый да руками шевелит. И с того пляшут куклы, кривляются.
Выходит, что бабка моя…
— Нет, — Люциана Береславовна поморщилась. — Я вам рассказываю про нюансы данного типа ментальной магии именно затем, чтобы вы поняли. Ее не контролируют в полной мере. К счастью.
— Отчего?
Я наклонилася и заглянула в выпученные бабкины глаза.
Ох и злится же ж!
Моги хоть пальчиком шевельнуть, уж шевельнула бы… а лучше б вскочить и за оглоблю… как тем разом, когда пьяненький мужичонка на ярмароке пристал с дурною разговорой, что, де, нелюдей всяких надо на кострах палить.
И всех, в ком кровь нечеловеческая имеется.
Ох и разошлася ж она тогда…
…к счастию, оглоблев в покоях Люцианы Береславовны не было.
— Оттого, что, вновь же, полный контроль над разумом дает и полный контроль над телом. Он бы слышал все, что слышала она… видел… понимал… и, поверьте, осознав, что его… кукла, скажем так, обнаружена, просто остановил бы ей сердце.
Божиня-матушка… это ж что такое деется!
— Но вновь, Зося, — чуть громче прежнего произнесла Люциана Береславовна, — повторюсь: полный контроль — явление крайне редкое. От магика требует и сил немалых, и усилий, и полной сосредоточенности. Даже не знаю, кто из ныне живущих на подобное способен… и если способен, то тратить такую прорву энергии на деревенскую старуху…
Она плечиками пожала.
А бабкины глазища полыхнули гневно. Ага, мнит себя не деревенскою старухой, а цельною царскою тещей. От погоди ж ты… не знаю, зачаровали тебя, дражайшая Ефросинья Аникеевна, аль собственная дурость на столичном жилье поперла, но оклемаешься и побеседуем.
— Здесь мы имеем дело с куда более частым явлением, — Люциана Береславовна пальчиками по крышке резной провела. — Называется оно — элементарное внушение. Хотя с точки зрения реализации ничего элементарного в нем и близко нет.
Бабка глазыньки выпучила гневно.
— Это воздействие тонкое, оно не вторгается в границы личностного восприятия. Скорее уж оно корректирует… скажем, если человек ненавидит… варенье… ему нельзя внушить любовь к этому варенью.
От же ж сказала! Хоть премудрая женщина, да только разве ж бывает такое, чтоб живой человек варенья не любил? Конечне, если сварено оно погано иль подбродило слегка, иль еще плесневеть начало, то да, но чтоб само по себе…
— Но если варенье ему по нраву, то можно сделать так, чтобы он хотел его… и только его, чтобы не принимал иной еды, кроме варенья.
Этак же ж и ноги протянуть недолго!
Варенье — дело, конечне, хорошее, особливо, ежель малиновое да из дикой малины, тогда оно особливо духмяным выходит. А еще бабка при варке пенку снимает по-особому, и как закипит, то сыплет травки, какие — и мне того не ведомо, только выходит варенье сие прозрачным и легким, и сладким, и полезным зело для здоровия.
Но чтоб только его ести…
— Да, — Люциана Береславовна покачала головой. — С образным мышлением у вас тоже беда. Возьмем иной пример. Вашу любезную родственницу.
Бабка моргнула и глазыньки закатила, ага, знать, помирать собралася. Она у меня еще та скоморошья душа, на памяти моей помирать бралася дважды. Первый раз, когда я, котомку собравши, решила идти счастия искать. Недалече, в соседние Кузьминки, до которых всего-то верст семь напрямки, ежель через старый ельник.
Правда, шел мне двенадцатый годок, и только я себе взрослою мнилася, а была дура дурою…
…бабка тогда с оханьем и причитениями слегла.
И целую седмицу я по хате хлопотала, с хозяйствием возилася. А там и корова, и порося, и куры, и травы бабкины, которые сушить надобно, варушить да перетряхвать. Огорода опять же. К концу дня я на лавку падала бездвижно.
Какие Кузьминки?
Мне б до отхожего места доползти б.
Еще и бабка охала…
После-то встала, конечне… я тогда и не поняла, чего за болезня с нею случилась. Другого разу слегла она, когда решила я замуж выйти. Вновь же, недалече, в Михасев дом. Михась-то Сологубчик ко мне и не сватался. Нужна я ему была, сикуха, в свои-то четырнадцать… правда, я уже и рослая была, и в нужных местах прибавляла, но все одно для Михася с его годочками, кои на третий десяток пошли, дите горькое. Он мне так и ответил, когда призналася в своей любови.
Да я не послушала.
Все летала.
Что к дому, что к забору… пирожки носила… на покосы бегала с молочком… нашие-то только усмехалися. Анелька, которая на Михася сама поглядывала с интересом и, после выяснилося, что ответным, злилась да шипела змеюкою… и всем-то весело было.
Пока бабка не слегла.
Да так, что мало до смерти осталося.
И спина ей болела, и в грудях кололо, и помирала она так долго… вновь же хозяйствие на плечи мои легло, некогда стало за Михасем бегать… а еще за бабку перепужалася…
Нет, ныне-то я разумею, с чего она так.
И согласная.
Да только больше не поддамся. Ровнехонько сердце в грудях бабкиных бухает. И пульсу считаю, и лоб щупаю: немашечки жару. А значит, притворяется моя Ефросинья Аникеевна.
— По всему ей очень хотелось выдать вас замуж, — Люциана Береславовна отерла руки белым полотенчиком, которое повесила на спинку стула. — И не просто сбыть, так сказать, с рук, но устроить вашу жизнь наилучшим образом.
Из шкатулки появился белый мелок.
И красный.
Черный, обернутый куском холстины.
— Полагаю, она весьма честолюбива. Сама явно происхождения простого, но вы-то княгиня, если по отцу… и с ее точки зрения заслуживаете равного по положению мужа. Это обстоятельство и стало… точкой преткновения.
Кисти, перехваченные ленточкою.
И склянки с красками.
Алая. По первости я решила, что ее из крови варют, до того цвет был… кровяный, а после поняла — этаким глупством Люциана Береславовна заниматься не станет. Как ей белы ручки кровию пачкать?
Да и на всех студиозусов крови не наберешься.
Нет, краску делали из камней, каковые сперва кололи меленько, а после растирали в порошок. Мешали с желчью и маслом, и травами, и еще всякою всячиной.
— Ваш избранник был ей симпатичен, но… честолюбие… от честолюбия не так просто избавиться. А тут рядом и жених ваш… официальный маячит.
Плошечки крохотные, с наперсток.
Ложечки деревянные, коими краску перекладвать надобно.
Ножик.
Мотки нитей мерных с узелочками.
Много всякого сокрыто было в шкатулке заветное.
— И, полагаю, не отпускала ее, — пальцы Люцианы Береславовны легли на бабкин лоб, — мысль о том, что было бы неплохо, если бы вы все же вышли замуж не столько по любви, сколько по разуму, за человека знатного, состоятельного, способного обеспечить вам достойный уровень жизни.
Бабка моргнула.
И уголок рта дернулся.
— И что вам самое место — в столице… а то и в тереме царском, — меж тем продолжила Люциана Береславовна. — Вы ведь имели честь царице представленной быть, более того, награду из рук ее получали… и разве ж плохого она желала?
Бабка внове глаза прикрыла.
От хорошо лежит.
Красиво.
Прям хоть отпевай.
— Думаю, что мысли эти она высказывала… нет, не прямо… и своим, как ей казалось, людям… там обмолвилась, сям вздохнула… для того, кто умеет слушать и того довольно.
Бабка издала протяжный звук, не то хрип, не то стон.
А может, в животе заурчала.
Кто знает, чем ее кормили-то… небось, боярыне обыкновенную еду принимать негоже, тем паче царское теще, а с непривычное, с консомей, и кишки закрутить может. Ничего, есть у меня кора жостеру, зело хорошая при желудочных хворях. Так организму почистить, прополоще, что разом всякая болезня и выйдет.
— Осталось немного… — Люциана Береславовна столик подвинула и попросила. — Не затруднит ли вас, Зослава, ковер убрать? Нужна поверхность плоская и ровная.
Коверу я скатала.
Отчего ж не помочь хорошему человеку, ежель оный человек деля тебя старается? Ковер был тонюсеньким, я ажно подивилася, этакий на стену вешать, а коль ногами, то и протоптать недалече.
Пол был и вправду гладенький.
Ажно лоснился, что зеркало.
Я не удержалася, потрогала… вот диво! А ни пылиночки! Уж я-то в хате мету-выметаю, вышкребаю, кажную седмицу на коленях ползаю, древо чищу добела, а все одно не выходит, чтоб этак гладенько да чистенько.
Про пылюку и молчу.
— У дворни глаз наметанный, особенно, если в дворню попадает человек неслучайный, — продолжала Люциана Береславовна голосом спокойным, будто не о бабке моей говорила, а лекцию читывать изволила. — Когда хочешь приглядеть за интересным человеком, то проще нет, чем подослать в дворню своего соглядатая…
Я только кивнула, хотя ж сама подивилась.
За бабкою моею приглядывать?
На кой сие надобно?
И чего с ней приглядеть можно-то? Как хозяйствие ведет? Тайна то невеликая, а то и вовсе не тайна даже… сколько простынев в кладовой? Иль где головы сахарные держит? Что за траву в варения сыплет? Это я б и сама подглядела.
На будущее.
— Вы, Зослава, себя недооцениваете, — Люциана Береславовна пол оглядела и, рученьку вытянув, махнула над ним. Пальцы еще хитро скрутила.
Слово прошептала, а какое — я не ведаю.
Только пол еще ярче заблестел, будто только-только отмытый.
Я ажно рот открыла.
— Бытовая магия, — просто сказала Люциана Береславовна. И второю рученькою махнула. Уж тут-то я во все очи глядела-выглядывала, а все одно не поняла, как оно вышло, что воздух сделался свеж и морозлив. Магия, значится.
Бытовая.
Такой нас не учат… отчего? Небось, пользы от нее всяк больше, нежели от огневиков. Что огневик? Сковородку чугунную нагреть и то, чую, блинов на ем не напечешь, а пирогов — тем паче… правда, и нежить, если подумать, штопкою не зело впечатленная будет.
Вздохнула…
…а хорошо было б… рученькою махнул, словцо сказал какое, и простыни грязные сами в корыто нырнули… сказал другое — вынырнули белы-белехоньки. Ни тебе терти не надобно, ни мять, ни крутить… еще словечко, чтоб одежа вывалялася да гладенькою стала…
Спросить?
Мнится, ведает Люциана Береславовна этакие хитрости.
…да если и не ведает, то с полом-то вышло! Не то, что я, задницею кверху и с поскребушкою…
— После покажу несколько… приемов, — смилостивилася Люциана Береславовна и пальчиками щелкнула перед носом моим. — А теперь будьте любезны сосредоточиться на более насущной проблеме. Ваша родственница… итак, ее желание выдать вас замуж с выгодой, да и собственные, полагаю, тайные чаяния стали неплохой основой для внушения. Всего-то и нужно было сделать, чтобы желание это несколько… возросло.
Бабка уже двумя глазами моргала, рот разевала, да ни словечка сказать способная не была.
Лежала рыбиною.
— Немного подкорректировать… направить… и вот уже все ее мысли, — палец Люцианы Береславовны уперся в бабкин покатый лоб. — Направлены исключительно на то, чтобы устроить вашу личную жизнь наилучшим, как ей самой кажется, образом.
— Это как?
— А кто у нас самый завидный жених?
Мыслимо, кто… царевич.
И не азарский.
Азаре-то далече, в степях. И пусть мил был Кирей бабкиному сердцу поболе своего родича младшего, да только куда ему супротив нашего царевича?
Это я и сказала. И Люциана Береславовна кивнула: мол, верно, Зослава.
— Поначалу, конечно, задумка и самой ей казалась несколько… неосуществимой. Но внушение тем и хорошо, что человек всецело сосредотачивается на какой-то одной идее.
Бабка замычала.
Ресницами захлопала, а из глаза слеза выкатилася.
— Он перестает воспринимать ее критически. Более того, чем больше он думает, тем более разумной, гениальной, я бы сказала, эта идея кажется… а ее еще познакомили с царевичем. Или, скорее уж, с человеком, которого выдали за царевича.
Бабка захрипела.
— Спокойно, — Люциана Береславовна положила на лоб ладонь раскрытую. — Мне кажется, вам следует поспать… вы так устали… многие заботы… тревоги…
Голос сделался тих и низок.
У меня самой веки отяжелели, от, кажется, прям тут бы и прикорнула, в уголочке… иль на полу… пусть твердый, зато места много.
— И все ради внучки… целый день, что белка в колесе… надо немного отдохнуть… всего-то минуточку…
…не баба — кот-баюн…
— Зослава, а вас я попросила бы удержаться. Нам сейчас не до сна будет. Надо с вашей родственницы снять… хуже всего, что заметить такое воздействие непросто. Человек, особенно только-только попавший под влияние, будет вполне себе адекватен… Зослава, будьте добры, откройте альбом на восемнадцатой странице.
Это она про который?
Я огляделася.
Книги? Нет, книги туточки имелися и во множестве превеликом, но с чего б их альбомами величать? Стало быть, сказывает Люциана Береславовна не про них.
И ведь видит, что я не разумею, однако же ж не подмогнет.
Стоит.
Шепчет бабке на ухо песню баюнову, в сон, стало быть, погружает. Оно и верно, еще очуняет бабка во время обряду, от тогда и пойдет он вкривь да вкось. Ей же ж не объяснишь, что она — зачарованная, потому и замуж меня выперти охота.
А самой — в царские тещи попасти.
Я нос в шкатулку сунула.
От и он! Альбом аль нет, но книжица из листов тонких сделанная. Пергаментные, тонюсенькие, что твой парпор, но крепкие. Зачарованные стало быть.
А на листах тех — узоры всякие.
— Его еще моя наставница начала, — сказала Люциана Береславовна тихо.
Уж не тая ли, которую разбойники замордовали?
— И надеюсь, вы достаточно сообразительны, чтобы помалкивать об этом… артефакте.
Об чем?
А, про альбом она… ну таки да, рассказывать про него я не стану. Да и кому? Сама ж страницы перегортваю осторожне, страшно помять иль пятнышко какое поставить… узоры гляжу одним глазочком, из любопытствия.
Небось, не торопит Люциана Береславовна, а значится, не запретные.
Но красивые…
Что кружево зимнее, морозное… тут тебе и круги, и звезды, и линии диковинные, каковые одна с другою сходятся-расходятся… такую узору попробуй повтори… и ведь не спроста малеваны.
А стало быть и ковры…
Я глянула на стену.
Так и есть! Не сказать, чтоб узор был один в один, но…
— Это защита, — Люциана Береславовна мой взгляд заприметила. — Моя собственная разработка… уникальная, можно сказать. Конечно, здание защищено, но… времена нынче неспокойные, а слабой женщине дополнительная защита не помешает.
Я кивнула.
Поверила, мол.
И про времена… и про женщину слабую… ага, помнится, сказывала бабка мне гишторию про слабую женщину, которое три татя дороженьку заступили… мнится мне, и Люциана Береславовна нашла б для них словцо доброе.
Увещевательное.
— Восемнадцатая страница, — повторила она. — И Зослава, после рассмотрите… у нас и вправду времени не так уж много. Мне все-таки работать надо, а не…
Мне совестно стало.
Стою.
Ковыряюся.
А она и меня врачевала, и с бабкою возится. Узор на осемнадцатой странице был красив. До того красив, что я ажно залюбовалася… не кажный мороз этакое выпишет.
— Начинайте, — велела Люциана Береславовна.
— Я?!
Да у меня простенькие чертежи кривыми выходили, ежели ей верить. А туточки… да я за седмицу этакой красоты не намалюю!
— А кто? Увы, если я отойду от вашей родственницы, она очнется…
— А вы… — я пальцами щелкнула. Пусть бы вновь бабку заморозила. Небось, пока лежит она да глазьями лыпает, вреда немашечки.
— Не самый лучший вариант в ее возрасте. Вспомните, как сами отходили. А здесь, слышу, сердце не самое крепкое… и сосуды хрупкие. Лопнет какой в голове, похороните.
Ох ты ж…
Я вновь глянула на альбом.
Хоронить бабку? Нет, одно дело, когда она помирает из вредности характеру, и совсем иное — взаправду. На взаправдошние похороны я готова не было.
А значится, намалюю.
Как-нибудь.
— Вспомните, чему я вас учила. Приступая к чертежу, что нужно сделать?
— Определить центр.
Помню же ж. Просто вся эта наука… она навроде добра, которое в сундуках попрятано. И стоять оные сундуки в головушке моей, теснятся, да без толку. Чтоб до знания какого долезти, его сперва отыскать надобно.
— Именно. Дальше?
— Разбить на элементы…
— И какие именно вы элементы видите?
Центру… все идет от центру.
Я повернула альбом одним боком.
Другим.
И вверх ногами, силясь сообразить… нет, центра туточки была, от нее все линии шли-распускались, будто лепестки цветка…
— Круг, — я провела пальцем по внешней черте, за которую ни одна линия не выглядывала.
— Верно.
— И… он на куски резаный…
— На сегменты, Зослава. Постарайтесь использовать термины. Так и вам легче будет, и мне не придется усилия прикладывать, пытаясь сообразить, что именно вы имели в виду… на куски резаный.
Я кивнула.
Термины, стало быть.
Я учила! Чесное слово! И знаю про сегменты, только…
— Итак, сколько сегментов вы видите?
— Шесть.
Слава Божине, считать я была обучена.
— Верно… принцип разбиения окружности на равные сегменты вы, надеюсь, помните?
Кивнула.
— Тогда приступайте… и помните, рисунок должен быть если не идеальным, то к таковому близким.
Это она об чем сейчас? Не об том ли, что, ежель, не выйдет у меня с первого-то разу, буду перечерчвать, покель не получится? А бабка моя, значится, спать будет?
Спать хорошо…
Вона, и похрапывать начала… она, значится, с магиками подозрительными водится, а мне тепериче мучаться? Может, оно и недостойные мысли, однако же ж, какие есть. Правда, их я при себе оставила и взялася за веревку. Круги чертить я ужо умела, хотя ж под приглядом Люцианы Береславовны рученьки тряслися. И ноженьки. И вся я тряслася, а ну как выйдет круг кривым да косым?
Не вышел.
И метки стали ровно… и дальше, уж не ведаю, как оно вышло, только рисунок сделался вдруг понятен… цельный он, да только все одно сложенный. От в круге — треугольник. А в ем — еще три, один в другой вложены. Тут же дорожка кривая, руною старого языка… и еще одна — в углу, скрепляя связки.
Я меняла кисти.
И краски.
И руки перестали трястись, напротив, преисполнилася я предивное веры, что все-то у меня выйдет, как оно должно. Люциана ж Береславовна, если и имела чего сказать, то, верно, решила не говорить под руку. Стояла, баюкала бабку, на рисунок мой поглядывала, не понять, с насмешкою — небось, для нее он крив и кособок — иль с одобрением.
Когда ж — от честно, не ведаю и близко, сколько часу минуло — я закончила, она кивнула и произнесла этак, с холодочком:
— Для первого раза неплохо. Но обратите внимание, Зослава, на стыках вы имеете обыкновение проводить линию поверх уже наложенной. В данном случае это не критично, но в некоторых чертежах ширина линии имеет значение, и сдвоенная может извратить суть схемы.
Я кивнула.
И пот со лбу отерла.
Запомню. Всенепременно запомню… если не забуду, конечне.
— И совершая поворот, соблюдайте указанный угол, это тоже важно. Если заклятья движения, не статичные, как сейчас, то значение имеет и направление линии. На чертежах это указывается, а потому отметки читать следует очень и очень внимательно. Впрочем, это мы с вами разберем отдельно.
Я только вздохнула.
От же ж… не было печали… не хочу я ничего разбирать, да только куда денуся.
— Теперь будьте добры, переложите вашу родственницу в центр рисунка.

Глава 29. О царевиче Егоре

Лучше всего Егор помнил матушкино лицо.
Боярыня Повилика уродилась красавицей, об этом шептались и сенные девки, и холопки, которым до боярских бед дело было, и даже старуха-ключница, приставленная к боярыне соглядатайкой, нет-нет да и поминала старые времена.
Добрые ли?
Старуха вспоминала неохотно, разве что под рюмку сливовой настойки, которую сама себе отмеряла бережливо, будто опасаясь рюмкою хозяев в разорение ввести.
Она и цедила настойку по глоточку.
Причмокивая.
Вздыхая.
Облизывая поросшую реденькими седыми волосками губенку.
— Не родись красивой, — наставительно повторяла она девкам, которые к ключнице относились с почтением и страхом, — а родись счастливой…
Нет, она не расповедывала о том, что случилось, просто вздыхала тяжко-тяжко и добавляла:
— А она уж такой раскрасавицею уродилась… глаз не отвесть.
И в сталые годы боярыня Повилика красоты прежней не утратила.
Матушка была статна.
Высока.
И коса девичья, уложенная короной, добавляла ей росту.
Она шествовала горделиво, будто бы и впрямь корона возлежала на русой ее голове. И что с того, что всего царствия — дальнее поместьице, а из подданных — худосочная девка, конопатая да бестолковая?
И не кланяются.
И не величают по-батюшке.
Иные и вовсе брезгливо кривятся, мол, строит из себя царицу, тогда как сама — девка гулящая, позор семьи. Егору, тогда еще иным именем нареченному, и в глаза такое сказывали.
Пускай.
Но хороша она была, боярыня Повилика.
Лицо круглое, белое.
Бровь черна.
Волос — что лен. Глаза — васильки… голос медвяный, сладкий… как песню запоет, то и соловьи смолкают, слушают. А песни-то все больше печальные, с тоскою сердечною, и Егор, хоть и мал был, но уразумел откуда-то, что виновен в этое тоске.
Нет, его-то матушка никогда не попрекала. И прочь не гнала. А ведь могло бы иначе повернуться. Кто б осудил, если б случилось младенчику помереть? Слабые оне, что сквознячком потянет, что при купании застудится, а то еще какая напасть случится?
Со многими ж приключалася…
Душегубство?
Иль судьба?
А то и иначе, шепталися старухи, что упряма боярыня. Батюшка ейный, как гневаться устал, то и предлагал подыскать семействие какое из приличных. Он бы и вольную дал, и хозяйствием помог бы обзавестися, и на подъем, и на прочие надобности… глядишь, и приняли б Егора.
Рос бы он, не ведая, кто таков.
Жил бы простою жизнею… а там, как дар проснулся бы, то и, глядишь, в Акадэмию пришел бы, стал бы обыкновенным магиком… и был бы счастлив.
Был бы?
Но упертою оказалась боярыня Повилика. Не отдала дитя, пусть нежеланное, да все одно посланное Божиней.
— В батьку пошла, — со вздохом обмолвилась как-то ключница. — А ведь могла бы… женихи-то вились вокруг нее, что кобели на собачьей свадьбе. Но ни одного, который с дитем взял бы. Позор… в стародавние-то времена за честь посчитали б…
Верно, позор.
И оттого батюшка, пусть и не погнал блудную дочь со двора, но и в столице не оставил. Сослал в дальнее поместье, выбрал самое худое, надеялся, небось, что поживет упрямица средь коз с коровами да одумается. Плохо ведал Повилику.
Стиснула зубы.
Голову выше подняла.
И сына взялась сама растить, не доверяя нянькам с мамками… да и тех было — две старухи, к иной работе не годные.
— Запомни, — она обращалась к сыну, как к взрослому, и мысли не допуская, что не понята будет. — Люди могут говорить всякое. Они любят выискивать в других грехи и ошибки. Но важно не это. Главное, как ты сам подашь себя. Склонишься? Сочтут виновным, будь ты хоть трижды невинен. Покажешь слабость — разорвут. Будь сильным, мальчик мой и тогда, быть может, у тебя выйдет…
— Что?
— Остаться в живых, — матушка редко улыбалась.
Но когда все же улыбалась, то молодела разом, и тогда Егор понимал, что на деле-то годочков ей немного, что навряд ли старше она Любляны, дочки дядьки Варуха, которому, собственно, поместье и принадлежало.
Или точнее говоря, дадено было во владение.
Помимо Любляны, пустой и голосистой, заневестившейся, а потому особо злой к дальней сродственнице — сама дура, мало что забрюхатела безмужняя, так еще и тятькиной воле поперек встала — в поместье обреталась тетка Марча, толстая и сонная, не то, чтобы злая, но и недобрая. Имелся и сынок их, Долгождан, поздний и балованный. Вот уж за кем няньки с мамками толпою ходили.
Был Ждан нетороплив.
Леноват.
И вечно голоден. Он только и делал, что жевал, то пряничек, то петушка на палочке, то просто курячью ножку, которую обсасывал долго, деловито. Егора Ждан не замечал. А вот Любляна, стоило завидеть, кривилась и бормотала что-то, навряд ли доброе.
— Не обращай на нее внимание. Пустая, — матушка, чье место было в самом дальнем конце стола, глядела на родственничков с насмешкою, от которой Любляна наливалась краснотою, Марча просыпалась, а дядька лишь вздыхал тягостно.
Помнил, что поместье, как и дадено, так и отнято быть может…
…та жизнь была далекою.
Забытою уже. И порой вовсе казалась Егору придумкой, но тогда он закрывал глаза, закусывал губу и живо вспоминал мамино лицо.
Взгляд ее ясный.
Легкое прикосновение к волосам.
Голос…
— …уходи, — она говорила это шепотом, словно опасаясь, что Полушка, приставленная к ней в услужение, подслушает. Та давно спала на своей рогожке, укрывшись старым тулупом, из-под которого выглядывала заскорузлая ступня. Полушка во сне бормотала и скреблась, будто ее до сих пор блохи ели. — Уходи, дорогой, ты сумеешь. На Дальчино не иди, там в первую очередь искать станут. Возьми на север, там места глухие, но люди живут. Будут спрашивать, говори, что сирота… родичи из вольноотпущенников, померли зимой…
…уходить Егор не хотел.
Не понимал, зачем?
В поместье, может, его и не больно-то жалуют, но сидит он за барским столом, а не с холопами. Да и одет хорошо, и учится, и поедет, как дядька обещал, в столицу, к деду, а там, глядишь, и матушку вызовут. Он расскажет деду, до чего она хорошая, и тот простит…
Разве можно ее не простить?
— Прекрати, — синие глаза матушки полыхнули гневно. — Я в его прощении не нуждаюсь. И ты не нуждаешься. Мы не делали ничего, за что должны испытывать вину. Слушай. И пообещай, что сделаешь все в точности.
Он пообещал.
И обещание сдержал бы…
— …найдешь подводу. Если надо — заплатишь. Золото никому не показывай, спрячь. Медью плати. Там доберешься до столицы. Имя другое возьми… про меня забудь. Про род наш. Если жить хочешь…
Полушка во сне заскулила, забормотала.
Вот же… самую дрянную девку мамке отдали, небось, такой только на скотном дворе место, а не в боярыниных покоях.
— Найди Акадэмию… дар у тебя есть и сильный, поэтому примут, а станут отказывать, требуй, чтоб к Михаилу Илларионовичу свели… скажи, письмецо у тебя к нему от старого друга, — матушка протянула сложенный вчетверо лист. — Не пытайся открыть, не сумеешь. Я тоже кой-чему учена.
И усмехнулась так, с печалью.
— Он тебе поможет. Подскажет, как устроиться. Будет к себе звать, то соглашайся. Спрашивать станет, ему сказывай все, как оно есть… но только ему, понял? Если вдруг случится на твоем пути человек какой, любопытный зело…
Листок был плотным.
И восковой печатью запечатанным. С простою Егор бы легко сладил — подогрел бы над свечой, а после поддел бы ножичком острым, чтоб не повредить, но эта, чуял, заговоренная, матушкиной силой напоенная.
— …будет допытываться, кто твоя матушка, кто батюшка… с каких краев сам… я написала, что отвечать надобно. Выучи назубок. Чуть не забыла, у реки свою одежду брось, будто купаться пошел… а эту надень.
И еще один листок протянула, без печати.
— Слышишь меня?
— Я никуда не пойду… — Егор заупрямился. От придумала тоже! Если в столицу надобно, так… велела б дядьке подводу заложить, аль коня дать. Небось, с одного коня дядька не обеднел бы. И снеди б справила, одежи какой приличной, а то в меху, который сунула, холопьи обноски лежат.
И Егору их надевать?
— Пойдешь, — матушка редко гневалась, а еще реже дозволяла кому-то сей гнев увидеть. Но ныне холодные пальцы стиснули ухо. — Неслух…
— Я не…
— Тише, — она ухо отпустила. — Сегодня приезжал человек из столицы. Видывала я его… не спрашивай, где, тебе это знать не стоит…
А и вправду был гость.
Явился подзно, впотьмах, в ворота стучал и отворили ему, и Глушка-хромой, поздних гостей не жаловавший, нынешнего узрел и самолично к дядьке побег. Будили.
И дядька гостя встречал.
Повел в кабинету, значится, и туда после сонные девки таскали, что подносы со снедью, что самовару с чашками…
— Он не с добром пришел. По душу твою…
Матушкин шепот был глух и страшен. И Егор этому липкому страху поддался.
Переодевался он в матушкиных покоях, будто бы во сне. Теперь-то понимает, не сон это — заклятье наведенное, матушкою созданное… не подчинила она волю, лишь придавила, чтоб не спорил.
Не тратил драгоценное время.
Лез через окно.
И уже во дворе, махнув рукой древнему Полкану, который был псом разумным и не подумал на хозяина брехать — перебрался через забор и до реки дошел. Уже там опомнился…
Река-реченька.
Широка и ленива.
Поверху ряскою укрыта, что шалью кружевною. В прорехах — темные листы кувшинок колыхаются, и сами они выплыли, раскрыли крупные белые цветы.
Медлительна река.
Обманчива.
Вода паром исходит, за день нагрелась, а нырнешь — и зубы сведет от холода. Там, на песчаном дне, открываются ключи подземные, ледяные, питают реку. Оттого и чиста водица, и живет в ней рыба всякая…
…и не только рыба.
Егор умылся.
И спало наваждение. А как спало, так он едва со всех ног не бросился в дядькино поместье, но… что удержало? Слово, матушке данное?
Обида?
Никогда-то она прежде с ним не поступала так. А тут… обида горькою была… не смыть, не запить водицей… и горбушка хлеба, вчерашнего, уже начавшего черстветь, тоже не утешила. Егор пожевал и выплюнул. Этакую пакость он есть не станет.
Охота матушке, чтоб он ушел?
Хорошо.
Уйдет. А после вернется.
Денька через три-четыре. Тогда эта детская месть казалась ему справедливою. Он разулся и пошел по воде, не потому, что надеялся сбить кого-то со следа, он вовсе не думал ни о собаках, ни о холопах, которых пошлют его искать, но просто приятно было идти по воде.
Ластилась.
И вела.
По мелководью. По узенькой тропке, что сама собой появилась в стене прошлогоднего камыша. Под глиняным берегом-навесом, побитом оспинами ласточкиных гнезд.
Егор шел.
А когда устал, река подбросила ему махонький островок. На нем только и уместилась, что старая косматая ива. И в сплетении корней ее Егор уснул.
Он провел на острове несколько дней.
Река приводила рыбу. А с другой стороны обнаружились рачьи норы. И жизнь такая, пусть и лишенная привычных удобств, но все же и свободная, неожиданно пришлась Егору по вкусу. Он развел костерок — в мешке, собранном матушкой, обнаружилось и огниво. И грелся. И просто лежал, разглядывая звездное небо… не думал ни о чем.
А потом закончился хлеб.
И дождь пошел, будто напоминая, что загостился Егор, что у реки есть немало иных дел, кроме как опекать человеческого мальчишку…
И промокший, продрогший, Егор решился вернуться.
Матушка-то наверняка убедилась, что нет беды от ночного гостя. Да и гость тот убрался восвояси, а значит, все пойдет прежним путем.
Он добрался до поместья, голодный и продрогший, слишком грязный, чтобы просто войти в главные ворота. Егор представил, как будут смеяться, что тетка, что дочь ее, как выговорят матушке… и после будут поминать год, а может и того дольше, что, дескать, рожденный в грязи к грязи и стремится.
Нет, этакого ему не хотелось.
Он с легкостью отыскал дыру в старом заборе, куда и нырнул. Он пробрался в дом, потому как собаки вновь же признали своего. Собакам не было дела до людских интриг.
Он вошел темною махонькою дверцей, которую использовали кухонные девки… и там же услышал разговор:
— Ой, горе-то горе какое… — визгливый Полушкин голос Егор узнал сразу. — Ай, померла матушка, померла… ай, довели сердешную…
— Цыц, — велела тетка Мотря. Она стряпухою служила, а мнила себя и вовсе кухонною царицей, не меньше. — Услышат, вовсе сошлют…
— Небось, тапериче радые… извели хозяюшку, — Полушка говорить стала потише, хоть и была дурою, да, видать, не совсем. И в деревню возвертаться не желала. — А она-то… она, как чуяла… говорит, на, Полушечка, тебе платок за верную службу… красивый… с цветами шитыми… и еще золотых пять ажно… в приданое.
— Так и дала?
— А то… дала… — Полушка всхлипнула. А Егор прижался к стене, пытаясь унять сердце, которое ни с того, ни с сего в бег ударилось. И так стучало, громко, быстро, что в груди становилось больно. — И еще сховать велела, чтоб не отобрали…
— Сховала.?
В голосе тетки Мотри послышалась ревность. Оно и понятно, сама-то при доме с малолетства, а никто ей за работу и медяка не пожаловал. Тут же пять золотых.
— Агась… пока ховала, она-то и сгинула, сердешная. Ой, грех какой… грех великий… я прихожу, а она, стало быть, лежит… и белая вся, что простыня… и холодная…
— Брешешь!
— Вот чтоб волосья мои повылазили, если хоть словечко неправды сказала! — Полушкины рыжие космы были и без того редки.
— Покойники не сразу стынуть. А намедни жарень была, — тетка Мотря все ж не поверила. — Значится, брешешь ты, Лушка…
— Да чтоб… ледяная! Небось, потрава такая… хитрая… боярская… вона, Ганька в прошлым-то годе грибов волчьих нажрался, так его три дни полоскало, мучило. А тут легла и уснула. Быстро отлетела душенька, без мучениев… а хозяйка-то… я только роту раззявила, чтоб помогатых кликнуть… она ж тут как тут. И баит, мол, заткнися… и золотой сует.
— Брешешь!
— Да не брешу! Прям-таки и словечка вымолвить не успела… хозяин тож… к себе позвал, говорил ласково, мол, служила я хорошо. А что! Я и вправду хорошо служила. Вона, хозяйка ни разочка на меня не пожалилась… и туточки, значится, говорит, что вольную выпишет. За службу. Наградит… мол, померла егоная сестрица дорогая… ага… сердце не выдержало… как сынок ейный утоп, то и не выдержало.
Тетка Мотря хмыкнула.
А Полушка-то и тихо-тихо — Егор едва расслышал — добавила:
— Только не сердце этое… я знаю, у меня бабка сердцем маялась, так она и встати не могла. То колотится, то скачет. Ей и отвары не помогали. А у боярыньки нашее сердце здоровым было. Вона, кажный день по две версты гуляла… я упарюся вся, а она — ничего, только взопреет малость самую и то по жаре И сынок ейный не сбег. Сама спровадила. У меня ж просила одежку найти попроще чтоб. И хлеба. На кой ей?
— Не нашего то ума дело…
— А я так мыслею… тот мужичок, ну, который приезжал… он-то все у меня выспрашивал, как боярыня, здоровая ли, не жалится ли… не рассказывала ль чего… я-то дурою прикинулася…
— Тебе и прикидываться нужды нету.
— Злая ты, Мотря…
— А ты языком много треплешься…
Егор от стены отлип.
Матушка умерла? Этакое в голове его не укладывалось. Как она могла умереть? Она же… она здорова была, если бы болела, Егор бы знал, а тут…
— Он это… и про мальчонку спрашивал, как оно вышло, что утоп… я и сказала, что он до деревни сбегал частенько. Рыбачил с местечковыми… небось, решил, что и без их смогет.
— Утоп…
Кто? Егор? Разве он мог утонуть? Он с малых лет плавал, что рыба…
— И тую одежу ей принесли… она-то, навроде, обмерла… да только я хозяйку хорошо ведаю… сама и велела кинуть над омутом. Зачем от, думаю?
— Кура много думала и в суп угодила.
— А хозяева дочку свою в столицы собирают. Мужа ей нашли, бают. И Малушка тож поедет, она ужо сундуки перекладывает. Хвасталася, что ныне хозяева тканев всяких прикупили. И аксамиту, и шелку всякого… а еще лент… шитья…
…Егор отступил.
— …еще тело хозяйкино не остыло, а они уж про свадьбу думают… — Полушка вновь забылась, и голос ее звучал громко. Слышала бы ее старая ключница, всенепременно отправила б на конюшню, розгою разума добавлять.
Но ключница спала.
И весь дом спал.
И никто не помешал Егору подняться в матушкины покои, благо, комнаты ей отвели в старой, самой студеной части дома. Туда, если и заглядывал кто, то по нужде.
Раньше это казалось оскорбительным, ныне же Егор радовался: никто не помешает проститься. Он до последнего надеялся, что дура-девка ошиблась, или не она, а сам Егор. Что говорила Полушка вовсе не про матушку, а… про кого другого.
Про кого?
Он не знал.
Он вошел тишком.
Знал повадки старой двери, что имела обыкновение скрипеть, если отворяли ее быстро, без должного почтения. И пол тут тоже был говорливым, но ныне и он смолчал.
Не выдал.
Матушка, как водится, лежала в постели.
Сняли шелковое покрывало. Подумалось: тетка давно на него зарилась, да потребовать не смела. Исчез и ковер. И гобелены, матушкою из столицы привезенные. Небось, и шкатулку заветную прибрали, дорогой девочке в приданое. Только не налезут матушкины перстенечки на толстые пальцы.
Егору на цыпочках подошел к кровати.
Тело, укрытое белою тканью, было неподвижно.
Он стоял, казалось, долго, не способный решиться, убрать полог с матушкиного лица. А после зажмурился и откинул.
Она была красива.
И так спокойна, будто бы разом ушли неведомые прежние заботы. Исчезла складочка меж бровей, и улыбка печальная. Егор поцеловал матушку в холодный лоб и повторил обещание:
— Я сделаю, как ты просишь, — сказал он шепотом.
Из дому ушел тишком.
Он так и не узнал, догадался ли кто о том позднем визите. Он ведь мокрым был. Грязным. И следы оставил бы… если, конечно, не нашлось бы кого, кто следы эти прибрал.
Хотя бы Лушка, пять золотых отрабатывая…
Ей ныне Егор желал удачи, пусть бы сложилась ее нехитрая жизнь. Глядишь, и вправду вольную дядька справил. И дал меди на обзаведение, а там уж, с золотом, и Полушка завидною невестою стала…
Порой хотелось вернуться.
Глянуть.
Убедиться, что все именно так, как думается, да…
…Егор закрывал глаза и перед ними вставало матушкино строгое лицо. Она бы не одобрила. И наверное, не поверила, как не верила тень, что вновь возникла на Егоровом пути.
В первый раз он и слушать не стал.
Во второй…
— Ты же не рассказал о наших встречах братьям? — ныне тень подобралась ближе, до того, что, протяни Егор руку и… чего коснется? Бархатистое темноты, из которой сложена тень, или же руки живой.
Человеческой.
— Конечно… иначе тебя бы здесь не было, — ныне он — или она? — позвала Егора во сне, матушкиным ласковым голосом. И эта волшба, которая не должна была проникнуть в закрытую комнату, разозлила.
До того разозлила, что Егор вышел.
Не обулся даже.
Да и босому легче… тогда, первое время, когда ботинки, Полушкою подсунутые, развалились, он, помнится, долго привыкнуть не мог. То трава кололась, то камень острый в ступню впивался, то еще какая напасть… однажды вовсе раковиной ногу рассек.
И так себя жалко стало…
…давно это было. Ныне кожа огрубела, толстою стала, да и плакать Егор отвык.
— Чего тебе надобно?
Тень ждала внизу.
Под дождем.
И Егор сдержал усмешку: глядишь, и она, всеведущая, знает о нем не все. Кое о чем Егор и братьям не рассказывал.
— Справедливости, — тень не отражалась в лужах. И правильно, она — суть иллюзия, не более того. — Ты ведь сам желаешь того же. Узнать, кто убил твою матушку…
— Я знаю.
— Ты думаешь, что знаешь… тебе кажется… ты решил, что твой отец ее… принудил… ты не думал, что, если бы все так было, она бы не стала рассказывать?
Льется вода.
С темных туч и на землю, которая, истосковавшись по весне, пьет и не может напиться.
Вода — это жизнь, так Архип Полуэктович сказывал. И Егор лучше прочих понимал: правда, жизнь. Вода напоит землю. И в ней набухнут семена, прорвутся молодой травой, прорастут. А еще вода омоет камни общежития, и стекла, и черепитчатую крышу… и людей, которые под дождь попали.
— Подумай… зачем ему убивать? Да, он не мог на ней жениться. Ее сослали. Таковы правила. Но не отправили в монастырь, не поднесли отравленную чашу на пиру…
Вода сплетает особые узоры.
И каждая капля в нем — на своем месте. И в каждой капле — своя память… о камне ли, о глине… о человеке? Человеке, несомненно, и пусть шепчет он, пусть притворяется, а Егор послушает.
Чем дольше идет дождь…
— Знаешь ли ты, что дед твой получил выморочные земли? И два городишки с правом взымать налоги именем царя. А те налоги шли вовсе не в казну… и знаешь ли, что, когда матушку твою повезли из терема, то следом отправили две подводы, с рухлядью драгоценной и с золотою посудой. А когда ты родился, послали ей в дар ожерелье. Ты должен был видеть его… тяжелое, широкое, с каменьями алыми, будто кровь.
Егор видел.
И помнил.
Ожерелье это матушка хранила в отдельном ларце, который и на ключик запирался. А ключик с собою носила… только не надевала.
Почему?
Ожерелье было красивым.
Звенья чеканные, будто из кружева плетеные. И хитер узор, сколько ни гляди, а все одно новое увидишь. В нем и травы сплелись косою девичьей, и птицы диковинные в них спрятались, и звери всякие… этакую красоту не каждый день наденешь.
На памяти Егоровой матушка и надевала ожерелье лишь раз в году — на его, Егоровы, именины, приговаривая:
— Чтоб помнили…
А об чем — не говорила. Тогда не говорила.
— Так зачем ему? — шепотом поинтересовалась тень.
Зачем?
Как знать. Егор и сам себя спрашивал, не единожды, а ответа не придумал. И тень его не знает, потому как тот, кто мог бы правду сказать, при смерти.
— Вы дети его… плоть от плоти… кровь от крови… и вы ублюдки, уж прости за правду. С вашими мамками он не был венчан, не давал клятв…
…верно.
…и к этому слову Егор тоже привык.
…это царица-матушка изволила именовать их бастардами, на чужой манер, благородным звучанием слова прикрывая неблагородную суть. И Егора это раздражало. Ублюдок — оно верней, правдивей.
Только тень не о словах, а о наследстве.
Трон и корона.
Кровь царская, которая просто течет и плевать ей на законы человеческие. Прольется на камень, и признает тот. Нет, будь законный наследник, никому и в голову не пришло бы ублюдков к камню вести, но это если будет…
— А вот она — дело иное… волчица о своих волчатах печется, мать — о детях… она вас называет сыновьями, только… подумай, нужды ли ей этакие сыновья? Да и не сыновья, если разобраться, пасынки. Помеха… вот появится царевич, и многие ли признают его? Бояре-то ее не любят… и найдется кто, который скажет, что царевич-то негодный. Ты вовсе видел его? Ты знаешь? Вдруг да слаб он? Телом? Умом?
Молчать надобно.
И Егор молчит.
Воду собирает. Слушает… о том, что тепла кожа тени, а значит, не тень она, но живой человек. Что кожа эта мягка… что пахнет она цветочным лугом… что укрыта теплым бархатом, да не простым — заговоренным, и стекает с него вода, не мочит.
Дорогая ткань.
И не всяк носить ее сподобится.
— Да если и всем хорош, то… она ведь от сына не отступится, и от трона… и власти не утратит. Сие боярам не по вкусу. Им бы своего человека посадить…
— Хватит…
— Ты ведь думал о том, признай, — тень подобралась так близко, что сквозь морок проступили человеческие черты. Только сколько ни приглядывайся, а не разглядишь, плывут, меняются.
Вода любит играть.
— Ты думал о короне… о троне… о власти… ты достоин ее. Разве нет?
— А разве да?
Вода собиралась в Егоровой ладони, стекала по запястью в рукав, до самого локтя. И рубаха промокла насквозь, но холода Егор не ощущал.
Вода давала силы.
— Ты старше прочих, — тень больше не шептала, она говорила. — Ты хорошего рода… и пожелай он, никто бы не воспротивился этому браку… твоя мать — урожденная Кошинская. А Кошинские род ведут от Вильгельма-чужака, который пришел на эти земли вместе с Соколом, правою рукою его был…
Егор знал.
И про легенду эту, и про меч Вильгельмов, который в доме дедовом хранился, переходя от сына к сыну. И про детей, которых под мечом проносили, чтоб здоровыми были и крепкими. И про то, что Егору этакой чести не выпало.
Не признали его Кошинские.
Когда-то обижало.
— Подумай, Егор… кого еще на трон пустить? Еську, который был вором и остался?
Еську не примут. Он славный парень, хоть и с придурью, но все знают про спину его меченую. Да и… никогда-то всерьез он не думал о том, чтобы на царствие пойти.
И то, какой из вора царь?
— Или Елисея с волчьей его сутью?
Знает, выходит… откуда?
И прочее… про матушку свою Егор рассказывал, но скупо, коротко. Поначалу чурался остальных, потому как дико это было. Даже спустя полгода блужданий по дорогам все одно дико: он — боярин, а Емелька — холоп… и говорят тут, что ровные… как такое быть может?
— Братец его, конечно, более человек, на луну не воет, но как знать, чем волчья кровь в будущем отзовется? — продолжала тень. — Вдруг да в детях проявится? Иль во внуках? Кому сие надобно? А Емелька… холопом был и остался. Можно медведя под дудку плясать научить, но разве от этого он скинет медвежью шкуру.
Вода журчала.
Смеялась.
А ведь и вправду пересказывала тень собственные Егоровы мысли. И озвученные, они были мерзки.
— Про Евстигнея что скажешь? — Егор отер мокрыми руками лицо.
Вода поможет.
Она спасла его тогда, стерла след. Она утешила сироту. Приняла, повела берегом. Кормила и силы давала. Укрывал в стенах шелестящего рогоза, среди уток и гусей, которые этакому соседству рады не были, но молчали…
Благодаря ей Егор выжил в первые дни, когда брел оглушенный, перепуганный. А ведь стыдно признать, что испугался он до полусмерти. Не сразу, после, когда понял, что раз матушка померла, то и ему недолго жить. И от дому — бежал, пока не потемнело в глазах. Да и после брел… и в реке привычно прятался, еще не понимая, что проснулись то дареные силы, о которых матушка говорила. Он не подчинял воду, но подчинялся ей.
И выжил.
Вышел к Лойчину тракту.
Наврал… чудом, что вранью этому поверили. Теперь-то Егор понимает, что за холопа его разве что сослепу принять можно было. Не холопская у него речь, да и привычка спину держать прямо выдавала. С другое стороны бояре разными бывают. У иных только и есть, что хата-пятистенка и имя гордое…
— Евстигней имени своего не помнит… да и то, откуда он взялся? Кем был? А ну как душегуб… или блажной? Вдруг да сегодня с памятью беда, а завтра и вовсе ума лишится? Скажи, Егор, кому из них царем быть?
Замолчал.
И отступил. Знать, исчезнет… пускай себе уходит. А Егор… это ложь, что вода смывает следы. Может, для иных и смывает, а вот свой оставит, только не каждый этот след прочесть способен.
— Думай, Егор… пока еще можешь… думай… один ты не справишься, а вот с помощью малой… есть люди, готовые поддержать человека… не любого, конечно… такого, чтобы рода хорошего… с кровью нужной… разумного… способного быть благодарным… думай, Егор…
…и тень исчезла.
Егор постоял еще минуту, позволяя тому, кто скрывался в дожде, уйти. Он вернется, в этом сомнений не было. И вновь принесет слова.
А с ними сомнения.
Но Егор справится, как справился с прочим.
Он отпустил воду и произнес несколько слов…
…капля за каплей…
…пряжа в руках старухи… вязание… нити… нити сплетались, нити ложились на землю… нити вели. И Егор нисколько не удивился, поняв, куда именно они привели: к небольшому трехэтажному зданию, стоявшему наособицу. Ныне, в дожде, виден был мерцающий полог, на него наброшенный.
Сквозь него уже пытались пройти.
Но и Еське не удалось подобрать правильный ключ, что уж говорить о прочих. Однако защита — не от воды… и водяные нити протянулись к махонькой лестнице, к дубовым дверям.
…и показалось, что, прислушайся, и услышит Егор, что эхо шагов, что грохот двери, которая не закрылась — запечаталась, закрывая путь в преподавательские хоромы от любопытного студенческого глаза.
Что ж…
Удивлен Егор не был.

Глава 30. О волшбе и результатах оных

Бабка, когда я ея на рученьки подняла, и не шелохнулося, только всхрапнула тоненько, жалостливо. А на губах пузырь слюны вспух, точно у младенчика. Правда, весила она куда как поболе младенчика. И норов… ох, чую, чародейство чародейством, а дурь бабкина — дурью, ее заклятием не снимешь.
И ждет меня напереди разговора…
Душевная разговора.
Но бабку я уложила аккуратне.
Поглядела.
Повернула голову, чтоб не на бок. Лицо кое-как от белил отерла. Ну, попыталася… а белила у бабки хорошие, ядреные, только размазалися, смешалися с румянами да сурьмою, оттого и лицо сделалося страшным-страшным.
Прям не старуха благочинная, а тать ночная.
— А теперь, Зослава, — сказала Люциана Береславовна, руки разминая, — пожалуйста… отойдите в угол и сделайте вид, что вас здесь нет.
Повторять мне не надобно было.
Шмыгнула я в угол упомянутый и замерла. Стою. К стеночке жмуся. Дыхаю через раз. А сама гляжу во все глаза, только ничего не разумею.
Вот Люциана Береславовна руки к потолку воздела.
И наш жрец от так же делал, когда к Божине взывал, только лицо его благостным делалось… и кукиши он пальцами не крутил… или не кукиши то, а чародействие?
Пальцы шевелятся.
Руки расходятся.
А магия… я чую ее, холодную, что поземка. И круг, мною черченный, будто бы заледенел. По линиям искорки побегли, сначала реденько, а после все больше и больше… на стыке ажно полыхнуло. И сердце мое обмерло.
Ну как ошиблася я?
Или не тую кисть взяла? Краску неверную? Линию вывела кривенько… на градус отклонила, а ведь сказывала Люциана Береславовна… нет, я сама себя успокоила. Небось, будь чертеж неверным, не стала б она с ним возюкаться. Велела б переделать.
И бабкиным здоровьем не рискнула б…
А бабка храпти перестала.
Глаза открыла.
Дернулася, да не сумела встать.
Искорки бегут, летят, переливаются всеми цветами… и красные тут, и зелененькие… и пахнет хорошо, как после грозы пролетевшей, а Люциана Береславовна уже слова говорит.
Я слушаю, а не слышу.
И ведь не шепотом говорит, в полный голос, вона, более чем в полный голос… ажно стеклышки трясутся…
Бабка же вдруг дернулася.
Захрипела.
И как-то некрасиво, криво на бок перевалилась. Вытянулася длинная худая рука, шкребанула по линиям, стереть пытаясь. Только ж краски у Люцианы Береславовны не простые, чародейские. На камень ли, на дерево, на тот же парпор намертво лягут и держаться будут, пока ниточку силы, в них вплетенную, не развеешь…
Бабка на живот перевернулася.
И голову задрала.
Некрасиво так задрала, будто бы патылицей до плеч достать желая. Рот раскрыла, и тот был — что ямина черная. А лицо ее, в краски пятнах, морщинистое, вовсе звериным показалась.
Выгнулась старая спина.
Растопырились руки.
И пальцы в пол вцепилися… продрали дерево.
Я и дышать-то перестала. Что бы ни сидело в круге, моею бабкою оно не было… слыхала я про подменышей. Так они больше младенчиков крадут, своих людям подсовывая, капризных да крикливых. Старухи им без надобности.
И… подменыши крохотные.
Слабосильные.
Их, коль поймаешь, удержать легче легкого. За плечико возьмешься, тряхнешь добре аль крапивою, которой дюже они страшаться, перетянешь разок, тут-то и явятся родители, о чадушке заботу проявляя. Станут злато-серебро предлагать, каменья всякие, клады сокрытые, чтоб только отпустили люди.
Не чинили вреда.
Тварюка в круге зашипела.
— Зослава, не двигайтесь, — холодно произнесла Люциана Береславовна. — Все немного… сложней, чем казалось. Но мы справимся.
Мы?
Я от не справлюся… тварь ходит кругами, на четвереньках… зад выставила. Руки вытянула. На руках тех кольца-перстни сверкают, бранзалетки позванивают. Из роту слюна течет, и тварюка оною слюной мало что не захлебывается.
Головой мотнет, и брызги во все стороны.
Страх!
— Зосенька, — тварюка остановилася и голову ко мне повернула. Губы растянулися. Глаза раскрылися, только не светлые бабкины, а кровью налитые, тяжкие. — Это ты, внученька?
Хотела я сказать, что, кем бы она там ни была, только не внучка я ей. Но Люциана Береславовна нахмурилась, и я губу прикусила.
Мало ли.
Вдруг промолвлю словечко, и волшба разрушится. Бывало такое в сказках про девиц неумных. Только отчего-то не хотелося, чтоб сказка сия наяву повторилась.
— Что ж ты бабушку не обнимешь? — лисливым голоском тварюка спросила. И на ноги поднялася.
Распрямилася.
Я прям-таки услышала, как хрустят бабкины косточки.
— Я уж по тебе соскучилася… — она облизнулась, и я закрыла глаза, чтоб не видеть ее. Но стало только хуже. Слышала-то я бабкин голос.
Этот голос мне колыбельные пел.
И утешал.
Советы давал, сказки сказывал. И тепериче казаться начинало, что там, в круге, все ж моя Ефросинья Аникеевна заперта. А я стою и ничего не делаю, мучить позволяю дорогого человека. Небось, сама и начертила… сама и стереть могу.
Ниточки силы переплелися, и крепка сеть получилась, но в любой сети слабое место есть. Потяни за ниточку, и рассыплется ловушка.
А я…
Нет.
Не поддамся.
— Забыла ты мой дом… в гости и не заглядываешь… а я ночей не сплю, — продолжала жалиться моя бабка. — Все думаю, где моя Зославушка… уж я-то тебя с малых лет растила… пестовала… я ли тебя ни люляла? Я ль не носила на руках? Я ль не покупала пряников печатных…
Я глаза разлепила.
Стоит старуха сгорбленная, немощная. И плачет. Катятся из закрытых глаз слезы, одна другой крупней, не слезы — цельные каменья драгоценные. Грязна?
Так я сама ее вымазала.
Белила там… румяна… прихорошилась бабка… глупо вышло, но откуда ж ей, в Барсуках жившей, столичные моды ведать? Небось, просто хотела, чтоб мне за нее, простую, небеленную, стыдно не было… а я… неблагодарная.
— А ты меня и знать ныне не хочешь, — заскуголила она. — И верно, куда тебе, царевой невесте, старуха простая? Скажи хоть словечко… и поеду назад… забуду, что есть у меня внученька… одна опора, одна надежа… была, да сгинула в столицах…
— Зослава, не вздумайте поддаться. Она вас морочит.
Голос Люцианы Береславовны был сиплым, надсаженным.
Кто морочит?
У бабки моей сил-то таких нету, чтоб заморочить кого. Она ж травница, обыкновенная травница, каковых в кажном селении… да и ведаю я ее, никогда бабка вреда людям ни чинила.
И то…
— Буду людям помогать, как прежде… буду жить… помнишь, Зосенька, ты малая была… игралася с иными детками, и в колодец залезла? Всем селом тебя искали… до самой темени. А тятька твой, как нашли, за вожжи взялся. Один раз тебя только перетянул… как ты плакала. Кто тебя успокоил?
Помню.
Бабка.
Она ж обняла, укрыла фартуком своим клетчатым, от которого пахло травами да медом, да самую малость — хлебушком. И по голове гладила, приговаривая, что все беды — не беды вовсе, так, горести малые, что пройдут-сгинут и не вспомню.
Я всхлипнула.
Бабка о том знала, а не тварь… и значит… а с чего я решила, будто помогает Люциана Береславовна? Со слов ейных? С чертежа, коий своими рученьками сотворила? Ну так в магии я не столь хороша, чтоб ведать, для чего чертеж оный…
Бабку-то я с малых лет знаю, а Люциану Береславовну…
Я глянула на нее.
Стоит наставница, белым бела, что статуя из саду. И только жилка синенькая на виске бьется. И из носу красная струйка крови течет.
Руку подняла.
Будто опору ищет, только опереться ей не на кого… разве что… бабка захныкала, и плач этот прям душу мне перевернул.
Шагнула я к кругу.
И остановилась.
Разом стихло хныканье, а из глаз серых бабкиных выглянула тварь древняя. И исчезла, как сом в омуте. Вот тебе… я протянула руку и коснулась белых пальцев Люцианы Береславовны.
Не знаю, что оно туточки твориться, да… мыслю, расскажут, как время придет.
Люциана Береславовна в мою сторону и головы не повернула, только ладошка ейная вдруг стала тяжела, будто мраморная. И холодна. И холод этот мою силу потянул… а тое-то — на самом донышке осталося. И неразумно отдавать, но… но, чую, не отдам — не выдюжит Люциана Береславовна.
А падет она, и круг откроется.
Тварюка выйдет.
И чего утворит, со мною ли, с бабкою — знать того не знаю, ведать не ведаю, да и не желаю.
Потому стояла я. Отдавала силу, сколько было ей… и старалась не слушать старушечьего лепету… только повторяла про себя, что Божиня поможет… всем поможет… сиротам и малым, старым и…
…я, не способная вновь слушать голос бабкин, а может и не ее, но тварюки, которая в бабку залезла, закрыла глаза. Нет, от голоса сие не избавило, но хоть слез не вижу.
И слухаю…
Слухаю, как шелестят слова мертвого языка, слетая с губ Люцианы Береславовны. И не язык то, а будто бы ручей журчит. Скворцы рядятся о своем, о птичьем… и скрипит не то половица, не то ставня приоткрытая… ветром по ногам тянет.
Холодно.
Тяжек месяц-слезогон, долог, все тянется-тянется, а не вытянется никак…
…а закончится, как погонят березы сок сладкий.
…и лопнут на веточках смоляные почки, выкинут хрупкий зеленый лист.
— Зосенька, что ж ты со мною делаешь…
…а там, глядишь, и лето… сессия… зала огроменная… столы… карточки для студиозусов. Тяни, взмолившися Божине на удачу… иные-то, деля удачи, амулетики творят, да толку с них никакого. В зале-то завеса магическая, которая всю волшбу, окромя разрешенное, развеивает на раз.
— …Зосенька, внученька… сердце не выдюжит…
…Еська тем разом заячью лапку в правый карман сунул, а в левый сапог — серебряную монетку, да не простую, а с краями стертыми, стало быть, во многих руках побывавшую. Монетку сию надобно было на перекрестье дорог закопать и принесть в жертву петуха черного.
Или кошку.
Правда, Еська даром своим поклялся, что не душегубствовал.
— Зосенька! — тоненько взвизгнула бабка. А Люциана Береславовна вдруг поперхнулась, будто словом подавившися.
Я-то глянула.
Мамочки родные… стоит… как стоит? Не ведаю, не иначе благословением Божининым… и в руку мою вцепилася. Дышит… а на губах — кровь… и из носа течет, и из ушей… из глаз и то слезы алым бисером сыплются.
— У… уходи, — выдохнула Люциана Береславовна, руку мою отпуская. — Будет… за самоуверенность… зови… Архипа…
Бабка ж моя, на корточки присевши, захихикала мерзенько так.
— Будете знать, как обижать старушку, окаянные! — молвила и пальчиком еще погрозилась. А после взяла и тыкнула в линию малеванную.
Искры так и посыпалися.
— У… ух… ухди… — Люциана Береславовна упала б, когда б не поспела ее подхватить.
— Плохо, Зосенька, очень плохо… — бабка моя пальчиком линию шкребла, да споро так, шустро, что того и гляди — прошкребет. — Слушаешь чужих людей, а к родной бабке ни ногой. Где совесть твоя?
И вновь пальчиком шкреб-шкреб.
А за дверями, слышу, девки взвыли разноголосым хором.
Кто причитает, кто поскуливает, кто матушку-барыню вернуться просит… а тварюка, слыша этакое, только улыбается широким ртом. И быстрее скрести начинает.
Бежать надобно.
Одной ли, с Люцианой ли Береславовной… да только слышится в голосах девичьих мне этакое… недоброе… звериное… и в дверь колотятся… и открой — наваляться.
Как быть?
Огневиками отбиваться?
Щита-то я поставлю… щита-то я ставить умею… а на помощь звать? Кого и как? Не из окошка же кричать… хотя…
Додумать я не успела.
Искрою сыпанула линия да и порвалась ниточка силы, всего-то одна, но звонко лопнула, ажно в ушах отдалося. И тварюка заскуголила, сунула палец в рот и головою покачала: мол, видишь, Зослава, до чего ты человека пожилого довела?
Вижу.
Только не человек энто. И не подменыш. А кто? Не скажу. Мы этого еще не проходили.
Я-то к стеночке стала, Люциану Береславовну подле себя прислонила и щита скоренько развернула. Силенок-то у меня, почитай, не осталося, значится, недолго оный щит выдержит, но ведь быть того не может, чтоб нечисть посеред бела дня разгуливала, и никто энтого не почуял.
— Ой, матушка, ой, боярыня… — девки, примолкшие было, завопили вновь. И так мерзотно-мерзотно! Прям душу их голосы вывернули… а бабка моя, бочком-бочком да из круга.
Огляделась.
Облизнулась.
— Выходи, Зосенька, — сказала она. — Обними старушку!
И так мне выйти захотелося! Прям скрутило всю от тоски дикое. Как же ж… это же ж не просто так… это ж бабка моя… а я не обниму.
Нет, не обниму.
— От девка глупая! Сколько можно от счастия своего бегать? — подивилась она.
А я б ответила: что от иного счастия и вправду бегчи не грех, да так, чтоб пятки сверкали.
— Хуже будет, — пригрозила она. — И тебе… и этой… ишь, удумала, человека немощного заклятьями мучить…
Погрозила Люциане Береславовне худеньким кулачком. А сама к двери шмыг и отворила. Девки в комнату повалили гурьбою. Все краснолицие да красноротые… голосистые — страх. А голоса-то тонкие, и в ушах от них у меня звон приключается.
Когда б щит сам не держался, уронила б.
Это ж поди, попробуй сосредоточиться в этаком гудении.
Затое Люциана Береславовна глаза-то открыла.
— Дура вы, Зослава, — промолвила шепотком.
— От и я говорю, что дура, — бабка с нею согласилася предовольно.

Глава 31. О борьбе добра со злом и прочих важных событиях

Страшно ли мне было?
Страшно.
Страшней, нежель на поле… там-то… там-то как-то иначей все… снег, люди… тварь подгорная, дикая… и разумение, что, может статься, оная тварь — все, что в жизни моей осталося. Но там я не то, чтоб готовая была — небось, ко встрече со смертию сготовиться вряд ли возможно — однако же ж иного и не ждала. А туточки…
Акадэмия.
Место безопасное.
Тихое.
И покои Люцианы Береславовны, которые тож зачарованы, иначей влезли б проклятые девки, и думать нечего. А они, в комнату ввалившися, замерли, закрутили головами.
С лиц же…
Не стало лиц.
Оно ж как с бабкою, вроде как некто иной, нечеловечьего роду, обличье человеческое примерил. Да село оно криво, будто платье краденое. Вот и у одной девки рот раззявлен, губы вывернуты. У другой — глаза косят. У третьей вовсе нос набок повернуло… руки повисли.
Что за диво такое?
И бабка моя ходит, приплясывает.
— Выглянь, Зосенька… выйди, ясочка моя… — голос у нее низкий, гудящий, и душа моя на него отзывается. Так и манит переступить черту. А что, щит удержу, Люциану Береславовну, которая так и лежала беспамятная, сберегу… а там… там, глядишь, и тварюку поймаю.
Схвачу.
Силов-то у меня есть и немало. Она и вырываться не станет.
Нет, дурные то мысли, не мои, оттого и гнала их прочь.
— Ах, Зосенька… неблагодарная девка! — бабка погрозила мне пальцем, а из глаз ее вновь выглянуло нечто древнее и злое. — Не жалеешь старушку?
— Уходи, — велела я твари.
Она лишь засмеялася.
— А зачем мне уходить? Мне и тут хорошо. Сама она меня в душу впустила, сама пригрела. Растила, пестовала… подкармливала.
— Чем же ж?
Мыслю, что не пирогами с капустою. А от пирогов я б не отказалася, урчит в животе, да и ноженьки слабеют… ох как не удержу щита? Надолго ль меня хватит? Не ведаю, но сколько сумею, столько и простою. Там же, глядишь, Божиня не попустит, чтоб тварюка невинных людев пожрала.
— А завистью своей… жадностью, — охотно ответила тварюка. — Все-то у ней было, а ей мало показалось… люди слабы, Зославушка.
Она больше не притворялась моей бабкою, и распрямилась у той спина. Плечи развернулись. Шея морщинистая будто бы длинней стала.
— Вечно им мало… у соседа и корова жирней, и трава зеленей? Так говорят?
— Не знаю.
Бабка моя… она ж не о себе думала…
— Ой ли, — тварюка улыбалася бабкиною щербатой улыбкой, и черный левый клык — давно говорила, что надобно бабке к хорошему целителю сходить, пусть бы залечил — гляделся провалом. — О тебе ль? Нет, Зославушка… сидела она в деревне и первою была. Уважаемым человеком. Все-то ее знали. Все-то ей кланялись. Бегали за советом… а тут что?
Я пожала плечами.
Не след с тварюкой говорить, но… время. Кто-нибудь да придет… кто-нибудь да отзовется… кто-нибудь заметит неладное… и значит, кажное мгновеньице дорого. Так что пущай себе брешет.
Я послухаю.
Чай, уши не отвалятся.
— Кто она? Никто… холопка, которой царских милостей перепало. И вышло, что ни нашим, ни вашим. Не приняли ее боярыни. В гости не зовут, смеются… она ж не глупая у тебя, понимала, что никогда-то средь бояр своей не станет. А хотелось… если б ты знала, Зославушка, чего и как ей хотелось.
Он причмокнул губами.
— Сладкая… давно уж такого не пробовал… ах, хороша… бедность люди переносят лучше, чем богатство. Особенно внезапное… глянь на этих вот… — он махнул рукой на девок, которые выли, но тихо, неуверенно. И держалися двери. — Холопки. О воле мечтали. И в ее возможностях было им волю дать. Отпустить… и что?
Я молчала.
Чего ответить? Что не всякая воля до времени? Да и… мало я в таких делах разумею, знаю, что не стала б бабка им обиды чинить.
Прежде не стала б.
— Поначалу-то была добра, но этой доброты хватило ненадолго, — тварюка показала мне плеточку кожаную, махонькую, узорчатого плетения. Аккурат для женское руки сделанную. — Не я ее поднял, она сама, осерчавши за порченное платье… и да, та девка виновата была… и твоей бабке поначалу совестно сделалось… но совесть — это ненадолго. К власти быстро привыкаешь. И мало ее становится. Очень мало… думаешь, легко было б ее заморочить, когда б она власти не желала?
Почему никто не идет?
— И чем больше власти, тем лучше… только кто ж ей дал бы? Ей — нет, а вот тебе… стала бы невестою царевича, после и женой… и бабка при тебе. Тебя-то она глуповатою считает. Тетехой, не способною своего счастия увидеть, даже когда оно на голову свалится… главное, чтоб человек был хороший, — передразнила тварь бабку. — Когда-то она так думала, но давно… очень давно… а ныне-то все переменилось… ей в боярские ряды охота попасть было, и не просто равною стать, но чтоб спины перед ней гнули, шапки ломали… бояре перед холопкою. Такая вот сладкая мечта.
А если… если никто не придет? Нет, не стоит думать о таком. Буду держать щит, раз уж судьба моя такая, да с тварью беседовать, насколько хватит.
— Я не боюсь твоих магиков, Зослава, — она облизнулась. — Что они мне сделают?
— Изгонят.
— Ты и вправду в это веришь? — она оказалась близко, и пахнуло на меня смрадом могильным. — Веришь… Клуша… другой бы уже давно огневиком кинул. Или и этого заклятия не осилила?
Осилила.
И кинуть могу. Но не в бабку ж! Тварюка, конечно, многое тут наговорила, да только Ефросинья Аникеевна — моя бабка. Родная. По крови. По жизни. По духу.
Родней некуда.
И коль с нею несчастие приключилося, то есть тут и моя вина… обиделася я, видишь ли. Отвернулася. От и не увидела, как из бабки нелюдь полезла.
Ничего.
Прогонют.
И бабку мне возвернут.
— Ничего они мне не сделают, — сказала тварюка, в щит мой пальчиком ткнувши. — Прогонят? Уйду… быть может… только, Зославушка, подумай. Я и так уйти могу. Договоримся с тобой… обещание дашь, и я мигом…
— Нет.
От нечего нечисти обещания раздавать.
— Зря упрямишься, Зославушка, — она водила мизинчиком по щиту, на прочность пробуя. И тот стоял, слава Божине… моею силой ли, молитвой.
Благостью вышней.
Но стоял.
— Видишь ли, изгнать меня можно, но сделать так, чтобы я при том не навредил сосуду… посмотри на них, — она повернулась к девкам, что застыли, будто и неживые. — Ты. Пшел.
И рученькою взмахнул.
Крайняя девка дернулася, крутанулася и упала мехом. Две другие захихикали премерзенько. А я… чтоб не закричать, рукою рот зажала. Лежит девка.
Рот раззявлен, глаза пустые, стеклянные… но дышит, я вижу… а из уха кровянка сочится.
— Скоро отойдет… мозг ей повредил. Целители не помогут. Ты тоже уходи… — тварь ткнула пальцем в среднюю, и та заверещала дико, тонко. От этого звука Люциана Береславовна дернулася и глаза открыла.
Девка ж каталась по полу, впившися пальцами в лицо.
А как замерла…
— Сердце не выдержало, — произнесла тварюка.
— Хватит!
— Почему ж? Все равно изгонять станут. Будем считать, я облегчил им работу. Уходи…
Я боялась, что третья девка тоже кричать станет, но она на стеночку оперлася и по стеночке той сползла.
— Позвоночник… эта еще поживет, если целителей кликнуть, но ходить сама не сможет. Уж извини, духи не любят, когда их изгоняют.
Ручка Люцианы Береславовны вцепилась в мое плечо, будто боялась она, что хватит у меня дурости шагнуть по-за щит. Может, будь я одна, и хватило б… но помру, то и она не выдюжит.
Разорвут.
— Да и кому понравится, когда тебя из обжитого дому гонят? Потому, Зослава, подумай хорошенько. Изгнать меня изгонят, но что я перед тем с твоею бабкой сделаю?
Он замер, положив на щит ладонь раскрытую.
Мол, вот толкнет хорошенько, и щит рухнет.
— Не веришь? Правильно, всякому верить — веры не хватит. Спроси у своей подруженьки… она-то всякого повидала… верно, Люцианушка?
Я оглянулась.
Люциана Береславовна стояла, к стеночке привалившись, белым бела. И было в ее лице что-то этакое, жуткое. Сама на нелюдь ныне похожая стала.
— Т-ты…
— От и свиделися! — бабка моя руки раскрыла и поклонилася. — Я ж говорил, что свет нынешний тесен, а тот еще тесней… скажи, Люцианушка, что я с этим телом сделаю, коль охота будет? Сумею навредить?
Я глядела.
А она… она кивнула. И лицо руками закрыла.
— Ты, никак, не радая…
— Уходи, — взмолилась Люциана Береславовна. — Уходи, пожалуйста…
— Уйду. Я ж всегда ухожу. Мир ваш, конечно, интересен, да только подобным мне в нем неуютно… а ты объясни девочке, кто я. Видишь, мается.
Люциана Береславовна сглотнула только. Но не послушать тварь не посмела.
— Дух это… проклятый… когда-то был человеком. Магом. Сильным.
— Некромантом, — уточнила тварь.
— Очень сильным, — она будто и не услышала. — Настолько, что сумел после смерти в мире этом задержаться…
— Искал, понимаешь ли, элексир, способный излечить от всех болезней… в ирии меня точно не ждали…
— …он многих убил…
— Какая наука без сопутствующих жертв? Это мелочи… зато получись у меня, скольких я бы спас? Сотни людей. Тысячи!
— …и поэтому сам боялся смерти.
— Не боялся, Люцианушка. Просто… смерть — это очень нефункционально. И обидно. Понимаешь, когда ты стоишь на пороге величайшего открытия, а у тебя сердце прихватывает. Не успел немного. К чести моей, могу сказать, тогда я искренне полагал, что панацеум — возможен…
Бабкины черты поплыли.
На миг.
Проглянуло из них чужое лицо. Злое? Нет. Усталое? Не знаю. Чужое и все.
— Вот и пришлось сменить тело, а там еще одно, и еще… оно, конечно, не совсем та жизнь, к которой я привык. Многое видится иначе. Ваши заботы, хлопоты, проблемы надуманные. Вы не понимаете истинной ценности своего существования. Это забавно…
Глаза у него иные.
Будто в меня смотрит. Вовнутрь. И щит оному взгляду не помеха. Смотрит и перебирает, копается, мол, чего в тебе, Зославушка, хорошего есть?
— Его удалось изгнать… запечатать… на время…
— Пока одна глупенькая магичка печать не сломала. Да, Люцианушка?
— Ты… меня… обманул!
— В чем же? Разве не исполнил я в точности, что обещал?
— Ты… Нет. С ним нельзя разговаривать. Его нельзя слушать. Зослава, что бы он ни сказал… он солжет…
— Разве? — тварь наклонилась. — Солгу? И в чем же? Ты хотела жить… ты так хотела жить… и ты жива. Это ли не чудо? Твоя племянница… ты молила и за нее… она ведь тоже жива? А что до прочего, то… я исполнил, что ты просила. А чего не просила — извини…
И вновь захихикала.
Люциана Береславовна прикусила пальцы, до того ей хотелось ответить. А я молчала… еще одна тайна? Чужая. Темная, что зимняя ночь. Не хочу.
— Ты просила, чтоб виновный скончался в муках? Разве я виноват, что ты не того виновным сочла? Если разобраться, твоя сестрица была очень честолюбива. Возжелала занять престол? Для того и о чести забыла, и о совести, а как не вышло, стала плакаться, что ее снасильничали. Клевета… за то и была наказана. А ты, Зославушка… у тебя появится шанс спасти старушку… она славная… а что оступилась, так с людьми сие случается частенько. Неужто не жаль тебе родную бабушку?
Теперь голос его сделался звонким, девичьим.
А из бабкиного глаза выкатилась слеза. Красная.
— Я дам тебе шанс… меня призвали… подчинили… не люблю принуждения… тем более, когда тот, кто подчиняет, полагает, будто он — самый умный. Частая ошибка, Зослава. Не повторяй ее.
Я себя особливо умною никогда-то не считала.
И ныне лишь кивнула.
Отступила.
Что оно попросит?
Душу? Жизнь? Жизнь я за бабку отдам, да…
— Мне твоя жизнь без надобности, — сказала тварюка, разом про Люциану Береславовну забывши. — Душа тем паче, а те, кто меня призвал… им всего-то и надобно, что слово твое. Ты, Зослава, внучка берендеева…
— Не слушай!
— …пойдешь к венцу с человеком, который покажет тебе вторую половину… — из широкого бабкиного рукава появилась монета. Тварь положила ее на пол. — Пойдешь немедля. И станешь женой. И будешь ею до самой смерти…
— Чьей? — поинтересовалась Люциана Береславовна.
А бабка моя лишь руками развела: мол, того не ведаю.
— Видишь, Зослава… ничего особенного… всего-то замуж выйти… — тварь подмигнула. — И взамен получишь свою бабку целой и живой. Конечно, про здоровье врать не стану. Какое здоровье в ее-то годы? Но с другое стороны, тут у вас целителей тьма, подлатают…
Я сглотнула.
От же ж… угораздило эк! Ехала в столицы за женихами. Сполнилося желание. Женихов у меня — хоть ты нумера на шеи вешай, чтоб не запутаться. И сказать кому — смех и грех… грех… одному слово дал, другому — надежду. А под венец с третьим пойду.
И разумею, об чем тварюка думает, ухмыляяся.
От жены до вдовы недалече И мнится, коль сама не сумею от нелюбого сбегчи, найдутся помогатые. Кирей вон, шею свернет и горевать не станет. Только… разве ж по совести сие?
Или, коль дело такое, то и простит Божиня?
Вымученное слово.
Клятва нежити.
— Ну что, Зославушка? — тварюка стояла, улыбкою оскалившись. И из уголка рта кровь ползла. Из уха тож. И глядеть на сие было и страшно, и противно — Согласна ли ты? Если согласна, скажи. Ты, не чета мне, девушка чистая, светлая… слово данного не нарушишь. Думай, да не задумывайся… Люцианушка наша, уж до чего самоуверена, а тут все ж помощь кликнула… вона, бегут… а как прибегут, то и поздно станет. Огневиками кидаться станут. Мебель попортят… не жалко мебели, Люцианушка?
— Для тебя мне ничего не жалко, — просипела Люциана Береславовна.
— Вот… видишь, какая щедрость. И старушку не пожалеют. Конечно, похоронят после честь по чести. Тебе объяснят, что иного выхода и не было, что надобно так. А не согласная будешь, воспоминания подправят. Дело это муторное, но возможное при умении. Думай Зослава.
Думаю.
Чего думать… бабка, может, и не выдюжит… уйдет тварь, а она помрет… и что тогда? Остануся я без бабки и словом связанная. Глупость сие будет, да…
…мерзкие мысли.
…трусливые.
— …топ-топ… шаги на лестнице. Они все ближе и ближе…
…а если согласиться? Я ж… я ж просто к венцу пойти обещаюся… у нас вон, Калтычиха, пять раз к венцу ходила, и всякий, будто в первый. Ничего, живая. Пятого муженька дохаживает.
— …и тебе не страшно, Люцианушка? Я ж молчать не стану. О молчании уговора не было. Вот узнает твой дружок сердечный о том, что ты собственными руками сестрицу умучила, меня выпустила… неужто простит? Или на суд пошлет? Как думаешь?
— Зослава, не соглашайтесь!
…отказать.
…и до конца своих дней думать, что могла б бабку спасти, а не спасла? Что цена-то была невелика, что… стерпится-слюбится… небось, всяких мужей девки терпели.
…Арей…
…поймет… должен понять… а нет, то и…
— Нет, мне и вправду интересно, — тварюка крутанула головой да так, что бабкина шея затрещала. — Как он поступит? По закону? А потом что? Он-то у тебя совестливый. Не простит же. Опять на границу попросится. Там и голову сложит… даже если время будет мирное. Сама знаешь, кто ищет, тот найдет…
— Зослава…
— Тук-тук… стучатся в дверь.
И вправду загрохотало. И дверь оная едва ль не выгнулася, но устояла.
— Хороша у тебя защита. Сама не пригласила б, я б и не вошел… и в Акадэмию… знаешь, мне и вправду не нравится, когда кто-то пытается волю свою навязать. Я и при жизни-то отличался любовью к свободе, после смерти же и вовсе… но ничего, мы еще поквитаемся, верно? Ты же знаешь, как это важно, правильно сформулировать желание…
Тварюка мне подмигнула.
— Так что, Зослава?
— Я…
— Нет…
— Я согласна. Я… выйду замуж за того…
— …человека…
— …человека, — повторила я. — Который покажет мне вторую половину монетки. И буду его женой до самой смерти.
— Чудесненько! — тварюка радостно всплеснула руками. — Видишь, как все просто. И стоило упрямиться? Вон, трое девок померли, уговаривая… а ведь такие молодые, им бы жить и жить…
Он головой покачал укоризненно, будто я виновная была, что он девок убил.
— Но мне пора. Не забудь, Зослава…
Дверь шипела.
И скрипела.
И почти поддалась уже.
Бабка моя крутанулась на каблучке, а после со вздохом, со стоном протяжным на земь осела грудой тряпья цветного. Тут-то я к ней и кинулася.
Живая!
Божиня милосердная… живая…
— Зослава…
Дверь вот-вот хрустнет, и… я подняла половину монетки и к Люциане Береславовне повернулась:
— Вы молчите… и я не скажу.
Побледневшая, она кивнула. Только руку к носу поднесла, вытерла кровь кое-как. Улыбнулась неловко:
— Простите. Я и вправду… несколько самоуверена.
От тут-то дверь и не выдюжила…

Глава 32. Где все одно нема покою Зославе

Черемуха не цвела.
А запах стоял. Я вдохнула его, терпкий и густой, запах белых цветов и весны. Вспомнилося вдруг, что на черемухов цвет завсегда заморозки приключаются. И в этым годе будут.
…хорошо б яблоням до этого сроку отцвести. И вишне. На вишню попасть не выйдет, аккурат практика, а вот на яблоки получится.
Надеюсь.
Я гуляла по саду.
Просто так… без цели, без смыслу… стараясь выкинуть из головы мыслю, что зазря все… нет, бабка оправится, в том Марьяна Ивановна уверена. Самолично ею занялася, сказала, что случай редкий. Мол, нечасто в нынешние-то времена просвещенные встретишь духа неупокоенного.
Где его бабка подхватила?
Я не ведаю.
Не в Барсуках, ясное дело. И значится, как сил наберется, в Барсуки-то и поедет. Пускай тетка Алевтина за ею приглянет… бабка-то слаба сделалась, капризна, что дите малое, но бают, сие нормально.
Душу ейную крепко потрепали.
И разуму досталося.
…иду по дорожке. Руку жжет монетка, пополам резаная. Дивная такая. Не нашее чеканки. И знаки по краю выбиты, а что за они — разглядеть не выходит. Я уж и так, и этак монетку поворачвала, думала даже попросить стекло особое, скрозь которое всякую мелочь разглядвать сподручно, но после не стала. А ну как спрашивать станут, за какою такою оно мне надобностию? Солгать не сумею, а правды сказывать неможно.
И без того вышло неладно.
…дверь вылетела с грохотом и дымом. Полыхнуло.
Запахло паленым волосом.
Завыло.
И внове бахнуло.
Я только и успела, что бабку щитом прикрыть. После же… стало вдруг людно и так, что, ежель не щит, то затолкли б. Я ужо и не разумела, что творится.
…кто-то кричал.
…громыхало.
…то горело, то шипело, то вовсе вода хлынула прямо-таки с потолка. Отчего-то стало жаль ковров, которые этакого обхождения не выдюжат. Небось, и грязюки нанесли, и крови на них попало, и вообще… этого я и не додумала.
— Доигралась? — злой и холодный голос над самою головой раздался.
— Я думала, что на ней обыкновенный морок… что… — Люциана Береславовна говорила тихо, виновато, а я все одно слышала.
Сидела, бабку обнимаючи, радовалась тому, что живая она.
Не подманула тварь.
— …внушение… я прекрасно умею снимать внушение… тебе ли не знать?
И внове тишина.
Отчего бабку не заберут? Ее б к целителям… и меня… а сижу, щитом заслонившися… может, потому и не трогают? Надо б убрать, а я вот… я забыла. Вспомню, конечне, срок придет… а они все лаются и лаются. Во дурные…
— А подумать, что за внушение такое, которое наши ворота пропустили? Ты же разумная женщина, Люциана… раньше я так думал!
— А теперь?
— Теперь я поставлю вопрос о твоем увольнении.
Не поставит.
Это он так, грозится… перепужался он… я точно знаю, чую своим даром, который не нашел иного часу, чтоб проснуться.
…горе.
…и боль в груди, аккурат под сердцем, будто угольки раскидали и сердце этое на углях не то коптится, не то жарится. Как дойдет? Когда? Сколько уж годков мука невыносимая. И забыть бы, да и магики над памятью своею не властные.
…со страху он.
…липкий страх, тяжелый, что кисель переваренный. И никак-то от него не избавиться. Того и гляди, вовсе захлебнешься. Оттого и срывается Фрол криком.
Горько, и от горечи, не иначей, лопнула тонкая нить, которою меня в чужую жизнь потянуло. С нею и щит мой.
— Довольно, — Фрол Аксютович провел по лицу ладонью, стирая не то пот, не то прошлое. — Вам к целителям надо. И не дурите, Зослава.
Строго сказал.
Тихо.
И я только сумела, что кивнуть. Спорить силов не было. Он же подхватил бабку на руки и на Люциану Береславовну обернулся. Мол, гляди, чего натворила.
Она и глядела.
Прямо.
Без обиды, без злости, только…
…стучат каблучки, звенят серьги тяжелые. Смеется сестрица, пляшет. Крутанется и поднимаются юбки разноцветным веером шианьским…
Нет.
Я закрыла глаза.
Не хочу знать. Хватит с меня чужих секретов. Вон, и собственным ныне обзавелася. Будет ли Люциана Береславовна молчать? Будет… и я тоже ни словечка не скажу.
Выпустила?
Быть может… обманула? Обманулась? Не знаю, в том нехай Божиня разбирается, ей с сестрицею видней, что за человек и чего он стоит. А я кто? Так, девка неразумная… мне б до целителей добрести.
Добрела.
За дверью Еська околачвался, плечо свое подставил, сказал:
— Эх, Зослава… вот вечно влезешь ты куда… а меня не позовешь. Как-то это не по-приятельски…
Я только и сумею, что вздохнуть.
Может, и так оно, да разве ж я сама приключениев на себя ищу? Мне бы замуж и в Барсуки. В Барсуках тихо… из всех приключениев — Корсачев мужик, с пьяных глаз заблукавший. Аль корова, которая в чужой огород вбилась.
Благодать.
…а на черемухов цвет завсегда морозит. В нонешнем-то годе весна и без того затянулася. Солнце светит, но не греет. Дожди вон кажный день. Небось, в Барсуках маются, гадая, когда поля сеять. И дядька Панас ходит смурной, потому как все ждут егоного, старостиного, слова. А поди-ты, поспеши, и заморозится зерно в холодное землице.
Потяни время?
И тоже недобре. Тогда, глядишь, и не поспеет пшеница вызреть. Простые хлопоты. Понятные. Не то, что обломок монетки…
…с бабкой надобно поговорить. А она чует, что разговора тяжкою будет, оттого, меня завидя, охать начинает, ахать, жалиться, то на сердце, то на голову. Или вовсе притворяется спящею.
Я верю.
Мне тоже страшно заговаривать. Сама себе лгу, что сие потерпит, что окрепнуть ей надобно… а дух или кем он там был, сгинул. И не вернется.
Акадэмия же ж.
Не попустят.
…а все ж крепко черемухою пахнеть…
— Ты… — Игнат выступил из-за кустов. — Это ты… ты виновата!
— Чегой?
От же ж… в чем это я виноватая? Я растерялася. А заодно уж озлилася на себя. Сколько можне! Пошла до садочку. Задумалася. Оглохла и ослепла. Небось, пожелай какой тать жизни лишить, и пискнуть не поспела бы. И нечего на Акадэмию надежу иметь.
Вона, бабку с нежитию во внутрях Акадэмия пустила.
…хотя так и не поняли, кто именно.
Стоит Игнат.
Белый. Страшенный. Глаза выпучены, волосья дыбом стоят. И глаз дергается.
— Доброго дня, — говорю я, а сама думаю, что ж на него нашло-то? И как на зло, час ранний, в садочку пустенько. Туточки и в иные дни не многолюдственно. Садочек-то особый.
Заговоренный.
С деревами предивными, с травами редкими. Вона, в первом семестре вовсе запертый был, чтоб всякие студиозусы, понимания лишенные, зазря не шастали, травы оные не топтали.
— Здоров ли ты, боярин? — говорю, а сама перстенечек, Еською подаренный, щупаю.
Всего-то надобно, что повернуть на мизинчике.
Тут-то Еська и услышит, что я зову.
А надо ли?
Игнат свой же ж. Пусть и злится. Кулаки сжимает.
Того и гляди — кинется… с чего б? Не скажу, что мы с ним ладили, но и ворогами смертными не были. Он наособицу держался, сам с собою… а тут вот…
— Ты, — просипел. — Виновата… из-за тебя матушка… из-за…
…и отступил.
Попятился.
— Надо было просто… просто и без затей… игры эти… а она обещала, что… она обещала… а теперь матушка… матушка теперь…
Он отступал по дороженьке, но взгляда с меня не спускал. А я так и стояла столб столбом, дышать и то боялася, чтоб не спугнуть боярина.
Блажит.
Знать, приключилася с Ксенией Микитичной беда какая. А он с горя и повредился умом. Мелет, сам не ведает, чего. После, как отойдет, жалеть станет С людями они завсегда так, когда горе разум мутит.
— Присядь, — говорю.
А он лишь головой тряхнул.
— Ты и твой… ублюдок… он маму… он… клялся… отомстить клялся… — Игнат рванул ворот алого кафтана, и золоченые пуговицы дождем посыпались на дорожку. — Он это! Я знаю!
— Игнатушка…
— Заткнись! Ты его покрываешь… все его покрывают… а он убийца! Я видел! Я знаю…
И взгляд его шальной зацепил меня.
…огонь.
…гудит пламя, пляшет. Не страшно, не понятно только, отчего все суетятся. Матушка вот во двор выскочила. И Игната сама на рученьки подхватила, накинула на голову шаль, стоит и приговаривает:
— Не бойся, малыш, не бойся…
А он и не боится.
Он же воин.
Как отец. Отец умер, конечно, но и пускай, о нем Игнат нисколечки не жалеет. Редко тот появлялся, а когда объявлялся в матушкином тереме, на Игната и не глядел. Если ж случалось встать пред отцовским взглядом, то с Игнатом странное приключалося.
Робел.
И колени слабели.
И икота нападала, а то и похуже. Батюшка вопросу задает, а Игнат ответить не способен, будто холодная рука горло стискивает. Стоит он, молчит, краснеет. Если и выдавит словечко какое, то запинаясь. Батюшке, конечно, сие не по нраву.
Хмурится.
И матушке выговаривает, мол, что за сын у него растет, слаб и робок, будто девица. А Игнат не девица. Его сглазили просто. Сам слышал, как о том ключица матушке сказывала.
…есть у батюшки другой сын.
Всем-то он хорош. Силен и ловок. Умен. Ладен. И потому хочет батюшка ему свободу дать, а после вовсе признать наследником. Пока матушка жива, тому не бывать, не попустит ни она позору этакого, ни вся родня ее… вот только девке азарской то не по нраву. Она и наложила на Игната чары.
Какие?
А кто их, азар, ведает.
Может, волосья у девки дворовой прикупила. Иль ногтя остриженного раздобыла, чтоб, слово тайное сказавши, сжечь после. Или еще какой способ. Главное, что неспроста Игнат пред батюшкой робеет.
Его матушка спасала.
Привозили на подворье сведуших старух. И магика, специалиста по проклятиям… магик руками над Игнатом поводил и сказал, что никаких проклятий на нем нет.
А старухи вот отшептывали.
Одна и плевала на темечко, а морщинистою ладонью слюну растирала. Девок сенных всех обрили, чтоб на волосах дурного взгляду не принесли… ох и плакали ж они! А матушка озлилась. В покоях Игнатовых чеснок повесили.
И травы особые, которые воняли куда сильней чеснока.
Жгли свечи черные.
Было чадно, душно и страшно… особливо, когда одна старуха велела кровь петушиную пить… Игнат не хотел, но матушка заставила:
— Ради меня, — сказала. И заплакала. А матушкины слезы Игнату поперек сердца были. Вот и пересилил себя.
Только рвало после.
Старуха сказала, что это проклятье азарское выходит.
На смерть прокляла, потаскуха!
…нет, не тогда Игнат испугался.
…не тогда поверил.
…позже, когда ревело пламя. И ржали лошади. Суетились люди на подворье, силясь с огнем сладить. И плескали водой из деревянных бочек. Потом-то уже пришел магик. И вновь-то руками развел. Хлопнул.
И пламя улеглося.
Только угли еще долго искрою брызгали.
Тот же магик матушке сказал тихо:
— Вам повезло, что дом от огня заговорен был… если бы вспыхнули…
А Игнат увидел человека, точней то, что от человека осталось. Матушка самолично Игната подвела к волокуше.
— Посмотри, — сказала она, откинув грязную простынь. — Это некогда было человеком.
Оно на человека вовсе не походило.
Обсмаленное нечто.
Вонючее.
Уродливое.
Раззявленный рот, спекшееся лицо. Игнат хотел бы взгляд отвести, да не сумел. Смотрел… на зубы… на руку скрюченную…
— Это был твой наставник, — тихо сказала матушка и стиснула Игнатово плечо. А его замутило. Чтоб иной какой человек… незнакомый… чужой вовсе. Чужих не жаль. Наставник же… он был суров. И улыбался редко, а хвалил и того реже, но с ним — странное дело — Игнату было легко.
Он, пожалуй, хотел бы стать таким, как наставник… а теперь вот.
— Это сделал твой брат, — матушка позволила отвернуться.
Брата Игнат видел всего-то пару раз. Первый — батюшка привел. Все ему думалось, что будет меж сынами лад, только азарин на Игната глядел свысока, будто бы не он, а Игнат рабыничем был. И держался вольно.
Нагло, как матушка сказала.
Сам-то высок и строен. Темен. Черноглаз. Кафтан из зеленого бархату. Сапоги беленькие, с заломами. На боку — сабля самоцветами переливается… и Игнат подле брата сам себе казался худым, немощным. Небось, азарин-то не болеет, холодное воды хлебанувши.
И от сквозняков его не берегут.
Да и…
— …а ты не перечь! — батюшкин голос слышен был во всем тереме. — Как скажу, так и будет. Станешь перечить, то и в монастырь сошлю. Хватит, уже парню голову задурила…
…и ушел, хлопнувши дверь.
Азарина с собой взял.
А тот на коня вскочил легко, не стал ждать, пока холоп скамеечку поднесет. И конь-то у него — не чета Игнатовому. Горячий. Злой.
Красивый…
— Видел, — матушка руку на плечо Игнатово положила. — Совсем твой батюшка разума лишился. Сказал, что вольную ему даст. Понимаешь, что это значит?
Игнат не понимал.
— Меня в монастырь отправит. Приведет сюда азарскую потаскуху… сыночка ее… а с тобой несчастный случай приключится.
Она погладила Игната по голове.
— Ты поймешь… вырастешь и поймешь… у меня не было иного выхода.
И поцеловала Игната.
А ему стало так… хорошо. Матушка его любит. Несмотря на робость, слабость и болезни, от которых Игната не способны были избавить ни заговоры, ни обереги.
…другим разом азарина он увидал после батюшкиных похорон. Тот стоял, гордый и злой, что тот жеребец. И пусть лишился он своей сабельки, пусть в прошлом остались и кафтан, и сапоги кожаные, а все одно… не походил он на рабынича.
Игнат спросить хотел… о чем?
О чем-то, казалось, важном. Да только азарин так зыркнул, что слова в горле застряли…
— Не подходи к нему, — матушка положила Игнату на плечо. — Не хватало, чтобы он тебя покалечил… учить его и учить…
Она головой покачала, будто сожалея, что учить предстоит именно ей.
…потом… Игнат не знал, что было потом. Да и не больно-то знать хотел. Своих забот хватало. Дар вот открылся, и матушка, обрадованная, магика позвала, чтоб Игната учил.
А то ж не дело это, боярскому сыну неученым ходить.
…и до той самой ночи, пока полыхнуло, Игнат про брата и не вспоминал. А тут вдруг… вдруг представилося, что не наставник, но сам Игнат лежит на подводе… что он горел. И больно было. Одного дня Игнат уголек схватил, поспорил с дворовым пацаненком, который оные угли ладонью загребал, Игнату показалося, что это просто.
А уголек пальцы обжег.
И больно было! После еще волдыри выскочили. Матушка тогда пеняла за неаккуратность… это ж думать надо. У холопов шкура дубовая, а Игнтушка — боярин, у него нежная кожа.
…с того пожару к Игнату приставили охрану.
А еще холопа, который на вкус яды различать обучен был. Он всю еду пробовал… после-то матушка холопа прогнала, купила артефакт специальный. И то, холопа подкупить можно…
…после артефактов два стало.
И три.
Только не принесли они спокойствия. Напротив, только хуже стало. Несут обед, а Игнату кусок в горло не идет. А ну как новый яд придумали, который перстнем не распознать?
…ведут коня, а у Игната колени холодеют: за конями, чай, пригляд иной, нежели за домом. Вдруг да прокляли? Наслали морок, и стоит Игнату в седло подняться, как полетит конь, понесет по улицам, по закоулкам…
…из дому выходит, и спиною чует взгляд чужой, недобрый.
Спать и то научился вполглаза.
Матушка же про Акадэмию речь завела. Дескать, раз царевич там будет, то и Игнату безопасно. А ведь там этот… ублюдок, который только и думает, как Игната со свету сжить.
…и второй не лушче.
…не хотел ведь Игнат продавать… а как заморочили, заговорили… мол, все одно доучится и свободу обретет, ибо не бывает магиков в рабстве. Ждать уже недолго. Сам-то Игнат не дотянется до братца, ничего-то ему не сделает, а вот азарин…
…обещался в степи увезти.
…и сгинул бы проклятый там, как сгинули до него многие. С ним, глядишь, и страх ушел бы. Свободно дышать стало б Игнату…а кто ж знал, что так оно…
…обманут.
Права была матушка. Никому нельзя здесь верить… никому… а они…
— Ты… — Игнат взвизгнул и попятился, а я стояла.
Смотрела.
Падала в чужой взгляд, в чужую жизнь.
Устала я от того, а все ж…
…никому и никак… матушка письма пишет… женить собралась… Игнат жениться не хочет, но разве ж матушка послушает? Все перебирает девок… и да, он понимает, что должен, что за-ради рода… он — последний лист некогда могучего древа.
И обязан возродить его.
Игнат возродит. Потом… когда-нибудь… когда выучится и магиком станет. Хотя и не так уж велик его дар, а учеба, говоря по правде, скучна. Гоняют, мучают, что холопа. А он ведь боярин.
И обхождения соответствующего заслуживает.
Его ж с девкою какой-то… и смеются еще, что Игнат девки слабей… а что эту девку в возок запрягать можно вместо кобылы, никто и не скажет.
Стыдно.
И обидно.
…а она сама призналась…
…и было это лестно… из всех его, Игната, выбрала… она красива, пусть и старше его, но разве в том беда? Матушке просила не рассказывать…
Он сам не дурак, промолчит…
…душно мне, уже сама не ведаю, кто я…
Игнат.
Игнатушка… ласковая. Как матушка, только не говорит, что Игнат делать должен. Нет, не матушка, она иначе смотрит, как на мужчину, Игнат себя подле нее мужчиной и чувствует.
…выбраться желаю, а не умею…
У нее руки белые и теплые.
Пальцы тонкие.
И юна… магичка же… если не думать, что она матушкиных лет… а Игнат и не думает. Он любит ее… любит же?
…а от девки, права она, надобно избавиться.
…позорище.
…и что с того, прочие позору не видят… вообще, когда Игнат царем станет, он эту Акадэмию хорошенько вычистит. А то ишь, взяли волю, имущество чужое красть.
…она знает. Она слушает. Перебирает волосы… нашептывает… что? Игнат уж не помнит, он засыпает в ее руках, убаюканный и спокойный. И в снах его нет ни огня, ни страха.
Он свободен.
Тем и счастлив. А потому, пробудившись, легко соглашается… всего-то надо — выплеснуть из котла одно зелье и налить другое…
…девке не повредит.
Так, разум чуть заморочится… это как выпить крепкого вина. Игнату самому весело будет поглядеть на хмельную девку. А она, глядишь, опозорится на всю Акадэмию, вот и выставят…
Я глаза закрыла, а все одно звучал в ушах чужой шепоток, ласковый, который уговаривал, что не будет беды… Еська шутки шутит, а чем Игнат хуже…
— Ты… прекрати! — Игнат вцепился ногтями в щеки.
…огонь.
…братец проклятый… он полыхнул еще там, в коридоре… и запахло дымом, затянуло коридор. И выплеснулись, вырвались закрытые детские воспоминания, от которых не спастись.
Был жар.
И щит, развернутый Архипом Полуэктовичем.
И пламя, прорвавшееся сквозь этот щит. Фрол Аксютович, Кирей с его усмешечкой кривою. Еще и подмигнул, мол, сам дурак… выгоревшая лаборатория… камни и те поплавило… а на него, окаянного, и кандалов не надели.
Увели.
Опоили.
Игнату велели забыть, что видел… а как такое забыть-то? Нет, Игнат вновь покой утратил. Все видел, как гудит пламя, вылизывая гранит до блеску, до слез каменных. И там, в видениях, вместе с камнем горел и он. И просыпаясь, корчился от боли.
Задыхался.
А когда почти терял сознание, появлялась она, успокаивала, нашептывала, что…
— Это ты, — сказала я, когда сумела заговорить. — Подменил зелье… кто она?
— Нет, — Игнат качнул головой и сунул руку за пазуху. — Не твое дело… она меня любит… она мне…
— Она тебе голову задурила.
Испужалася ли я?
А от нет. То ли притомилась я бояться, то ли не гляделся Игнат страшным.
Несчастным — это да.
Растерянным.
И еще слабым.
— Скажи, кто она… Милослава, верно?
Простой ответ.
Не Люциана Береславовна, нет, ее я видела, да еще и заглянула дальше, чем оно надобно. Пускай не все тайны выбрала, да только все мне без надобности. Не стала б она свою лабораторию за-ради глупое шутки портить.
И когда б решила отраву сварить, сварила б.
— Ты…
— И огненный амулет она тебе дала… потому и не почуял ничего Елисей…
— Нелюдь!
Может, и так… а может, иначей. Елисей, хоть и волкодлак, а никому еще вреда не причинил.
— Ты ж там пробегал… ты ж знал, что это для меня… что тебе можно… что не сработает…
— Заткнись.
Игнат вытащил камень.
Обыкновенный с виду камень. Гладенький, кругленький.
…конечно, Милослава.
…не разумею, чем я ей помешала, но она это… больше некому… девок в Акадэмии — тьма, да только что они умеют? Уж верно, голову заморочить способные, да вот навряд ли огненная амулета у кажной имеется. И в зельях чтоб разбиралися… и вовсе…
— Знал… а если бы кто из царевичей…
— Не царевичи они! Ты не понимаешь! — Игнат стиснул камень. — Ты же дура… как есть дура… поверила… все поверили ей!
— Кому?
— Вам сказали… царевич тут… хитрая… тайну устроила… ни одну тайну не удержать… что вода в решете… вот и тайна, и каждый, считай, знает, где царевича искать… поди, отыщи… только его там нет. И не было никогда. Все эти… ублюдки царские, по белому свету собранные. И задача у них — одна. Отвлечь внимание.
— А…
— А где царевич? — Игнат засмеялся, и плечи его меленько затряслись. — Этого никто не знает… она хитра… пока этих бьют, никто не ищет… никто… кроме нее… а ты, Зося, дура… как была дурой, так и помрешь…
— Стой!
Я крикнула и перстенек сдавила, хотя и уразумела: поздно. От заговорилась, заслухалась и позабыла, что за иною беседою и дело случается.
Не успеет Еська.
И помощь.
И чего б там ни придумал Игнат… или Милослава…
— Стой! — взмолилась я. — Что я тебе сделала? Ты убить меня хочешь?
Он кивнул.
— Клянусь, я никогда тебе вреда не чинила… и матушке твоей… я и видела-то ее зимою… один разочек.
— Нету больше матушки… — тихо сказал Игнат. — Утром преставилась…
— Мне жаль.
— Лжешь! Это ты…
— Божиней клянусь… силой… кровью, если хочешь, не желала я ей зла! И чего б ни приключилось, я не виновная…
— Быть может, — согласился Игнат и камешек пальцем огладил. — Я допускаю. Ты слишком глупа. Примитивна. Ты не сумела бы причинить ей вред, даже если бы захотела.
Он поморщился.
— А вот братец мой…
— Он не…
Хотела сказать и слова в горле застряли.
А ведь Арей об мести думал… и как знать… я его с зимы и не видела… не говорила… и вдруг да… нет, не стал бы он…
— Видишь, — Игнат мои сомнения почуял. — Ты сама понимаешь. Это он. Больше некому. Нет у матушки врагов. И не было никогда… а она умерла… она здорова была… и умерла… так не бывает, чтобы человек… и просто взял и умер. Он ее отравил. А скажут, что сама… царица ее не любила… знала, что матушка насквозь видит ее… не станет следствие чинить… все спишут… уже списали… смерть от естественных причин… так мне сказали.
— А…
— Нет! — взвизгнул Игнат, камень сжимая. — Он это! Некому больше… сначала матушку… потом меня… и все к рукам приберет… он наследство получит, а права не имеет! Ублюдок! Сразу надо было… следом за отцом… пусть бы… матушка пожалела… а он ее…
Ох ты, горе горькое…
Стою перед Игнатом и… жалко его… это ж как надо напужать человека, чтоб он всю прочию жизню боялся? И ныне-то, Арея не видючи, трясется весь.
Да только, коль думает, что Арей виновный, его бы и убивал. Я-то каким боком?
Об том и спросила.
А сама-то жду… считаю мгновеньица, щит плету, хотя ж не уверена, что спасет он от Игнатовой волшбы. Не сам он камешек оный подобрал, не сам заклятьем обплел, не сам придумал ко мне несть.
— …ты, может, и не виновата, но… прости… я не могу допустить… он и вправду к тебе привязан. Не знаю, что нашел, но если тебя не станет, он сорвется… и тогда… тогда все увидят, что он такое… если сам не сгорит…
Игнат осекся и губы облизал.
А после просто бросил камушек мне под ноги и отступил…
— Прости… — донеслося до меня.
И взвился столп огня до самых до небес.
Не рыжее.
Не желтое. И не синее даже, которому случается поселиться в заговоренных горнах. Белое пламя. Чистое, что снег первый. И лопнул мой щит, едва коснулось оно.
А я глаза закрыла.
От сейчас сгорю… стану пеплом, а с бабкою так и не перемолвилась словцом… и с Ареем… что с ним станется? А с царевичами…
…Милославою, которая….
Пламя обняло.
Окружило.
Дыхнуло жаром. И запахло сразу волосом паленым… дышать стало тяжко, а в горле заскребло… и отпустило.
Живая?
Иль целиком к заговоренному мосту перенеслася? Во плоти, как святая, про которую бабка сказывала? Я глаз приоткрыла… нет, сдается, святости во мне для этаких чудес маловато. Да и на мир иной, заповедный, сие место не похожее.
Сад.
Не сказать, чтоб обыкновенный… черемухою пахнет и так крепко, что вот-вот расчихаюся. Дорожка речным камнем мощеная. По левую сторону от ее — ветренички белые колышутся… колыхалися, ныне ж — пятно черное, не пепел даже, спеклася земля до корки…
Я присела.
Руку протянула. И убрала.
Жар идет от земли, что от печи, камни дорожки вон красные, остывають… а от ветреничков и воспоминания не осталося… а я живая.
Ущипнула себя за руку.
Живая.
И стою… дышу… кашляю, потому как в горло будто песку сыпанули… а еще… косу подпалила. Вона, волосья закрутились, обрезать придется, а я того зело не люблю… и добре, если пальца на два, а то и на ладонь… если не больше.
От дура!
Живая. А по косе печалюся.
И плачу, стою, слезы размазываю… стою и размазывю…
— Зося! Зося ты…
Еська подскочил и по спине ляснул.
— Живая!
Я кивнула. Говорить не могла… живая… и вправду живая… стою… дышу… а косу подпалило… как я без косы… куда без косы…
И разревелася.
— Ну ты чего, Зослава… ты чего… — Еська ажно растерялся, обнял как-то… как сумел. Отвернул. — Не гляди туда… не надобно… расскажи, чего случилося… а и не гляди…
Куда не глядеть?
На пятно?
На человека, иль на тое, что с этого человека осталося… лежит, скукоженный, косточки обсмаленные… кафтанчик тот сразу полыхнул… и волосьев не остлося… а у меня коса паленая. Горюю вот. От него вовсе не осталося ничего, один только перстенек на мизинчике уцелел… с камушком синим, гладеньким, как тот…
Сам виноватый.
И как оно получилось? Щит-то лопнул… мой щит лопнул от белого жара… и я б сама… а он… как вышло, что живая я?
Или…
Я сунула руку в кошель, и половинка клятое монеты сама в руку скользнула. Опалила пальцы. Вот же ж… и значится, она?
Или…
Я в Еськино плечо носом уткнулася и сказала тихо:
— Не сам он… научили…
— А об этом, Зослава, — Фрол Аксютович меня развернул. — Вы нам подробненько расскажете в месте более для беседы подходящем. Архип, приберись тут… и этих любопытных в шею гони. Хватит.
А про то, чего хватит, и не сказал…

Глава 33. Последняя

Она ждала.
Они всегда ждали, и маялись, и доводили себя до слез порой, что было ему вовсе удивительно. И еще завидно. Ах, если бы ему было дозволено испытать хоть малую толику той страсти, которой пылали ее глаза.
— Здравствуй, — она вскочила. — Я тебя ждала. Испугалась, что не придешь…
А ведь она старше прочих.
Не девочка уже.
Магичка.
Ученая.
И ей бы понять, что не бывает такой вот внезапной любви. Ей бы заклятье прочесть, обереги взять и… быть может, изловчится и поймать проклятую его душу.
Или тело.
Тело бы хорошо сжечь, а пепел — по ветру развеять, тогда, глядишь, и не сумела бы матушка вернуть его. Он так устал возвращаться.
Но нет.
Улыбается. И щеки пылают болезненным румянцем. В глазах — туман. В тумане — собственное его отражение, в которое он глядится, пытаясь понять, которое из имен — настоящее.
Сколько их было…
Узнать бы.
Уйти.
— Я пришел, — он позволил ей поцеловать себя. И поцелуй этот был далеко не целомудрен. Конечно, смешно ждать, что в ее-то годы останется она невинною.
У магичек жизнь вольная.
Так матушка сказала.
И хоть сама ж магичкою была, а все одно сказала с укором, мол, нехорошо это… он согласился. Ныне он всегда с матушкой соглашался. Так проще. Впрочем, стоило признать, что нынешнее ее решение было ему приятно.
Эта женщина и вправду перестала быть полезна.
Более того, решила вредить.
И он стиснул левою рукой ее горло, белое и мягкое, а правою содрал с шею низку амулетов. Не то, чтобы было среди них хоть что-то, способное причинить ему вред, но зачем рисковать?
Она хрипела.
И встав на цыпочки — это доставило ему странное удовольствие — царапала руку короткими ногтями. Ее рот разевался, а сердце колотилось.
— Ты, — он разжал руку, позволив Милославе упасть. — Зачем ты это сделала?
— Ты… ты ревнуешь? — просипела она, обеими руками за горло схватившись. И смешно, даже сейчас она искала подтверждение его любви, которая суть иллюзия. — Ты ревнуешь к этому мальчишке… ты… ты должен понять, это не всерьез… у нас ничего-то не было… пара поцелуев, не более того… он тебе не ровня… он просто нужен был… я ведь не могла сама…
Да, не хватало, чтобы она сама…
И без того наследила.
Нет, он не боялся, что Милослава выдаст. Даже если найдут ее раньше, чем он закончит, Милослава не скажет ни слова. Не сумеет.
Ни под пыткой.
Ни под мороком.
Ни…
Он присел рядом и руку подал.
— Зачем ты это сделала? — спросил.
Сам он давно уже утратил любопытство, но матушка желала знать.
— Я… — глаза Милославы наполнились слезами. А ведь она даже красива… и тот, который за ней ухаживал, вполне мог бы сделать ее счастливой, но куда ему почти обыкновенному человеку против намороченной колдовской любви?
— Зачем ты пыталась убить мою невесту? — он отвел тонкую прядку от лица.
Задержал в пальцах на мгновенье, глядя, как в прядке этой прорезаается седой волос.
Еще один.
Их становилось больше, как изморозь на окне. И ему было любопытно, надолго ли хватит Милославы. Матушка утверждала, что в магиках сил больше, а дар Милославы, царской кровью сдобренный, делал ее сладкой.
— Она тебе не нужна, — Милослава вцепилась в руку, не то пытаясь оттолкнуть, не то, напротив, удержать. — Она… просто девка… зачем она? Почему? Я ведь… мы бы вместе… ко мне приходили… я сумею найти союзников… ты и я… а девка и чтобы царицей стала?
Ревность?
Так просто.
Банально.
Скучно.
— Где ты взяла амулеты?
Она не справилась бы с огнем сама. Слишком слаба. Купила? Если так, то матушка желала знать, кто еще способен торговать огнем.
— Азары… — она смотрела в его глаза, не смея перечить. — Дали… для нее дали… она им тоже мешает. Всем мешает, видишь?
Азары?
Про азар матушка не думала.
— Я найду способ тебе помочь… я почти нашла… у Марьяны есть одно заклятье… у нее…
Он наклонился.
— Мы справимся, — Милослава смотрела с такой любовью, что, будь он жив, сердце дрогнуло бы. Но он умер и давно, а потому просто наклонился и коснулся сухих ее губ. — Только ты и я… мы справимся…
— Конечно, — согласился он.
— Нам не нужен никто… она не нужна… тебе не нужна… пусть умрет…
Ее сила была сладкой. Как мед.
Кажется, в прошлой жизни он любил медовые пряники.

Арей сощурился.
Солнце было таким ярким… ослепляло. И притихшее было пламя заворочалось, ожило под этим солнечным светом. Нет, хватит.
Он не позволит огню себя сжечь.
И если надо, вернется в подвал.
Вернулся бы.
— Не трясись, — Кирей стукнул в спину. — Иди уже, узник подземелий…
Идти тяжело. Арей себя стариком чувствовал. Кости ноют, ноги не гнутся, а руки будто судорогой свело. И каждое движение боль причиняет. И страшно.
Свет.
И воздух.
Запахи. Звуки, которые оглушили. Небо… бездонное, бескрайнее… и глядит он в него, до слез в глазах, до боли глядит, а наглядется не способен.
Дышит и…
…в подвале спокойней.
…тихо.
…и никто не мешает.
— Что, вернуться захотел, дорогой племянник? — Кирей хлопнул по спине и так, что у Арея с трудом получилось на ногах устоять. — Тихо там, как на погосте… а может того, сразу и на погост? Ляжешь себе ровненько, как положено приличному покойнику. Закопаем. Отпоем. Ни тебе хлопот, ни людям…
— Иди ты…
— А и пойду, — Кирей широко зевнул. — Я свое дело сделал. Дальше ты сам. Если сумеешь.
Это он не со зла.
Норов дурной. Огонь в крови. И теперь Арей прекрасно это понимал.
Он дождался, когда Кирей уйдет, и потянулся, медленно, до хруста в костях. Сел на землю, а после и лег, осторожно коснулся зеленой травы.
Надо же… весна в разгаре.
Сколько ж он в подвале просидел? Долго… вот уже и стрелки соцветий появились… и жук огромный сел на одно, крылья тонкие расправил, гудит, сердится.
Хорошо.
— Поздравляю, боярин, — раздался мягкий голос сзади.
— Что?
— Поздравляю, — человек стоял под солнцем, и сколь Арей ни пытался разглядеть, не получалось — свет ослеплял. Впрочем, Арей не сомневался, что, если и случится туче солнце сокрыть, ничего это не изменит. Гость нынешний был слишком осторожен, чтобы полагаться лишь на солнце.
— С чем? — Арей сел.
Не без сожаления.
Этакий момент испортили…
— Полагаю, со многим… ты дар не утратил?
Арей промолчал.
— Нет, это я знаю. И с огнем, если уж выпустили, управился. Разве этого мало? С другой стороны… не знаю, слышал ли, но давече скончалась скоропостижно Ксения Микитична…
Скончалась?
Да еще скоропостижно? Мачеха, сколь Арей помнил, отличалась изрядным здоровьем. И вдруг… что он пропустил?
— Соболезнования выражать, полагаю, смысла нет.
Арей кивнул.
И прислушался к себе.
Было время, когда сама мысль об этой женщине приводила в ярость. И смерти он желал… и если бы получилось добраться, убил бы без размышлений.
Без сожалений.
А теперь? Теперь Арей был, пожалуй, рад, что его избавили от необходимости мстить. Трусовато? Или… изменился он, там, в подвале? Еще раньше?
Потом разберется.
Арей подставил жуку палец и усмехнулся, когда цепкие лапки впились в кожу.
— И брат ваш… скончался…
— Скоропостижно?
— В каком-то смысле. Неудачное покушение. Дефектный артефакт. С магиками случается.
Гость веселился.
И удивительно было, что веселье это раздражало.
— Покушение? — жук расправил тяжелые надкрылья, загудел. — И на кого же?
— На вашу… невесту… или не вашу? У этой девушки столько женихов… я уж не знаю, кого считать настоящим…
Он замолчал. Жаль, молчания этого хватило не надолго.
— Ты не ревнуешь?
— Нет, — признал очевидное Арей.
— Настолько уверен в себе?
— Не в себе.
Жук полз по пальцу, забираясь выше, к влажноватой ладони, а может влек его грязный рукав. Помыться бы не мешало… и постирать одежду… и вовсе себя в порядок привести.
Зарос.
И лоб чешется. Зудит… страшное дело — зудит.
— Похвально. Но меж тем не отменяет сказанного… вот, — человек протянул свернутую трубкой грамотку. — Взгляни…
— Что это?
Арей не удержался и поскреб лоб.
Он, может, и отстал от жизни там, в подвале, но не настолько ума лишился, чтоб принимать подарки от незнамо кого.
— Это — грамотка, которая изменит твою жизнь…
— Пафосно звучит.
— Как есть. Клянусь силой, что не причинит она тебе вреда. В доме Ксении Микитичны отыскали…
Что ж, этаким словам можно было поверить… пожалуй, можно было. И Арей грамоту взял. Печать сломана… знакомая такая печать.
Медвежий след в двойном круге.
И крест в нижней четверти.
— Читай, читай…
Арей читал.
И перечитывал.
Подделка? Печать… ничего не значит. Куда она подевалась после смерти отца? И долго ли состряпать бумагу? Нет, не стоит верить…
— У родовых печатей имеется одно интересное свойство… — тот же мягкий голос заставил Арея бумагу отложить. — Тебе, как магику, надобно знать, что печать по сути своей — родовой артефакт. И воспользоваться им способен лишь тот, в ком есть правильная кровь. Более того, печать не просто передают. Ее связывают с новым владельцем.
Арей покачал головой.
Все одно…
— Твой отец не успел провести обряд. Ни на тебя. Ни на твоего брата. Более того, как ты имел возможность убедиться, он вовсе не собирался передавать ее Игнату…
…слова.
…сказанные. И написанные. Арей знает отцову руку, доводилось читать письма, и грамоты доверительные, когда тот учителей слал, и книги расходные. Отец предпочитал самолично за хозяйством смотреть… и многое иное.
Тот ли почерк?
Тот.
Аккуратный. Крупный. И все ж таки буквы по строке мельчают, вверх идут… у «а» хвост загибается, а «у» скособоченною слегка выходит.
И значит, он и вправду собирался он…
…вольную…
…ему.
…матушке… и не только вольную. Имя… наследство… в равных долях… ему и Игнату… в равных.
— Потому, чтобы воспользоваться печатью тебе… и, скажем, брату твоему, если бы вдруг пришла ему в голову подобная блажь, надобно было бы обратиться к жрецам. Подать челобитную, чтобы царь дозволение дал…
…и выходит, он, Арей, не просто сам по себе, но…
— Так что, боярин, поздравляю… — гость поклонился, и в том поклоне увиделась издевка.
— Забери, — Арей протянул грамоту.
— Отказываешься?
Арей пожал плечами.
Завещание? Воля последняя? И где она была, когда отца схоронили? Попадись в в руки Ксении Микитичны, и отправилась бы в камин. Уж та-то не стала бы рисковать, хранить грамоту столь опасную. А значит, врет гость незваный.
Не у него ли хранилась бумага?
Для чего?
А хоть бы затем, что с грамотой этой и боярыня ласковою станет, прислушаетя к совету друга, который и не друг вовсе.
— Чужого мне не надобно, — сказал Арей и грамоте позволил на траву упасть.
…а не стало мачехи, бумаге новое применение нашлось. Что она? Сама по себе — ничто. Пусть и настоящая печать, пусть магики царевы сие подтвердят, да только… неужто хватит этого, чтоб Арею и вправду отцовы земли отдали?
Бояре вой поднимут.
Где это видано, чтоб раб беглый… ладно, бывший раб беглый да ровным вдруг стал?
— А разве ж чужое? — гость не спешил грамоту поднимать. — Твое. По крови. По правде. По закону. Скажи, неужто никогда не думал, что так оно было бы справедливо? Что из вас двоих ты старше… ты сильней. Умней. Достойней?
Думал.
Было дело.
Особенно, когда Игната впервые увидел. Стоит боярский сын. Кафтан алый, теплый. А поверх — шуба. Шапка высокая. Щеки розовые, пухлые. За теми щеками глаз не видать. Губы блестят, что маслом мазаные. Трясутся, будто вот-вот расплачется…
Вокруг няньки квохчут.
Мамки, кто с пряником, кто с леденцом на палочке, кто с колбаскою… Игнат в шубе преет, скулит, а мамки спешат утешить.
Кисельки свои суют.
Компоты.
Отец, это увидевши, только крякнул:
— Дай бабе волю, — буркнул. И пот со лба отерши — день-то летним был, жарким, добавил. — Ничего, скоро прекращу. А то совсем мальца умучают… тоже мне… болезным уродился… когда то было? Постой тут.
И ушел.
Арей же, глядя на брата, который… нехорош был. И вправду бледный, а по лицу — пятна красные… думал, что неправильно это.
Нечестно!
Слабый он. А разве может слабый наследовать? Разве… нет, это Арей должен боярскую шубу носить. И не кутаться в меха жарою, а так, как отец носит, едва на плечи накинув. Чтоб все видели: от боярин идет и…
— …твое наследство, — говорил человек с усмешкою. — Только твое…всего-то надо — челобитную подать…
— А смысл?
Примут.
И может, чтоб вовсе закон не попирать, дадут чего, кусок малый, огрызок… да только огрызков ему не надобно.
И наследства этого, запоздалого.
Имя?
У него свое будет. Такое, которое сам выберет волею Божини, и уж это имя он своим детям передаст.
— Найдутся люди, которые помогут.
— И что они за помощь попросят? Нет уж, — Арей покачал головой. — Хотели бы помочь, помогли бы раньше. А теперь… я сам по себе.
— Гордый. И глупый…
Человек отступил.
— А ты подумал, гордый и глупый, что тебя ждет? Или невесту твою. Что ты ей дашь? Слово свое? Надежду, что когда-нибудь заживете по-человечески? Если получится…
— Отчего ж не получится?
Смешно стало.
А ведь прежде, до подвала еще, он бы все это иначе воспринял.
— Ты не просто магик, а боевой… — гость так ничего и не понял. — От отправят тебя завтра на границу, и что тогда?
— Поеду.
— А если убьют?
Арей пожал плечами:
— Значит, судьба такая…
— Что жене оставишь? Детям…
Жук, расправив тончайшие крылья, тяжело поднялся в воздух.
— Иди… добрый человек. Спасибо тебе за заботу, но… иди… и пусть дорога твоя будет гладкой… — Арей лег на землю. Небо больше не пугало.
Синее.
Высокое.
Бездонное. И солнце в нем сырной головкой. Ветерок холодный черемухою пахнет. И этот аромат голову кружит, куда там вину хмельному. Да и… просто хорошо.
Скворцы вот прилетели.
Ковыряются в траве… благодать…
Что еще для счастья надо?

Внучка берендеева. Третий лишний.

Книга третья и предпоследняя.Интриги завязываются. Узел скручивается. Сказка сказывается, а дело делается. И вступают в игру силы такие, с которыми Зославе не справится. Да и кто она, чтобы самой царице перечить, пусть и пожелала та ни много, ни мало, но жениха Зославиного. У внучки-то берендеевой и без Арея хлопот полон рот. И бабка с блажью своею, и Люциана Береславовна, наставница нелюбимая, и царевичи, и Кирей, и жених мертвый, который близок, да поди-ка достань. 

Глава 1. Про похороны

Глава 1. Про похороны 
Хоронили боярыню Милославу против всяких обычаев - на седьмой день. И в Акадэмии, хотя и поговаривали, что желают родичи тело ее забрать на погост, в склеп семейный, да не дозволено сие было царскою волей.
Отчего?
Не ведаю. Передо мною не докладвался. Да и кто я такая?
На похороны явилася.
Чего ради? Не любопытствия. Куда уж любопытствовать-то...
...плакальщиц наняли. И пусть морщился Михайло Егорович, глядя на женщин в черных убранствах - на галок суматошных схожие - но гнать не гнал.
А мужчина какой-то в кафтане цвета давленое вишни, громко и грозно выговаривал ректору. Дескать, не уберегли дорогую сродственницу и, значится, ныне повинны выплатить виру, потому как ни в какое сердце слабое оный мужчина не верит.
Убили Милославу.
Я слышала.
Да и не только я.
Уж больно громогласен был тот мужчина. И кулаками потрясал. И грозился царю жаловаться... а после вдруг сплюнул под ноги и сказал:
- Чтоб вы все провалилися со своею Акадэмией...
Не провалилися, даже ежель правду сказал.
...а жена его, боярыня зрелых лет, но красы прежнее не растративши, никого не обвиняла, но и не плакала, и вовсе не похоже, чтоб горевала она. Но стояла горделиво, куталась в шалю из чернобурки, да все головою крутила.
Выглядывала чегой-то.
Или кого-то?
- Это боярыня Красава, - сказал Кирей, меня за локоток придерживая. - С Милославой они не больно-то ладили... она из староверов...
- Что?
- Кажется, это так называется? Дед ее, помнится, все горевал, что, мол, старые заветы отходят... вон, гляди, стоит. Он Милославу на дух не выносил. Не потому, что плохая, но не дело это - девке из терема выходить. Кстати, у самой Красавы дар имеется и немалый. Пожелай она, стала бы магичкой... - Кирей указал на сухого старика.
Тот, обряженный в простое платье, гляделся бы бедно, если б не посох, который старик сжимал так, что пальцы побелели. Посох этот резной, высокий - куда выше старика - был украшен красными и синими каменьями. А мне вспомнилося, что сказывали про староверов... кто?
Не ведаю.
Но будто бы живут оне по заветам прежним, свято блюдут слова, писаные в грамотах, про которые бают, что дадены оне были самою Божиней. Но же ж разумному человеку ведомо - недосуг Божине над грамотами сидеть да законы писать.
Тем паче, что порою законы оные зело жестоки.
...его бы воля, он бы Милославу на костер отправил, - Кирей на старика глядел поверх моей головы, и чуялось мне, что взгляд этот - недобрый. - Или на кучу муравьиную, медом обмазавши...
Старик повернулся.
И алым полыхнули глаза его.
- Матушка сказывала... - Кирей замолк. - Не важно, Зослава. Главное, что нечего ждать от него добра...
Лицо старика перекривилось.
Он вытянул руку.
- Порок... - голос его был громок, и люд, до того гомонивший, смолк. А у меня по спине мурашки побегли. - Порок вокруг...
- Где? - Еська руку поднял и под нее заглянул. - Мерещится вам, дедушка... ой, мерещится... нема тут порока.
И под левую заглянул.
- И тут нема... Ерема, у тебя есть?
Тот покачал головой.
- А у тебя, Емелька?
Емельян покраснел густо, неудобственно ему было, что на похоронах Еська скоморошествует.
- И у тебя стало быть, нету... а ты, Лис?
Елисей головой мотнул и попятился, точно желая спрятаться за широкими плечами Егора.
- Видите, дедушка, нет ни у кого порока...
Старик, против ожиданий, не разозлился. Но поднял посох в правое руке, а левую вытянул, раскрыл ладонь.
- Вор куражится, - молвил он, глядя на Еську в упор. - Да на любую шею петля найдется.
И пальцы вытянул, будто в горло желая вцепиться. А Еська вдруг побледнел, за шею схватился. Но старик рукой тряхнул, отпуская, а сам к Елисею повернулся.
- Волку не место среди людей...
А дальше я не поняла, что он сделал.
Только Елисей упал вдруг на колени и зашелся кашлем. Он выгнулся.
Вцепился когтями в землю.
Задыхаясь. Захлебываясь...
- Папа! - взвизгнула Красава и, сжав плечо, что-то зашептала. И супруг ее в посох вцепился, но вырвать из сухих сморщенных пальцев не сумел.
А Еська повис на Еремином плече. Сам бы не справился, не удержал бы близнюка, но Емельян помог, да и Евстигней заступил дорогу.
- Нехорошо, дедушка, - сказал он, в глаза старику глядя. - Не в вашей ли книге писано: не судите, да не судимы будете. А вы и судить, и казнить беретесь.
- Ты...
Елисея отпустило.
Он сел, ощупал руками горло. Поднялся, за брата цепляясь. И сказал тихо:
- Поперхнулся... немного.
- Ага, - Лойко только руку на пояс положил, и мне подумалося, что благо, на поминки с шаблею и иным оружьем являться неможно, а то б была бойка. - Поперхнулся... чуть нутро не выплюнул.
- Крепко поперхнулся, - ответил Елисей, уголками губ усмехаясь. И красную слюну рукавом отер. - Идем, Еремка... а то что-то... кашлять охота. Не застудиться бы.
Ерема разом успокоился.
И брата за руку взял, точно был тот мал.
- И вправду, - проворчал. - Сквозит...
След сказать, что день был самый что ни на есть весенний. Таким бы свадьбы гулять, когда б гуляли их не по осени, но весною. Травка зелена, расшита белым бисером звездчатки, и васильки-то в ней самоцветами, и одуванчики... небо синее. Облачка белые. Солнце разлеглося, разлилося светом.
Тепло.
Ветерок, на который Елисей пенял, и тот легонький, духмяный. Таким бы дышать - не надышаться.
Старик же посох опустил.
Поманил Евстигнея.
А тот и подошел, Егора с дороги подвинувши, которому явне сия идея не по нутру пришлася. Он на деда глядел исподлобья.
- Выжил, стало быть, - от как выходило, что говорил старик навроде и не громко, а я от все слышала до самого последнего словечка.
- Выжил, - ответил Евстигней и голову склонил, старика разглядывая. - Я тебя знаю.
Это он сказал, не спрашивая.
- Откуда?
- А сам-то? - дед посох повернул, и выскользнул тот змеею деревянной из пальцев боярских. А на Красаву и вовсе глянул с прищуром, она и отошла.
- Не помню.
- Стало быть, судьба у тебя такая... беспамятная, - он усмехнулся.
А мне подумалося, что этакого сведущего да расспросить бы с пристрастием. Подумалося и страшно стало от этаких мыслей. Неужто я всерьез живому человеку этакой муки желаю?
- А что слово святое помнишь, то им и спасешься. Иди, - старик руку поднял и пальцы сложил знаком Вышнего круга. - Иди, а я помолюсь за грешную душу твою...
- Мою душу мне оставь, - Евстя глядел на руку эту пристально, не мигаючи. - За нее помолись...
За кого?
Не сказал. Сам ли ведал? Нет... а старик, тот понял.
- Иные души, - молвил он веско, - и молитва не спасет... а ты, девка...
Холоден был его взгляд, что стужа зимняя.
Разом душу вспорол ножом ледяным, и больно сделалось, и дыхание перехватило.
- ...забыла, какого роду-племени... - ныне каждое слово гремело колоколом медным, и от этакого звону уши мои мало что не лопалися. - Мертвяку обещалася? Душу свою бессмертную отдать...
...седая дорога.
...луна вычертила да по водам темным озера. Стылое оно. Мертвое. И в летнюю жару вода эта ледена-леденюща. Ни ветер ее не коснется, ни птица не потревожит крылом...
Пустоцветно озеро.
Бесплодно.
Курослепом берега поросли, будто золотом лживым, цветом багульниковым дурманным. Солнце пригреет, и душно становится, дурно. Вдохнешь раз - день головою маяться станешь. Вдохнешь два - и целую седмицу... вот и стерегутся соваться к черное воде, что люди, что звери.
Кроме него, волею Божини над иными поставленного.
Тяжек путь пастыря.
Норовисто стадо человеческое. Сущеглупо. Падко на искусы. И потому все чаще приводят дорожки запретные к берегам.
...нынешняя шла по мосткам гордо. Позабыла, стало быть, что надлежит деве роду хорошего покорною быть, скромною. А ведь знал он ее, от малых лет, сам читал книгу священную. Сам сказывал и про мира сотворение, и про слезы Моранины черные, по миру рассыпавшиеся, и про грехи, и про спасение... всему учил.
Когда сошла?
Когда соступила с пути истинного?
Загуляла. И не покаялась, не позволила нагулянное дитя в лес отнесть, как сие Книга велит, ибо каждому, кто Слова не чужд, ведомо, что в ублюдках, без благословения Божининого рожденных, дух мертвый сидит.
...сам виноват.
...не сумел убедить. Поддался на мольбы... жалостью да спасены будете... и спас, мнилось, а вышло-то... вышло...
- Мне жаль тебя, старик, - молвила она. И ветерок подхватил темные тяжелые волосы, растянул полотном... - Ты слеп. И думаешь, тебе и вправду позволено именем ее творить подобное?
...и отец ее просил за младенчика... не сама виноватая... снасильничали... девка едва оклемалась... а дитя забери, глядишь, и вовсе умом повредится. Как тогда?
Разве ж не жаль тебе, пастырю, ее?
Жаль.
И вспомнить бы, что жалость порой во вред идет, но нет, не сумел... глядел на нее и кровью сердце обливалось. Кому сказать, сомневаться стал в священной книге, ибо писано было, что девку, которая себя не соблюла, надлежит каменьями бить до самой ее смерти.
...а про то, что девка может не виновная быть, не сказано.
Дал слабину.
Слезам уступил. И мрачному отцову взгляду... испугался, что уйдет Дуб Шератович из общины, а с ним и весь род Булгуров. Давно уж грозился он, упертый. В былые-то времена не позволили бы, сами домашние б не позволили, а ныне слово жреца - что ветер, гудят сосны, да не гнутся... нет, мнилось, малою жертвой он большое спасает. Одною душой сохраненною, отмоленною, две дюжины, которые - и думать нечего - стойбище покинувши, и веру потеряют истинную... а вышло...
...как вышло.
Опалила холодом водица.
И отшатнулась я, возвертаясь в собственный розум. Когда б не Кирей, упала б. А старик вдруг рядом очутился и, впившися пальцами - не пальцы, клещи цельные, которые костю перемолють на раз - в руки, дернул.
- Куда лезешь, девка дурная?
А у меня мову заняло.
Объяснила б иначей, что если и лезу, то не по своей воле. Дар у меня таков, с которым никак управиться не способная. Когда б могла, неужто стала б людей и себя мучить? Но язык прилип, а в горло будто слиплося.
- Прочь поди, - раздался сзади глухой Киреев голос.
- Не лезь, сын чужой земли...
- Прочь. Поди.
И пальцы разжалися.
- Пришел ты сюда не своей волей... тут и останешься... похоронят с почестями, - старик теперь улыбался и видела я, что зубы его желты, а изо рта гнилым рыбным духом несет, и так, что с трудом сдержалася я, чтоб не отвернуться.
Невежливо сие.
- Что, девка, не по нраву? - он засмеялся и пальцы разжал. - Ничего... твой суженый куда как крепче пахнет... как мертвяк... мертвяки, небось, ароматными не бывают...
И подмигнул мне: мол, все-то я ведаю, что про тебя, что про сговор твой тайный, про обещание, духу неупокоенному даденое, и про все-то прочее.
А сам развернулся и пошел.
Посохом по земле стукает.
Сгорбился.
Три шага сделал, а на четвертом и сгинул, будто бы его вовсе не было. И как оно такое возможне? Я к Кирею обернулася: он-то видел старика. И значится, не примерещился он мне. А раз не примерещился, то и отмерещиться не мог бы.
- Никто не знает, что им ведомо, - Кирей плечами пожал. - Но странно... зачем он сюда явился? Без особой нужды эти и нос за оградку не высунут, а...
Договорить не успел, иль не пожелал договаривать, но совпало так, что боярыня Красава собственною персонлией пред нами возникла.
- Вы извините дедушку, - сказала она ласково, а сама на меня уставилася. Глазья-то у нее круглые, что у совы, и с желтизною звериной. В волосьях темных седина проступила, а на шее складочка наметилася, стало быть, не за горами тот час, когда сменяет Красава яркое бабье убранство на темное старушечье.
Иль не сменяет?
В столицах-то старухи горазды рядится, почище молодиц иные.
- Возраст сказывается... порой не в своем уме вовсе, - она меня за ручку взяла и этак за собою потянула, а Кирей и в спину подпихнул: мол, иди, Зослава, погуляй ноне с добрым человеком. - Мы уж и ласкою, и уговорами... нет, вбил себе в голову, что только ему одному ведомо, как жить праведно... а тут такое горе... такое горе...
Я оглянулася.
Все по-прежнему.
Люди.
Помост, на котором тело Милославы возложили. Укрыли белыми простынями, красною нитью шитыми. В ногах веретено положили. У головы - две чаши. С водою ключевой да караваем свежим. На голову венок воздели из цветов плетеный... и как солнце высоко поднимется, то и пустят огню.
Тут-то и костер не надобен: полыхнет, от слова магического, от взгляду колдовского. До самых небес дым подымется... но не то дивно, а другое... вот был дед.
Говорил всякого.
На царевичей покушался, вреда ихнему здоровию чинил, а никто этого будто бы и не увидел. И ныне-то на нас с Красавой глядят, а и не видят.
- Это отворот, - сказала она и рученьку белую подняла. А с рученьки той бранзалеты свисают, одне золотые, а другие - костяные. - Дед мой старовер... вам, наверное, уже сказали... и конечно, в нынешние просвещенные времена все это кажется глупостью неимоверной... молитвы по пять раз на дню... по четвергам кислого молока не пить. В пятницу мяса не есть... в субботу из дому не выходить... мое детство прошло в селении, где эти заветы свято блюли...
Она шла и люди расступались. Фрол Аксютович взглядом скользнул и отвернулся. А Наставник вовсе на помост едино глядел... Марьяна Ивановна в стороночке стояла, выговаривала чтой-то девке дюже некрасивой, но в убранстве нарядном. Сродственница Милославина? Или так кто?
Поглядеть бы, но не получилось. Красава, увлекая меня прочь от толпы, сказала:
- Вы уж извините, Зослава, но похороны - это лишь предлог. Мы с Милославой никогда-то не ладили. Слишком уж она горда была. А с чего гордиться, если рождена она была вне брака? Вне благословения? Кровь царская? А мы, стало быть, быдло, которым она тяготилась... мой супруг - хороший человек...
...оный хороший человек ныне маялся у помоста.
Прел в тяжелой медвежьей шубе с алым подбоем. В шапке высокой, золотою цепью опоясанной. Стоял, не на посох опираясь, но на тросточку норманнскую, которая подле него гляделася махонькой, тонюсенькою, что веточка вишневая. И страшно стало за боярина - а ну как переломится тросточка, тут-то и полетит он кувырком.
Срам.
- ...безусловно, не лишенный слабостей. Он этим родством гордился. И обижался, что Милослава не желает его знать. А ведь именно он после смерти сестры девочку в дом принял. Не побоялся слухов...
Зачем она сие мне рассказывает?
Кто я такая?
Студиозус. Может, магичкою стану. А может, и не стану... но как бы оно ни было, не подруженька я боярыне Красаве, чтоб со мною этаким делиться.
Она ж идет.
Неспешная. Поважная... шелестят шелка тяжелые, тень боярыне под ноги ложится, густая и темная, что из дегтя литая.
- ...растил... да, я не испытывала к ней особой любви. Все же тяжело, когда дитя не свое... а я еще надеялась родить. И мнилось, будто бы она берет то, что моим детям отдано должно быть. Мы, женщины, порой ревнивы беспричинно. А как выяснилось, что у Милославы дар проявился, то и ушла она в Акадэмию... ушла и про нас забыла, как и не было прошлых лет... да... а теперь вот...
Она вздохнула, и с того вздоху сделалось мне тяжко, совестно.
Точно это я, Зослава, в оное смерти повинная.
- Покажете мне Акадэмию? - Красава повернулась ко мне. И лицо-то у нее круглое, с носоом горбатеньким, что клюв. Губы тонки. Щеки плоски. Брови светлы, и не красит их боярыня углем аль сурьмою, оттого и кажется, что бровей этих будто бы вовсе нет. - Я понимаю, что это... не одобряется, но мне не хочется быть там... сердце не выдержало... сколько в этом правды?
Я отвернулася.
Чего сказать? Что не в сердце беда? Нет, я того достоверне не ведаю, а илгать - последнее дело. Этак и вовсе до сплетен всяких дойти можно.
- Не знаете? Или говорить не желаете? Или и то, и другое? Что ж, Зослава... ваше дело... не говорите, но послушайте. Я пришла сюда, чтобы... предупредить? Пожалуй... или скорее кое о чем рассказать... и быть может, вы поймете, куда и к кому пойти с этим рассказом. Дело в том, что... какое интересное растение.
Красава вдруг смолкла и остановилась перед кустом.
И я остановилась.
Растение? Обыкновенный барбарис, разве что с листочками красными, что осенью опаленными. Вона, выкинул кисти соцветий, и пусть не раскрылись пока желтоватые цветы его, но то дело спорое. Еще седмица-другая и распустятся, поманят пчел.
- Мне бы к преподавателям, но... как знать, кто из них веры стоит? А вы, слышала... не важно, главное, я скажу, вы уж сами решайте, стоит ли оно веры... а это кто? - Красава пальчиком ткнула в низенькое деревце, которое гляделося, что сосна, да и сосною было, как нам расповедывали, только крохотною, мне до колена. - Надо же... удивительно... а у нас сосны стоят вековые... я, когда маленькая была, думала, что по этой сосне до самых небес добраться можно. Или даже до ирия... и белку одну прикормила. Думала, передам с нею родителям записочку малую, чтоб знали они, что все-то у меня хорошо... я рано осиротела...
Она присела и ласково погладила сосенку.
- Вам это знакомо, конечно... ваши родители на поле полегли, а мои... мои просто исчезли однажды. Так мне сказали. Это уже позже я поняла, что... от старости отец. Ему почти восемьдесят было. А матушка следом пошла. Она слово Божинино крепко блюла... старая вера жену следом за мужем отправляет.
Боярыня глядела снизу вверх, и в глазах ее мне виделась тоска, еще та, давняя, с которая мне самое хорошо ведома.
- Когда я узнала мне было четырнадцать. Мне бы не сказали, случайно вышло... мой дядька с дедом спорил. И в сердцах сказал, что тот маму убил, верой этой убил, что ей бы жить и жить... шестнадцать всего было, когда на погребальный костер взошла... у нас рано принято женщин замуж отдавать.
Она коснулась желтого одуванчика, травы простой и норовистое, помнится, ежель расползется оная по огороду, то никакою силою ея не выведешь, хоть ты денно и нощно поли-выпалывай.
Нет, одуванчиков я не любила.
Правда, из корней их снадобье хорошее супротив кашлю выходит. А из цветов иные умелицы и варение варют, но то - не для меня. Да и сказать, одуванчик же ж горький, так какое варенье-то?
- Из-за этого они и разругались с дедом. Тот вздумал меня замуж выдать. Третьей женой... за старика... а дядька воспротивился... кричали. Разбудили. Тут-то... наверное, именно тогда я и начала сомневаться. Не сама... сначала дядька... он сказал, что эта вера слишком жестока... что Божиня не может обрекать своих детей на слезы, на муку... и я запомнила. Утром мы уехали. Дядя с семьей... и я... он сумел устроиться. Теперь я понимаю, что это сродни чуду. Кому мы нужны были здесь? А он сумел. И мне нашлось место в его доме, за что я ему буду век благодарна. Он не делал разницы между мной и своей дочерью... и так получилось...
Боярыня поднялась с колен и отряхнула прилипшие к подолу травинки.
- Это все сложно. Дела у него пошли хорошо. Наверное, у него было, что предложить, иначе... нам пожаловали дом в столице. Поместье. Земли... да и вовсе... а после моя сестра... я всегда считала ее сестрой... стала царицей.
Она выдохнула, будто бы сказать сие было тяжко, и обернулась.
- Она... она не была чудовищем... а когда стала... я не знаю всего, слава Божине. И знать не желаю. И вовсе, быть может, все, что о ней говорят - это слухи... сложно... не знаю, с чего сказывать... однажды она просто исчезла. Ненадолго. Дядька мой сказал, будто бы отправил Беренику в поместье, что столичный воздух ей вреден. Но я видела, он лжет... это дар - ложь распознавать. Останься я в деревне, его бы лишили. Женщине ни к чему дар. Ей путь предопределен. Служить. Отцу. Мужу. Детям. Рожать... и молиться, чтобы молитвой очистить душу, которая к искусам слаба, - Красава вытащила из рукава платок расшитый. - Но дядька не стал запирать мой дар. Он его использовал в делах. Бывало, приведет человека, сядет с ним говорить, а я за ширмою. Затаюсь. Слушаю. А потом расповедываю дяде, когда гость правду говорил, а когда - лукавил. Многое я тогда услышала. Сперва-то по малолетству не больно понимала, а после... лучше б и не понимала... но дядюшка у меня тоже с даром. И знает, как клятву брать, которую не порушишь... молчала. И молчать буду... почти обо всем буду.
Она шла по дороженьке неспешно, будто бы гуляючи.
А я за нею, значится.
Не след в след, но вроде того. Иду и мыслею, что не так все просто... не первую студентку, на которую глаз упал, боярыня деля беседы пригласила. Нет, знает она и про родителей моих. Имя вон тоже сама назвала. И чего еще известно ей?
Царицыной сестре?
- Нет, дядюшка меня не обижал... как срок пришел, отпустил. Мужа вот отыскал... он, пусть и не из первых, да зато силен и меня любит. Ты, когда в чужую память заглянуть желаешь, просто представь себя на месте собеседника, - Красава сама меня за руки взяла. - Вот так. Прикосновение не то, чтобы нужно, но по первости тебе легче будет. И в глаза смотри... хорошо смотри, Зослава. Не подведи.
А я... в глаза глядела.
Отчего не поглядеть, когда сами просют.
Только не выходило, чтобы как в омут... глаза у боярыни круглые. А желтизны в них самая малость - по ободочку. Зато зрачки темные, крупные, что вишня спелая. Ресницы же седы. Диво какое... не видала я такого, чтоб у живого человека ресницы седые были. А тут вона...
Под глазами круги темные, каковые от бессонницы и слабости телесное приключаются.
На лбу - пот бисером мелким.
- Не пытайся силой, - мягок голос боярыни. - Этак только хуже будет. Чужой разум противится проникновению. Нет, надобно легко... скользить по нему, что по льду... просто смотри... просто думай... не о том, что видишь, а о том, что чувствуешь.

Глава 2. Чужие думы

Глава 2. Чужие думы 
Ее пальцы, холодные, мягкие пахли деревом.
Откудова я знала это?
Знала и все...
...скользить.
...не по льду, но по свежей доске. Идет рубанок, снимает тонюсенькую стружку бурштыновую. И свиваясь, падает она наземь. Пол уже усыпан и густо этою стружкой.
Хороший запах.
Красаве он нравится. А еще ей нравится глядеть, как Вязьма работает. Рубаху скинул, руками тяжкое тело рубанка приобнял будто бы. Наклонился... блестит от поту кожа его, и волосы промокли, они у него светлые, на макушке вовсе добела выгорели. И Вязьма подхватывает волосы тонюсеньким шнурочком.
Красава ему другой свила, из ниток.
И заговорила на здоровье, пусть и здоров Вязьма, как бык, а все одно... работает же ж... много... доски тяжелые тягает, и вовсе на подворье убивается, спешит, будто собственный дом ставит, а не боярскую конюшню.
Он ответственный.
И красивый.
Но в том Красава и себе-то признается не сразу, а уж ему-то вовсе не скажет. Где это видано, чтоб дочь боярская да на холопа заглядывалась? Жаль, уехала Береника, она-то поняла бы, а то и поделиться не с кем. Девки дворовые, в услужение поставленные, сами по Вязьме вздыхают и норовят удрать на задний двор, ищут себе дело там... не в деле дело, но вырядятся, вытащат платья поновей, покраше. Косы хитро зааплетут. Вязьма только посмеивается.
А Красаве обидно.
И от обиды этое она губы кусает. И вздев веночек серебряный, с колокольцами да жемчугами, на задний двор спешит. Курей считать. А что, жена у дядьки слабая, хворая, ей не до хозяйстия, оно - всякому ведомо - пригляда требует неусыпного. Вот Красава и приглядывает. За курами, за гусями, за девками, которые на птичьем дворе крутятся, мало, что сами не квохчут.
И самую малость за Вязьмой.
Отчего б и нет? За него дядька двадцать пять золотых отдал... это много.
- Вот ты где, - дядька появился, когда Красава почти решилась подойти. Нет, не стала бы она шнурок дарить, а просто обронила б под ноги. Глядишь, и понял бы... а нет, то и леший с ним, с непонятливым. - Что делаешь?
- Гляжу... ладно выйдет, дядюшка, - она поцеловала дядьку в щеку. - Еще б стекольца цветные поставить. Я видела такие намедни...
...в тереме царском, в который их с Берусей возили. Дядька баил, что сие - честь великая. И наряды справил. Хороший он. Другой бы, небось, не стал с чужим дитем маяться, а он, что Берусе, что Красаве - поровну. Одной платье, значится, и другой будет. Вот и поднес. Берусе - из алого шелку, текучего, яркого, что пламень, да шитого золотом.
А Красаве - синий да с серебром.
Не оттого, что серебро дешевше, но синий ей к лицу. Бледна она, что лицом, что волосом. Девки-то говорили, будто бы волос в шелухе луковой полоскать надобно, тогда и рыжиною заиграет. А брови подмалевать самую малость, но Красаве боязно было.
Грех сие.
Добре, что дядечка уже и не молится кажный день, как сие должно. И Красаву не принуждает. Сама она гораздая и за него, и за жену егоную, и за Берусю... за прочих всех.
Божиня милосердна.
Увидит, что не со зла дядечка. Работы у него многое, цельными днями в разъездах, в заботах. Может, и желал бы колени преломить, да некогда. А у Красавы времени свободного изрядно, и не лень ей помолиться за всех...
...в царских палатах ее окна поразили. Огроменные, почитай в рост человеческий. И стеклами закрытые, а не слюдою. Стекла, хоть цветные, а прозрачные. Красава сама скрозь них глядела и видела все-все, правда, в алый колер окрашенное, но то - пустяк.
Вот бы и в дядькином доме поставить такие...
...больше в палатах ей ничего-то не глянулось. Хороши, да... душно в них. И не оттого, что натоплено и людно. Нет, будто бы давят стены, расписанные дивно. И потолок узорчатый, все мнилось, упадет да на самую маковку... и чадно.
И тесно.
Бояре в шубах, что медведи ряженые, толкутся, один поперед другого лезут. Боярыни друг дружке улыбаются, раскланиваются, да только правды в том - ни на грошик... девки одна на другую ревниво поглядывают, и вспомнилось, что слышала Красава: будто бы царицу новую ищут.
Скоро и смотру устроят.
Свезут девок со всего царствия Росского, может, тогда и их с сестрицею позовут? Нет, в царицы Красаве не хотелось. Да и кто выберет ее? Небось, знала за собой, что красота у ней - только в имени...
...скользить.
...дальше по памяти ледку, который слаб - куда там осеннему - чуть отвлечешься и провалится, ухнешь тогда иль в один свет, иль в другой.
Осторожней, Зослава.
Глянула я на терем царский чужими глазами и отступила.
Не про него речь.
Не про бурштыновую сосновую стружку, которую бы поднять да в рукаве спрятать, а там, тайком, нюхать и вспоминать день нынешний, пресветлый.
...про дядьку хмурого. Вновь заботы одолели. Их у него больше, чем мышей в старом амбаре. И Красаве совестно, что ничем-то она помочь не способная.
- Послушай, дорогая, - молвил дядечка и руку на плечо Красавино положил. - Ты уж выросла, заневестилась... пора тебе своим домом зажить.
Красава этого разговору ждала.
Чай, восемнадцатый годок шел. И уж беспокойственно стало: а ну как ее нехорошесть станет причиною того, что и в столице не сыщется мужа? Вдруг да вековать ей в дядькином тереме всю жизнь оставшуюся? И ладно бы супруг, без супруга Красава как-то да пожила б, за хозяйством вот глядела бы, о дядечке заботилась, но деток хотелось со страшною силой.
А как их без супруга-то?
И забилось сердце, не понять, от радости ли, от тревоги. Застучало. Загремело.
- Многие у меня твоей руки просили, - дядечка же бороду огладил. - Только... не хотелось мне с тобою расставаться, Красава. Уж больно ты на сестрицу мою похожа...
И по голове погладил.
- Ясноокая ты моя... что ж за судьба у меня такая, а?
У кого спрашивал - сие не понятно, только Красава дядечку обняла.
- Мне и с тобой хорошо.
- Хорошо - это ладно, но... надобно бы тебе из столицы уехать. Ты у меня добрая сердечком, не то, что сестрица твоя...
Сказал и посмурнел.
И не солгал ведь. Неправду Красава чуяла. Была та словно деготь в меду, иль мясо тухлое, которое порой за свежее выдать пытались, маслом протирая, чесноком пересыпая.
- Дядечка...
- Проклятое дитя, - он отстранился и поцеловал Красаву в лоб. - Такова цена... и я готов ее заплатить. Но ты уедешь. Я нашел тебе мужа. Он хороший человек и будет о тебе заботиться. Любит. И ты его полюбишь, даст Божиня. Езжайте. И не возвращайся в столицу, слышишь? Даже когда меня похоронят, все одно не возвращайся...
- Дядечка!
Да что он говорит такое! Он еще не старый! Только-только четыре десятка сменял, а люди куда поболе живут. Это тетка здоровьем слаба. Бледна. Нежна. Из горницы своей не выходит почитай.
- Не возвращайся, - он провел шершавой ладонью по Красавиному лицу. - Хотел я, как лучше, а получилось... кто знал, что книгу она взять сумеет?
И вновь не поняла Красава, про кого он.
- И послушай. Если вдруг явится к тебе сестрица с просьбой... не важно, даже если стакан соли попросит или хлеба краюху, сама не давай. Не надо. И дам я тебе один амулет... его еще дед твой делал. Он, конечно, не самый добрый человек, но нас по-своему любил. Сбережет. Глядишь, и сбережет...
Этот голос звучал у меня в ушах.
И чуяла я, Зослава, чужой след на коже своей. Стояла. А где - не пойму сама. То ли на дорожке, желтым камнем мощеное, то ли на подворье чужом.
- Видишь, все получается, - молвила Красава, усмехаясь. - Только ты не доглядела, девочка... а времени у нас не так и много.
В руках боярыня крутила махонький цветочек.
- Я бы молчала, если б она... но Милослава... как ни крути, а все семья... и боюсь, что мой супруг следующим будет. А там и я... и дед... он ведь не зря пришел. Ты смотри, внучка берендеева. Хорошо смотри. Иное словами сказать неможно, а вот если увидит кто... от взглядов чужих клятвы не спасают...
Пальцы мягкие разжались.
Упал цветочек.
...на землю жирную, черную. И поднялась стая грачей, заголосили они, заметались в поднебесье. Темно стало. Холодно.
И Красава лишь поплотней закуталась в плащ меховой.
Рано весна пришла.
Надолго ли?
Не случится ли ей, осознавши, что не вовремя явилась, вспять повернуть? И тогда вернутся ветра студеные, а с ними - морозы, которые лягут на землицу эту черную, раздетую? Плохо будет... землица такого обхождения не потерпит.
Нанятый супругом магик расхаживал по полю. Мерил длинными ногами межу, и похож был не на грача, на аиста долговязого. Что-то делал, и Красава чуяла чужую силу, но понять суть происходящего не могла. Она и не силилась, просто глядела.
Старалась не плакать.
...третьего дня явился в поместье гонец, да не добрые вести принес.
Полыхнуло поместье боярина Воркуты.
Полыхнуло ночью, когда спали все, пусть и заговорено было от пожаров, а все ж... видать, заговор ослаб. Аль сняли его тайно недруги, коих у боярина множество появилось, когда дочь его поперед других царицей стала.
Где это видано?
Девка, если вовсе не безродная, то... разве про Воркуту писано в книгах особых, которые боярский родовод хранят?
...явился из ниоткуда... терем поставил... обжился... дела вел... а какие - то никому не ведомо. Как знать, может, и по заслугам оно воздалось. Небось, Божиня невинных бережет, а коль не сберегла Варкуту, то и не невинен он.
Это не Красаве сказано было, ей-то гонец письмецо передал с поклоном, с уважением, хоть и уважения сего было на каплю. Смотрел он иначе, с любопытствием жадным, а уж в людской-то разговорился. И про пожар - отчего случился он, не ведомо. Может, какая девка дурная свечу уронила, а может, и подпалили терем. Главное, полыхнуло на рассвете, когда сон крепок, и так занялось, что со всего терема только кошка рябая и спаслася, не иначе, нежели чудом...
...горько было.
...а письмо Красава трижды прочла, пусть и не было в оном ничего, окромя соболезнований и приглашения в столицу. Мол, в храме постоять, почтить дядькину память. И сердце рвалось ехать, а разум... вспомнилось вдруг предостережение. Неужто знал дядечка?
И оттого поспешил племянницу замуж выдать?
Нет, муж Красаве хороший достался.
Спокойный.
Разумный.
И ее балует... и непраздна она, а значит, благословила Божиня брак этот... и чего еще желать? Разве чтоб племянница его, Милослава, норов изменила. Горда больно.
Капризна.
И на Красаву глядит так, будто бы она, Красава, нищенка, из милости в дом взятая. Сперва-то и не скрывала презрения, пыталась себя хозяйкою показать, но супруг скоренько укорот дал. Вот и затаила обиду Красава... а с чего?
Ей бы благодарною быть, что нашлось в тереме место для нее, сироты... ан нет, ходит царицею, дворнею повелевает, а на дядьку глядит свысока. Красаву и вовсе будто бы не видит. Мол, не достойная она... ох, не о ней, глупой, думать бы...
- Поедешь? - муж Красаву обнял и поцеловал в щеку. Царапнула нежную кожу борода, и Красава поморщилась: пахло от оное табаком. А ныне ей все запахи тяжелы были, табачный же и вовсе отвратен.
- Нет, - она прижалась к мужу, пытаясь защититься не то от ветра, не то от собственного страху безымяннного. - Далеко, да и... его уже схоронили. А помолиться я и тут помолюсь. Божиня услышит.
Она-то знает, что был дядечка хорошим человеком, если и грешил, то не с зла... со всеми случается...
- Как знаешь, - муж вздохнул с облегчением. Не хотелось ему отпускать супругу...
...в тот день они вернулись поздно. И ночь Красава не спала. А с утра самого заявила Милослава:
- Я в столицу отправлюсь.
- Зачем? - супруг Красавы посмурнел, налился грозовым гневом, чего досель с ним не приключалося.
- В Акадэмию пойду. Мне Мишенька давно писал... приглашал...
- Мишенька?
- Братец мой, - Милослава улыбнулась со смыслом. Мол, тебе ли, дядюшка, не знать, что не ты один роднею. - Еще когда говорил, что дар у меня имеется немалый... и я могла бы магичкой стать.
- Тебе нельзя в столицу.
- Почему это? - она подхватила с блюда орешек и, повертев, на землю кинула.
- Договор...
- С кем и когда он был? - Милослава плечиком дернула. - Небось, когда договаривались, меня не спросили, хочу ли я всю жизнь в глуши провести. А я не желаю! Что мне здесь делать?
- Замуж...
- За кого, дядя? За соседа?
- А хоть бы... вон, Вояр на тебя давно заглядывается...
- Пусть хоть все глаза выглядит, - промолвила Милослава. - Он мне не ровня...
- Хватит! - Верень ляснул кулаком по столу. - Я сказал...
- Ты жене своей говори, она послушает, клуша. А я, дядечка, чтоб ты знал, своим умом жить приучена... мне таланты развивать надо... дар!
- Своим...
- Тише, - Красава взяла мужа за руку. - Пускай...
Не то, чтобы она хотела помочь Милославе, просто вдруг осознала: не уживется. Не даст супруг Милославе воли, не позволит ей в столицу отбыть, так ведь кого Милослава изводить станет?
На ком обиду выместит?
А дом, в котором свара на сваре, долго не простоит.
- Пускай едет. Здесь и вправду... молодой девушке в столице жениха отыскать проще... - она говорила тихо, и муж остывал.
Успокаивался.
- Дура ты, - сказал он Милославе, и та вспыхнула.
- Это жена твоя...
- Еще одно слово и отправишься. Не в столицу. В монастырь. И будешь там свои таланты развивать, - тихо он произнес, но Красава поняла: и вправду отправит он племянницу в монастырь.
Та тоже, верно, осознала.
И разрыдалась.
Слез же женских он на дух не выносил.
- Вот чего с нею делать... неможно ей в столицу... - сказал он ночью.
- Почему?
По ночам на Красаву нападала бессонница. И лежала она в перинах, что овец считала, что звезды, что думала о всяком, да без толку - не шел сон.
И голова становилась на удивление ясной.
- Прости, - муж поцеловал ее в щеку. - Но тебе о том лучше не знать... и что мне делать?
- Если... если и вправду у нее родичи имеются, то напиши. Будут готовы принять? Пусть едет.
Она точно помнит, что этой ночью видела деда. Что будто бы стоял он на распутье, опираясь на посох свой, и глядел в упор на нее. И губы дедовы шевелились, да только Красава, как ни силилась, ни словечка разобрать не могла.
...Милослава отъехала летом. И, говоря по правде, пусть и заповедано Божиней с роднею ладить, но дни до отъезда Красава считала, опасаясь, как бы не передумал муж. Он же, невзирая на письмо, со столице пришедшее - родич Милославин от слов своих не отступился, ждал ее у себя - ходил смурен, вздыхал и все про договор вспоминал. Но что за он - говорить не желал.
Милослава же чуяла неуверенность эту.
И в слезы ударялась.
В жалобы.
Дескать, вздумал дядечка сгноить ее в глухоманиях. И только когда села в возок - а пришлось для этакой дороги новый покупать, ибо не дело это боярыне знатное на старом возку в столицы ехать - успокоилась. И даже нашла в себе силы улыбнуться Красаве.
- Счастья вам, - пожелала Милослава скупо. И оглянулась, проверяя, стоит ли подвода, ладно ли гружена, все ли сундуки на нее поставлены.
- И тебе удачи, - ответила Красава от чистого сердца, - пусть дорога твоя легка будет...
Она стояла и глядела на возок, запряженный парой коней, может, не больно-то красивых, зато сильных - этакие и по дороге полетят птицами, и по бездорожью вытянут, - и думала, что теперь-то жизнь ее нехитрая наладится.
Заживут они.
Миром.
Ладом.
Дитя появится и...
...и счастье порой становилось безмерным, за ним Красава забывала обо всем.
____________________
Напомнили.
Сестрица дорогая, забытая уже, явилась в первый день осени. И намедни собаки выли, будто упреждая, а старую яблоню, про которую супруг сказывал, что росла она во дворе едва ль не от начала времен, ветер повалил. Ветер был не силен, а вот поди ж ты, не вынесла, обрушилсь под собственной тяжестью. Добре, что никого не загубила.
Яблоню и убирали. Пилили.
Корчевали пень, как назло разлапистый и цепкий. А Красава смотрела, чтоб, корчуя, чего лишнего не порушили. Да и то, хорошая погода была. Тепло, а не жарко, ветерок обдувает, и комарье притихло... милое дело. Она не сразу заметила, что пылит дорога.
- Едет, едет, - закричал дворовой мальчонка, который крутился подле. Мало ли, вдруг да боярыне яблочка поднесть надобно или водицы, или чего восхочется.
Местные холопы Красаву любили за норов тихий и незлобливость.
Вот и мальчонка старался.
Знала, чаял - вдруг да приглянется, тогда, может, и в дом взят будет. А родит Красава мальчика, так тому приятель надобен будет... и как себя не показать.
- Возок едет! - крикнул он на самое ухо.
Красава к дороге и повернулась. Ничего, помимо пыли, что столбом стояла, и не увидела. А мальчонка, просьбы не дожидаясь, на тын взлетел, уселся, кота дворового потеснивши.
- Возок едет! - крикнул он, и холопы остановились. Смолкли топоры, поунялись пилы. Куры и те перестали копаться в мусорной куче. Видать, им тоже интересно было. - Не нашенский... коней ажно четверо... и заводные еще... охрана... двое... верхами идут... неа, точне не нашенский...
И Красава поверила.
Своих мальчонка знал. Да и не было принято в гости являться вовсе без упреждения.
Она поднялась, с печалью подумав, что день ныне пропадет. Нет, гостям Красава была рада, но ныне, в тягости, сделалась медлительна. Уставала быстро. И ей бы в светлицу вернуться.
Прилечь на часок.
А надобно будет гостей встречать, привечать, сидеть с ними до позднего вечера, ибо не престало хозяйке долгом хозяйским пренебрегать.
- А хорошо идут... - мальчонка проводил Красаву взглядом и отвернулся. Чужой возок был ему интересней. Этакого в нынешних местах не видывали.
Сам, что желудь, меж колес подвешенный. И колеса задние огроменные, а передние - махонькие. На крыше будто бы креслице резное поставлено, и на нем уж извозчик сидит. Как только взоперся?
Глядела Красава на диво этакое.
На колеса золоченые. На ободы их, медными крыльями прикрытые. На сам возок, пухлый, что тыква, и на оконца его стеклянные, алыми занавесями прикрытые.
Глядела и пыталась уразуметь, как он на подворье-то их тихом очутился.
И ведь издалека ехал. Потускнела позолота, и медь покрылась толстым слоем дорожное пыли. Кони храпят, пену роняют. Возница и тот глаза прикрыл, того и гляди сверзнется. А охранники спешат, да бледны, тяжелы, и видно, что устали - вусмерть.
Один дверцу отворил.
Второй руку подал.
Мальчонка-то сунулся было со скамеечкой, как учен был, но погнали. Надавили чегой-то, повернули, и вывалилась из возка лесенка махонькая.
А на нее ступила ножка в башмачке лазоревом.
- Здравствуй, Красава, что не встречаешь? Не рада видеть меня? - сестрица встала перед Красавой и руки протянула, обнять желая. - А ты нисколько не переменилась...
- И ты...
Лгали обе.
Стоит Береника, лицом бела, косой черна, да только вьется в этой косе ниточка седая. И глядеть на нее страшно отчего-то... ведь годков Береника столько же, сколько и самой Красаве.
Нет, не постарела она... примерещилось.
Солнце осеннее шутку сшутило.
Вот и... белолица, синеглаза. Хороша - глаз не отвесть. И даже полнота ее не портит. Это Красава, дитя ожидаючи, сделалась велика в теле, рыхла да опухша, а у Беруси лишь живот выпятился и только-то. Да и того живота почти и не видать под просторным летником.
- Что ж не обнимешь? Аль не рада? - сестрица усмехнулась и сама обняла Красаву. - Не приехала ты... а я уж ждала, что почтишь батюшку...
- Я... хотела, - Красава отвела взгляд.
Неуютно ей было.
А с чего?
Прежде-то они с Берусей ладили. Давно ли друг дружке косы плели? Лентами делились, серьгами да бусами? Да и что ленты... зимой-то, когда холодно, пусть и топили у дядьки от души, Беруся, случалось, забиралась под одеяло к Красаве, обнимала ее за шею и жаловалась:
- Страшно мне.
- С чего?
- Воют, слышишь? Волки это...
- Ветер просто. Буря разыгралась.
- Волки, - от Беруси всегда пахло хлебом свежим и еще пряниками, до которых она дюже охоча была.
- Откудова в городе волкам взяться? Не блажи... а если и волки, то у дядьки забор высокий. Кобели во дворе злющие. Холопы... не пустят в дом.
И Красава шептала, рассказывала всякие глупости... а Беруся слушала и засыпала, а потом и сама Красава, вдвоем на перине было жарко и тесно, но хорошо - страсть.
Так чего она?
И обняла названую сестрицу.
Поцеловала в щеку бледную. За руку взяла.
- Не так уж богат мой дом, - сказала, - но что есть в нем, все твое...
И в терем повела.
...а той же ночью Беруся вновь пришла. Босая, волосы распустила, в рубахе белой, широкой, в которой живот ее виден был явно.
- Пустишь?
- Забирайся, - Красава подвинулась, радуясь, что супруг ныне в отъезде, а то б неудобственно вышло. - Тебе принесть чего?
У дверей холопка спала, странно, что не проснулася, когда Беруся вошла в покои хозяйские.
- Не ругай, - Беруся ступала по половице осторожно, будто не пол под ней дубовый, но ледок первый, коварный. - Она до утра не проснется... тошно мне, Красавушка.
В постель залезла, за руку уцепилась, сдавила так, что больно стало.
- Если бы ты знала, до чего тошно... каждый день, как последний... батюшка... сам не думал, что так получится. Власти хотел. Силы... а не со всякой силой управится можно.
Она уткнулась в пухлое Красавино плечо. И та погладила сестрицу, покачала головой. Надо же, довели... Беруся-то завсегда спокойною была, а чтоб плакала, так такого вовсе не случалось. Ныне же она дрожала меленько, и слезы летели по белым щекам.
- Добрая ты, Красава... только глупая...
- С чего?
- С того, что столько жить, все видеть, все слышать, а ничего не понять, - пахло от Беруси ныне не хлебом и не пряниками - стужею взаправдошнею зимней. - Я даже завидую... у тебя все просто... по заветам... все еще молишься по пять раз на дню?
- Как получается, - уклончиво ответила Красава.
За нынешним-то хозяйством молиться некогда, да и тяжко ей на коленях стоять. Спину ломит. Голова кружится. Ноги к ночи опухают так, что чулки рвутся.
Но дед бы не одобрил.
Сказал бы, что кто ищет, тот способа находит. А Красава просто ленится.
- Молишься... и за меня, надеюсь? Ох, Савушка, я такого натворила... и не я, если подумать... и я тоже... заблудилась совсем... помнишь, нас отец в терем царский возил? Туда все своих дочек возили... царица-то померла... Божиня упокой душу ее смиренную. И царь холост. Многим охота была породниться. А если и не родниться, то... царь до женщин зело охоч.
- Что ты такое...
- Что знаю, то и говорю... согреет дочка постель царскую, а он за это из казны пожалует... казна-то велика... бездонна, почитай, - она отстранилась и слезы ладонями отерла. - Им всем думается, сколько ни черпай, а не оскудеет... а что казны этой... уже давно должны и тому, и этому... а он не думал... как жена померла, пошел... мол, сам на этом свете не задержится, а что после него будет, так какая разница? Хоть пожар, хоть потоп. Отец... привыкла я его отцом звать, хотя... тоже сволочь... спас он меня... как же... жена просила. Ее он любит. Мог бы ведь взять вторую. И третью. Дед бы позволил. Дед ему сам предлагал, мол, если одна пустоцветна, то другая детей принесет. А он ни в какую... завидую.
Голос Беруси был тих и глух.
Страшен.
А Красава слушала, гладила сестрицыны волосы мягкие.
Стужа?
И еще болото. Погост старый, на который их, малолетних, не пускали. Нечего там делать. А они все одно бегали, потому как любопытственно было на древние могилки глянуть, из которых вечером будто бы поднималась княжна проклятая да бродила, искала, кому бы о кладе рассказать...
- И когда она попросила за сестрицу... не отказал. Ее пожалел? Или про твою матушку вспомнил? Не знаю. Главное, что не утопили меня с матерью... как щенка... и в лес не вынесли. Хотя порой... лучше бы сдохла.
- О чем ты...
- О правде... может, он нас и любил, только деньги любил больше, иначе бы... помнишь погост? Помнишь... а она существует.
Красава только охнула. Да, ходили они на погост, но так и не посмели ступить на белую, будто коркою соли покрытую, землю. Простояли, поглядели, как клонится солнце к земле, как озаряет кривые березы алым светом.
И ушли.
- Я тогда вернулась, - Берусины глаза высохли. - Дождалась, когда ты заснешь... я... я уже умела делать так, чтобы люди засыпали... дед приходил. Ты, наверное, не помнишь... он... он понял... только он и понял, в чем дело... я... назвал меня проклятым ребенком... и потребовал, чтобы отец привел к камням. Я тогда еще считала его отцом... он отказывался, но затем... я поняла, что согласится. Не захочет ссориться с дедом. И отдаст меня. А у камней... камни бы показали, что сила проснулась. Дальше знаешь, что было бы? Меня бы запечатали. По закону. По обычаю. А я... я не хотела. Я знала откуда-то, что это - мука смертная, если не сама смерть. И решила... решила бежать. Только как? И куда? Тогда и подумалось, что с кладом бежать проще будет... с золотом... из леса выйду и заплачу, чтобы дом мне поставили. Заживу сама себе хозяйкой.
Больно было слушать этакое.
И удивительно. Неужели и вправду она, Красава, столь слепа, что ничегошеньки не видела?
- Я и наслала сон. А сама вернулась. Страшно было... сердце просто-таки выпрыгивало из груди... и почти уже повернула, когда... она существует, проклятая княжна. Вышла ко мне... мне она показалась красивой... я смотрела на нее. Она на меня... просто смотрела. Ничего не сказала. Только коснулась лба. Я помню это прикосновение. Столько лет прошло, а все равно помню... и я сомлела. Не от страха, но просто... не знаю... очнулась на рассвете. Лежу. А в руках книга... тонкая такая книга... серая... страшная... и я откуда-то знала, что эта книга - для меня. Что она и есть тот самый клад, который княжна стерегла. И что если мне ее отдали, то сочли достойной... и что не стоит бояться старика. Теперь я ему не по зубам. И все-таки у меня есть выбор... я могу оставить книгу, вернуть ее. Вернуться домой. Пойти к камням. Принять судьбу, как она есть...
Беруся замолчала и вытерла рукавом сухие глаза.
- Скажи, Савушка, в чем я виновата была? В том, что рождена была вне брака? От насильника? В том, что мать мою утопили? В том, что... меня минула эта участь? Почему он был уверен, что я проклята? Кем? И за что? И отчего все ждали, будто я смирюсь? Я взяла эту книгу! Я... я просто хотела вырваться! И стать свободной. От старика... он смотрел на меня, точно на чудовище... и остальные тоже постепенно уверялись, что я и есть чудовище... только ты ничего не замечала. А я тебе завидовала.
- В чем?
- В твоей слепоте ты была счастлива... и не важно, Савушка. Я взяла книгу. И вернулась в дом. Спрятала ее в постели. Не знала, где еще, но... дед пришел, как и обещался. Посмотрел на меня так, что... я поняла, если не уйду, если не найду способ убежать, он от меня избавится. Отыщет повод... придумает, солжет... не важно, главное, что сведет меня к Черному озеру. Сам камень на шею повесит. И будет счастлив.
В лунном свете - а ведь Красава помнила, что закрывала окно - кожа Беруси была бела, белей снега, и прозрачна, точно это она, Беруся, приняв клад и судьбу проклятой княжны на себя взяла.
- В тот раз... камни промолчали. И старик был недоволен. Но кто он, чтобы нарушать обычай? Он отвел меня к отцу... и сказал, что будет приглядывать, что обряд все одно стоит провести. На всякий случай. Если дара нет, то обряд не повредит. А если есть, то... так для всех будет лучше. Для всех, кроме меня. Но кому есть дело до моей боли?
- Мне...
- Ты и не заметила, что мне было плохо! - Беруся ущипнула за бок. - Ты слишком занята была собой...
Верно, в том был смысл.
Собой.
А чем? Красава уж и не помнила. Но, верно, были заботы, которые казались важными.
- Я долго думала, что делать. И поняла, что одна я ничего не сделаю... тогда и пошла к дядьке твоему... рассказала, как есть. Про дар. Про княжну. Про книгу... и книгу показала. Не хотелось, но без нее мне не поверили бы. Он слушал. Так внимательно слушал... а я... я кое-что прочла... и попробовала даже... я ведь не могла просто... если бы он вдруг решил, что не стоит рисковать? Испугался бы? Или пожелал бы отдать старику? Ради веры?
Она села в постели.
- Я так боялась, Красава... а он книгу взял, пролистал... там много... всякого... и он сперва морщился, а потом... я поняла, что он давно желал уйти, но куда? Он ведь понимал, что там, за оградой, никому не нужен. А увозить больную жену из дому да в поле... нет, так он не согласился бы...
Беруся разбирала волосы.
И темные пряди были похожи на змей. Красава с трудом уняла дрожь.
- А книга... там был способ... заговор на скорое богатство. На удачу в делах. На... говорю ж, на разное... не всякий сумел бы воспользоваться. Отец был лишен сил, но вот я... и он тогда сказал, что подумает, что нельзя просто взять и уйти. Не позволят. А вот если причина будет и веская... ждать пришлось недолго. Старик вздумал выдать тебя замуж. Он и меня хотел... а отец воспротивился. Поссорились. И когда тот сказал, что уходит, старик не стал перечить. Только помнишь, как мы уходили? Лошадь и подвода. Пустая почти. Он не позволил ничего взять. Мол, это добро принадлежит общине. Будто бы не отец своим трудом ставил дом и хозяйство вел... лицемеры.
Правду сказала.
Это уже Красава помнила распрекрасно. Как лаялись дядька и сосед, который желал лошадь взять, а дед стоял и глядел, усмехался в бороду, будто бы радостно ему было, что нету промеж родичами ладу. Тетушкина супружница, белая вся, что пух тополиный, в старую шубейку куталась и плакала. Тихо плакала. Тайком слезы вытирала.
Ей было страшно.
И Красава, на телегу забравшись, шепотом говорила, что все наладится, хотя у самой сердечко из грудей выпрыгивало. Мнилось ведь, что из-за нее, из-за Красавы пришлось дядечке дом родный бросить. А вышло, что... вышло, как оно вышло...
Беруся тоже в телегу забралась, закопалась в старую ветошь, только нос из нее и торчал, тогда еще долгонький... и вовсе в селении Берусю не называли красавицей. Это уже в столице она вырастет и расцветет, будто бы тут, в шумном городе, солнце ей иначе греть будет.
- Он рискнул. А я... я тоже рискнула... провела обряд... если бы он не сказал, может, и сдержалась бы. Врать не стану, не знаю... самой жуть до чего хотелось опробовать. Она ведь не солгала, та княжна, и защитила меня от камней, и значит, правда... хотели вдвоем, а проводила я одна. На том подворье, которое первым на пути нашей попалось. Будь возможность, отец и прежде заставил бы, но забоялся в селении ворожить...
- Что за обряд? - спросила Красава и руками живот обняла.
Почудилось вдруг, что неладно стало с дитятем.
Замерло оно.
Ан нет, почудилось. Женщины в тягости мнительны да пужливы. Ворочеется. И пяткою в бок пихает, спать ему охота. Красава ж разговоры разговаривает, дурища.
- Простенький. На удачу... и на богатство скорое... пара линий. Пара слов. И черная курица, которую дядька украл. Денег у нас не было... я ее на перекрестье дорог резала. Сама. Своими руками. И кровь лила. И говорила... слова на древнем языке писаны были, а я говорила... легко так... - Беруся коснулась живота. - Мальчик будет. Ишь какой...
- А мне говорили, что девка... живот-то круглый, а когда мальчик, тогда с горбиком. И на семках еще гадали, - Красава вдруг покраснела, стыдно стало за этакую дурость. На семках гадание - не гадание вовсе, блажь да глупство.
- Мальчик... это хорошо... - Беруся замолкла и улыбнулась. - Помнишь, мы на том подворье старика встретили... он очень сердцем маялся... а дядька ему травку дал... и тому сразу легче стало?
Красава покачала головой.
Не помнила.
Дорогу вот... утомила ее дорога. Лошадка брела, телега качалась. Дядькина жена плакать бросила, но стонала, жестко ей было лежать. Или душно. Красава подле сидела. То водицу подносила, то пот со лба отирала, то виски терла листами мяты, чтоб головную боль снять. Есть уговаривала... как у пруда стали, то и мыть помогала.
...готовила.
...а самой кусок в горло не лез, страшно было, оттого, что впереди ждет, и оттого, как бы дядечка назад не повернул. Как добрались до двора постоялого, она и вовсе ошалело. До чего людно. Суетно. И все-то спешат. Собаки под ногами шастают. Мальчишки чумазые меж телег суетятся, кого вперед тянут, кого прочь пихают... кони, люди...
- Не помнишь, - с какой-то печалью произнесла Беруся. - Ничего... ничего страшного. Память, она такая... хитрая... я вот забыть бы хотела, а не выходит. Тот старик... с него все началось. Он дал за травы монетку. А отец сел играть и выиграл двадцать золотых. Огромные деньги. Мы тогда вночь уехали, чтоб никто за эти деньги да по горлу... так дальше и пошло. Я обряды проводила. Он играл. В деревнях по-малому, копил, чтобы было с чем... а в столице уже нашлись другие игроки. Главное, чтоб удача не подводила. А я ее прикармливала. Кровью. Уже не только куры... нет, не думай, Красава... мне это нравится начало. А что? Когда еще мне столько почету? Он же смотреть иначе стал... с уважением. Понимал, чьею силой... дело начал. Так в деле торговом тоже без удачи никак. Я не буду лгать, что только для него работала. Нет, и для себя, естественно... знала, что не больно-то хороша... помнишь, какой я была?
- Смутно, - призналась Красава.
- Нехороша... тоща... правда, я и сейчас не в теле, но это ерунда... волосы редкие. Сама серая, как мышь... а были обряды... в этой книге такие обряды были... - Беруся вздохнула. - Как устоять? Если с удачей получилось, то почему с красотой не вышло бы? И всего-то надо, что пара слов и кровь... своя... когда на себя обряд делаешь, то своею и платишь... если хватит... своей крови... мы ведь родня, верно? Там все друг другу родня, потому и дети слабыми родятся. Мне магик объяснил... магики многое знают, но знанием своим не спешат делиться. А во власть лезут, особенно бабы хороши... наберутся дури и думают, что, раз дар у них, то все им дозволено... книгу мою украли... ничего, я и без нее нужное помню...
Она рассмеялась и, поцеловав Красаву в щеку, сказала:
- Давай спать.
- Замуж...
- Что? Ах да... вышла я... отец так повез, авось приглянемся. Мало ему было богатства... жаден сделался. А мне подумалось, почему б и вправду царицей не стать? Осуждаешь?
Красава покачала головой. Кто она такова, чтобы судить?
- Это мне дорогого стоило... чтобы он... знаешь, каков он? Ты любишь мужа?
- Да, - Красава ответила легко, да и как еще сказать? Она ведь и вправду любит. Он пусть и старше, пусть порой мрачен, брюзглив или еще ворчит, особенно когда погода меняется, но ведь не со злости, раны старые болят.
И ей нравится это ворчание.
И то как вздыхает он, когда Красава руку на плечо кладет. Успокаивается.
- Завидую, - Беруся легла на бок и руками живот обняла. - А я... он старый уже... и умирает... он знает, что обречен, потому и бесится... спешит... ни одной девки мимо не пропустит. Ублюдков наплодил... все боится, как бы венец царский брату не отошел... книгу завел, в которой всех своих ублюдков поименно... от кого и когда... и сколько лет... знаешь, сколько их?
- Нет, - Красава погладила сестрицу по щеке. - Пустое...
- Нет, не пустое... три дюжины! Представляешь? И ладно бы от холопок рожденные, от рабынь... они и сами не знают, какой крови. И плевать на них. Пусть себе живут, как оно живется. Но есть же и другие! Те, которые от боярских дочек прижиты. А бояре... они меня ненавидят. Я им ничего не сделала, а они ненавидят... ждут и не дождутся, когда помру... трижды травить пытались. Проклинали. Только я проклятия их им же возвращала. И смеялась, когда они кровью захлебывались.
И вновь-то она, сестрица дорогая, сделалась страшна.
Белое лицо.
Черные глаза. Волосы шевелятся. И будто бы не Беруся, подружка давняя, на Красаву глядит, а некто иной, ее тело примеривший.
- Испугала? - он сгинул. - Прости... это все терем. Гадюшник знатный... они одну руку тянут, милостей испрошая, а другую за спиной держат. Кто с ножом, кто с удавкою, кто с ядом... так вот и живем.
Беруся погладила свой живот.
- Когда я поняла, что... то и осознала: не позволят ему родиться. Изведут. И меня, и его... не посмотрят, что дитя невинное. Нет... пока я пустая сижу, то каждый мнит, что царь наиграется, налюбится и отправит меня вслед за второю своею женушкой. Чай, дорога наезжана. И тогда-то вновь станут рядится за место царицы. Да и те, кому он дочек обрюхатил, тоже помалкивают. Небось, надеются, что помрет он, тогда-то и ублюдки их в терем явятся... но если я рожу... законного наследника... если...
- Родишь, конечно, - Красава обняла сестрицу. - Тебе отдохнуть надобно...
- Отец тоже отравить меня пытался. Знаешь?
- Нет, откудова. Может...
- Он сам сказал... я ему хороша была, когда исполняла все, что говорил. А царицей ставши... в тереме до меня не дотянутся... а мне-то... он хотел, чтобы я жену его вылечила. В книге был способ...
- Но ты...
- Есть такая цена, Савушка, которую я не готова платить. Не готова была...
- Он... его... недруги?
Ей страшно было задавать вопрос этакий. И почернели и без того черные глаза Берусины, сделались, что воды мертвого озера.
- Недруги, Савушка, конечно, недруги... хотели нам побольней сделать, - сухие губы коснулись щеки. - Спи... я от них сбежала...
- А царь...
- Есть кому его занять... знаешь, он ведь и не заметит, что я ушла... когда я рядом, взгляда с меня не сводит. А отойду, и забывает... у всякой волшбы своя цена... иную и поднять непросто...
- Спали.
- Кого?
- Книгу, - Красава вцепилась в руку сестрицыну. - Она тебе без нужды... она...
- Говорю ж, украли ее.
- Кто?
- А я откуда ведаю? Знала бы... или не украли, но сама ушла... только знание с собой не забрала... нет, я не помню ее, чтобы всю, но многое на свою беду... или на счастье... а ты спи, Красава... и я буду... у тебя меня искать не станут. Примешь?
- Приму, конечно.
- Вот и ладно... засыпай, - и теплая ладонь скользнула по щеке. Глаза тяжестью налились, но Красава со сном боролась.
Пыталась.
Она помнила, что не желала засыпать, но не имела силы, чтобы пробудиться. Встать... а надо было... плыла она... горела... и мерзла. А после вновь горела. Стояла на берегу. Озеро черным-черно, а сквозь черноту эту будто бы Берусино лицо проглядывает.
Или не ее?
Женщины красивой до того, что сердце замирает.
Женщина эта стоит.
Усмехается.
Палец к губам прижала. Мол, молчи, Красава, что видишь, а иначе столкнут и тебя в воду. А она студеная... хочешь, Красава, тайну расскажу? Такую, которую никто не ведает?
Нет.
Или красавицею сделаю? Ты-то мужа любишь, а вот он тебя... любит ли? Вправду думаешь? Ты не хороша, а в тягости и вовсе подурнела... девка будет... девки из матери красоту тянут. Вот и останешься рыхлою да дебелой. Нет, бросить тебя муж не бросит. Порядочный он. Но разве легче с того?
Заведет полюбовницу.
Холопок-то красивых без меры, ты же...
Нет.
Жарко.
И холодно. Холод у самого сердца, и не дает сгореть вовсе... и Красава в эту искорку холода вцепилась. Знала, что, коль отпустит, то и сгорит.
Не желала.
Держала. Сжимала в мертвеющих пальцах. И дышать становилось легче. Женщина исчезла, зато появился дед. Он ничего не говорил, лишь головой качал укоризненно: мол, дура, искала счастья в большом мире. Забоялась судьбы, которая Божиней покладена, так бери теперь и не жалуйся.
Красава не жаловалась.
Терпела.
И жар. И холод. И деда. И сон ее тягостный истончался порой... тогда она слышала разговоры.
- ...я утром явилась, а она мечется, - это Беруся говорила кому-то.
Неправда!
Зачем она лжет?
Она ведь ночью пришла... и ложь малая, пустая... ведь не к полюбовнику царица ходила, а к сестре своей... так зачем? И отчего ложь эта самой Красаве кажется важною?
- ...целитель мой говорит, что застудилась боярыня. Вышла распаренная, водицы студеной выпила. Или ветерком протянуло...
...еще одна ложь. Красава берегла себя.
На порогах не сиживала.
Волос не резала.
В зеркала по середам не гляделась. И воду студеную точно не пила. Но жар... откудова он...
- Мне жаль, боярин.
Правду сказала. Ей действительно жаль.
- Я посижу тут, с нею... она одна у меня осталась...
Нет!
Но муж дозволял. Его Красава слышала будто бы издали, и чуяла слабо... тянулась, а не дотягивалась. И за руку схватить бы, взмолиться, чтоб не уходил, не бросал ее, но...
- Лежи, дорогая... скоро все закончится, - Беруся сидела у изголовья, и сама вытирала пот со лба Красавы. Мочила тряпицу в душистой воде.
Клала на лоб.
Убирала волосы влажные. Целовала холодными губами.
- Скоро уже... прости... такова цена... я не хотела... и не хочу... но или ты, или мы... и не во мне дело даже... и не в нем... во всех людях... в царстве... растащат ведь на куски. А там, за границей, азары... хлынут рекой лютой. Выжгут землю эту дотла... а пепел развеют.
Не понимала Красава.
Но кричала. Молила отпустить ее или дитя, которое вовнутрях затихло... только не слышали...
- Не сопротивляйся, - Беруся заглядывала в глаза. - Чем сильней ты упрямишься, тем хуже... амулет надела... он тебя не спасет...
...не спас бы, верно.
...дед пришел. Когда? Красава не знала. Открыла глаза и увидела его, хмурого, белого. Сидел у изголовья, в посох свой вцепился.
- Живая? - спросил он скрипучим голосом.
- Дедушка... - вдруг захотелось, как в детстве далеком, залезть к нему на колени, обнять, прижаться и рассказать по секрету великому обо всех обидах своих, великих и малых. Может, и не станет он жалеть, не умеет, а все одно на душе полегчает.
- Дура, - сказал он громко и сплюнул. - Чего с бабы взять... и я дурак, что увезти тебя позволил... теперь-то уж чего?
Красава расплакалась.
Она вдруг осознала, что жива... и что не рада тому, потому как внутри у нее странная пустота, будто кусок из сердца вытянули.
И догадки страшась, она положила руку на живот.
Так и есть.
Пустой.
- А где...
- Поздно я пришел. Силы уже не те... - дед отвел взгляд. - Мертвого ты родила.
Неправда!
Живое дитя было... это она, Беруся... приехала и забрала... и...
- Где... она?
- Царица-матушка? - дед криво усмехнулся. - Давече отбыть изволила... не пожелала со мной свидеться... спешила очень.
- Это... это она....
Дед вздохнул.
- Всякая волшба цену свою имеет... за одно малым платишь, за другое и цена больше... чтоб жизнь получить, жизнь отдать надобно... вот она к тебе и явилась. Вы все ж родня, как ни крути...
- Жизнь...
- Жизнь за жизнь...
Больше дед ничего не сказал.
Красава сама поняла. Жизнь за жизнь? Жизнь ее ребенка за... то, что зрело в утробе Беруси. Размен? И сама она, проклятая, - правда, Красава сомневалась, что проклятия ее причинят Берусе настоящий вред - убедила себя, что делает сие не для себя, но для всего царства.
Тварь.
Ненависть была глухой.
А сама Красава - слабой. Она не желала возвращаться. Уж лучше сон. Жар. Горела? Так и сгорела бы... вместо дитяти... почему оно? Потому как защитный амулет был у Красавы? А дитя... как же Божиня, которая милостью своей защищает сирых и слабых...
...не сгорела.
...и отойти не позволили.
Муж приходил, разговаривал ласково... утешал... убеждал, что будут и другие дети... только Красава знала - ложь. Не будет. И ему сие ведомо. Кто сказал? Дед? Беруся, когда поняла, что не дано ей обе жизни забрать? Не суть.
Главное, что лишили ее, Красаву, самого желанного...
...и ночами, оставаясь одна - Красава гнала девок прочь, не желая, чтобы видели они слезы ее - она молила Божиню.
О смерти.
Или благословении.
О мести...
И видно, слишком много было этих желаний, потому ни одно не исполнилось. И когда Красава почти уже решилась сама с жизнью расстаться - уж это-то право у нее не заберут - вновь пришел дед.
- Дурное задумала, - сказал он и положил ладонь на голову. - Ты это брось. Коль случилось, то так тому и быть...
- За что? Я ведь... я ей ничего не сделала... никогда... она... сестра... была как сестра... а она...
- Не всякое родство во благо.
- Но как же так... - эта мысль не отпускала Красаву. - За что?
Она расплакалась. Именно теперь, рядом с дедом. И тот, как в детстве, обнял ее крепко.
- Ты... ты ее отпустил...
Она знала и это.
Откуда?
Оттуда же, откуда знала, что родился мальчик, и что жил он, пусть и недолго. И что похож был не на мужа, не на Красаву, но на дядьку.
Рыженький.
С глазами голубыми, ясными...
- Отпустил, - согласился дед.
- Ты мог бы остановить ее...
- Убить. Ты хочешь, чтобы я ее убил?
- Да!
Она выкрикнула и... замолчала. Убить? Берусю... она... она тварь... она не пожалела Красаву, не пожалела и дитя нерожденное... она пришла, чтобы забрать жизнь и не сомневалась, не раскаивалась... и почему Красава должна...
- Нет, - выдохнула она, вытирая слезы. - Нет...
И дед поцеловал ее.
- Спи. Боль пройдет...
Солгал.

Глава 3. Безумие Красавы

Глава 3. Безумие Красавы 
Красава прижала палец к губам.
- Молчите... человек, в которого заглядываете, Зослава, будет знать, что вы заглянули, но вот понять доподлинно, что именно вам случилось увидеть, он не сумеет. Пока вы молчите.
Я кивнула.
Молчать.
От как есть, молчать... и молчу... стою, силюся управится с этою чужою памятью. На кой она мне? Мне собственных забот ныне хватает. Вона, бабка капризная, которая рогом уперлася, что не поедет в Барсуки. Мол, здоровье у нее слабое... и Марьяна Ивановна - бабка с нею сдружилася крепко, что мне было не по нраву - кивает.
И вправду слабое.
Не выдюжит дорогу, хоть ты самолучший возок прикупи.
Арей, с которым бы словом перемолвится, а он меня сторонится, глядит искоса. Кирей... и третий мой жених, про которого только и ведаю, что монетка у него имеется заклятая. И этою монеткою он мою жизню давече спас. И как быть?
А тут вот еще она...
Стоит боярыня, любуется цветами... ишь, поднялись крокусы... и красные, и лиловые, и белые, в глазах прям рябит. Вот в наших лесах сперва-то подснежники вылазят, а следом - ветреница, и леса тогда белым убираются, будто бы снегом теплым.
Там уж следом яблони зацветают, вишни и сливы... груши старостины, которые не белым - ружовым цветут, и так хорошо, что днями бы под ними сидел и любовался.
А она мне тут памятью поделилася.
Про заговоры.
Про царицу-матушку, которая...
Сглотнула я и отвернулась. Не хочу думать. Не бывает такого, чтоб одна баба у другой дите отняла, и с холодным сердцем, со спокойствием совершила сие... волшба темная... чего ради?
Нет, мне расповедывали и про азар, и про царствие.
И про то, как важно, чтоб наследник за царем на престол воступил, взял в руки, что венец драгоценный царский, что скипетру, что иные власти символы. И чтоб бояр приструнил, хватит им промеж собой лаяться. Чтоб людям дал воли чутка... чтоб...
...и потекут тогда по царствию Росскому молочные реки да с кесельными берегами. А в кажном дворе пряничное дерево вырастет.
Вздохнула я.
Не на себя ведь злюся, и не на боярыню, которая мне рассказала - как сумела, так и рассказала - а на тое, что не ведаю, чего с этим рассказом делать.
Царевичам расповедать?
Так они матушку свою паче родной любят. Поверят ли? Я б, скажи мне давече, что бабка моя мертвым духом одержимая, в жизнь не поверила б. И рассказчику оному в ясные оченьки плюнула б, а то б и по лбу дала, для вразумления.
И они чем лучше?
Кирей?
Нет, он тоже царицу чтит.
Ильюшка? Лойко? Этим двоим любить матушку нашую не за что...
- Не знаешь, что тебе делать? - боярыня на небо поглядела. - Ясное какое... тем летом нас с мужем во дворец призвали... принимала нас сестрица ласково, позволила на царевича взглянуть. И потребовала клятву принести кровную, что молчать стану. А нет, так и... казнить нас, конечно, не за что. Но дороги нынче не спокойны, а ну как поедем домой и беда случится? Лихих людей в царстве развелось - тьма тьмущая...
Уж не тех ли лихих, которые наставницу Люцианы Береславовны в ирий до срока спровадили?
- И я клятву дала. Ее и не нарушила, - она улыбнулась мягко, счастлив. А мне подурнело прям. Выходит, клятва клятвою, а любую обойти можно. - Вернулись мы с мужем в земли родовые его... жили... как жилось, так и жили... тихо... он школу построил для деток простого звания... мальчиков грамоте учат. Слову Божинину. И еще, если случается, что дите с даром, то сюда... магика вот, царицей даденого, к делу приставил... Варей уж в годах, а с детьми возиться полюбил... учит, как умеет... да...
На раскрытую ладонь боярыни села бабочка.
Крылышки атласные.
Золотом шитые.
Велика.
Красива. И боярыня замерла, глядя на чудо этакое.
- И забыли бы обо всем... насколько получилось забыть...
Ох, мнится мне, что дурно получилось. Иная память - та еще мука.
- ...а годков этак десять тому дед явился... пришел тайными тропами. Смурной. Худой. Слег в горячке. Я уж думала, он и вовсе отойдет... сидела подле постели. Пусть и дурной у него норов, а все родич... последний...
- Что?
- Я не сказала? - боярыня пальчиком тронуло хрупкое крыльце бабочки. И та дернулася, но не слетела с ладони. - Запамятовала, должно быть... сгинул наш поселок...
- Как?
- Умерли все... от неведомой болезни...
Расповедывала нам Марьяна Ивановна про иные болезни, от которых в поселениях ни малых, ни старых не остается, что идут да люд честной косой выкашивают.
- В один день... в один час... дед тогда у озера был... если долго смотреть в Мертвую воду, то можно увидеть душу...
- Чью?
- А чью покажет... не знаю, кого он искал. Знать, надо было, если сидел. А вернулся - в поселении все мертвые, что люди, что зверье... сказал, ни кошки, ни куры не осталося... и волшбою мертвою тянет. Он думает, что это Беруся вернулась... но зачем ей?
От чего не ведаю, того не ведаю.
Бабочка крылья развернула и поднялась, полетела неровно. Вверх и вниз. И вбок. Будто след путает... вся этая история запутаная - страсть.
- Сказал еще, что волшбу творили темную подле деревни нашей. Там места особые и силу можно пробудить такую, с которой не всякий человек совладает. И пробудили. Эта сила его позвала. Но дед упрямый. А может, Божиня оберегла... получилось уйти...
Она склонила голову и пальцы, щепотью сложенные, к сердцу приложила.
Искренне ли?
Нет, видела я все глазами Красавы, да только... только ныне слышалась мне в речах ее будто бы илжа? Иль тень от нее...
- С того времени дед вовсе странен сделался. Жить жил... муж мой добр, старику в приюте не отказал, пусть и старик этот его безбожником обзывает. Сам-то молился денно и нощно, все просил простить его и тех, кто его виною жизни лишился... верно, будь послабей, ушел бы. А вот зимой нынешнею очнулся точно. Сказал, что открыла она ворота тому, с чем ныне не управится... что только дурак может думать, будто по силам ему бурю оседлать да над весями прокатиться... и ушел... а нас в столицу пригласили. Не хотела я ехать... и ныне не хочу тут оставаться... встречаться с нею... быть может, ей вновь жизнь понадобилась?
Она говорила уже, не глядя на меня, без страха или тоски, но будто бы сама с собой. Голову на бок склонила, пальчиками коснулась тяжеленных заушниц.
- Заберет? Пускай... главное, помолиться... и в баню... а то станут девки обмывать, шептаться будут, что боярыня грязью заросла... в столицах все завистливые. Я-то легко уйду... что тут... а там сынок мой ждет. Знаю, давно ждет... притомился, должно быть... кто ему колыбельку качает? Кто песенки поет? Я хорошие знаю... мне мамка не пела, но я знаю... а дед говорит, что дурная, если поперек судьбы хочу... просто песенки... и одеяльце... вдруг да в ирии сквозит?
Она обернулась.
Уставилась на меня глазищами, в коих разума - ни на каплю. В руки вдруг вцепилась.
- Вдруг да в ирии сквозит? А у него одеяльца нету! Я говорила, что надобно его с одеяльцем... а они - что Божиня позаботится...
- Савушка! - боярин бежал по дорожке, растерявши всякую солидность. Пыхтел, полы шубы подхвативши, боярский малый посох в подмышку сунувши. Шапку - в другую. За ним и девки неслися сенные в сарафанах нарядных, зеленых. Спешили, торопилися, да не могли поперед хозяина скочить, оттого и гляделося это дюже забавно. - Савушка, вот ты где...
- Это он все, - Красава дернула меня. - Он! Он продал наше дитятко... польстился на золото царское. А теперь вот притворяется невинным. Но Божиня все видит! Божиня его накажет!
- Савушка!
Он был высок.
И некогда, должно быть, хорош собою. Ныне же раздался телом, обрюзг. И кафтан, шитый из дорогой ткани, не скрывал этое обрюзглости. Нависал над поясом золотым живот. Блестело испариной красное лицо с чертами крупными.
Из мясистого носа торчали седые волосы.
А борода боярская рыжею была.
На щеках же, скрозь красноту, конопушки виднелись.
- Савушка... - он выдохнул и шапку с головы стянул. - Зачем ты ушла? Простите, сударушка, что она вам тут... наговорила.
- Ничего, - боярыня хитро улыбнулась. - Ничего не сказала. Знаешь же, что сказать не могу. Это тайна.
Она прижала палец к губам.
- А вот показать... все ей показала... как есть показала... и теперь она знает правду!
У меня ажно похолодело все.
А вдруг да... мне сию правду и точно знать не покладено. Глянул на меня боярин, роту открыл, да и закрыл: девки аккурат подбегли. Засуетилися.
- А куда ж вы матушка сгинули... а мы так в волнение пришли... а ну как заблудилися... а если б споткнулися, ноженьку поранили... - гомонили они все разом, боярыню окружая. У меня и то перед глазьями зарябило от зелени да шитья.
Богато живут, ежель и холопки в шелка рядятся.
- Моя жена, - боярин шапкою отер пот со лба. - Говорит, сама не ведает, чего...
- Ой, матушка... солнышко-то припекает, вы перегрелися...
- Кыш пошли, кликуши, - Красава попробовала вырваться из цепких девичьих ручек, но не позволили. А меня ажно замутило.
Вспомнилися иные девицы.
И то, как верещали они, приговаривали...
...нет, не виновная я в их смерти. И бабка не виновная. Хочу так думать, да совесть не угомонится никак, все нашептывает, что, когда б не мы с бабкою, жили б девки долгую жизню. Были б счастливы? Кто знает, может и не были б, да все одно...
- Кыш!
- Красавушка, не надо... выпей вот, - боярин сдернул с пояса флягу чеканную и девкам сунул. - Дайте боярыне отвару...
- Матушка, выпейте... всего глоточку...
- А и выпью, - она остановилась и вырываться перестала. - Почему б не выпить? Я все сказала... все показала... и теперь...
Она вырвала флягу из рук растерянной девки и поднесла к губам.
- Она видела, понимаешь... она видела... и ей ты не скажешь, что я умом повредилась, что несу невесть что... клятва... знаешь, в чем радость безумия, Зослава? Мы не ведаем, чего творим... мы не властны над своим разумом, а значит, ни одна клятва... они слетают, как слетают оковы...
- Савушка, - простонал боярин. - Это у нее... после того, как сыночка нашего потеряла... вот и повредилось, все ей мерещится глупое...
- Мерещится, - Красава сделала глоток. - Никак иначе... а знаете, что обидно? Я потеряла. А он... у него наследник недавно родился... а ведь клялся, что изменять не станет... и она клялась, что мы с нею вдвоем... сестры... до скончания времен сестры. И они тоже безумны, если клятвы их ничего не значат. Как вы думаете?
Ее взгляд вдруг потускнел.
И пальцы разжались, но ловкая девка не позволила фляге упасть. Другая и боярыню подхватила.
- Вы уж извините, - боярин шапку кое-как напялил, лысину прикрывая. - Не думал, что она этакое учинит... хворая она... вроде и здоровая, а как распереживается, то и несет невесть что.
И глянул так, искоса, мол, верю ли...
А я чего? Кивнула. Мол, так и есть.
Хворая
А хворым многое простительно, даже клевета на царицу-матушку.

Глава 4. Про царицу-матушку и ея милости, от коих не откажешься

Глава 4. Про царицу-матушку и ея милости, от коих не откажешься 
Арею только и дали время, что помыться.
А может, мылся он слишком долго. Сначала все глядел на купальню, не способный заставить себя переступить порог. Вид воды вызывал тошноту.
Отторжение.
А ну как коснется она кожи, та зашипит, и пламя погаснет.
Это не он - оно, упрятанное под сердцем заветным угольком силы - беспокоилось. И Арею стоило немалого труда беспокойствие унять.
Он сделал шаг.
И другой.
Вдохнул влажный тяжелый воздух. И осознал, насколько грязен. Зарос. Одичал. Одежда и та к телу прилипла. Вон, Хозяин, показавшись, кривится...
- Я ж не сам, - сказал Арей и рубаху стянул.
Ее проще выкинуть, чем отстирать, да только не в его положении одеждою кидаться. Гордость гордостью, а все ж он, Арей, как есть нищий.
- Сюда клади, охламонище, - велел Хозяин, пальчиком на лавку указывая. - Пришлю кого из молодших... а то ж и вовсе закоростишься...
Спину, что характерно, потереть не предложил.
В купальнях по предрассветному часу было тихо. И благостно.
Горячая вода.
Местное мыло, пусть и не духмяное, темное, но едкое. И грязь, казалось, слоями сползала с кожи. И сама эта кожа делалась тоньше.
Мягче.
Боярская, чтоб ее...
...вода, поначалу злая - чуяла стихию иную, враждебную - норовила обжечь, но после смирилась, успокоилась. Она стекала по шее, по плечам, унося усталость.
Арей и не понял, насколько устал.
...громко, упреждающе хлопнула дверь.
И в купальню заглянул мрачный Еська.
- Живой? А и хорошо... до холеры... матушка тебя видеть желает... немедля, - он говорил и глядел под ноги, и вряд ли от излишнее стыдливости. А после вскинулся, тряхнул головой. - Матушка... ты слушай ее... она хорошая... когда ей что-то надо, она очень хорошая. Только не спеши соглашаться.
И усмехнулся так, кривовато.
- Это как на рынке... на первую цену товар не берут.
Арей кивнул: мол, понял.
Испугался?
Нет. Отнюдь. Устал он бояться.
Преисполнился надежд? Скорее уж опасений. Дела царские его не касались, а раз уж коснулись, то с этакого прикосновения и без шкуры свежестиранной остаться недосуг.
- Я тебе там одежки принес... ты вроде с Евстей одного сложения, авось и подойдет.
- У меня своя имеется.
Про одежду говорить безопасней, нежели про царицу и планы ее, про которые Еська, если и не знает, то всяко догадывается.
- Имеется, - согласился Еська и палец в ухо засунул, поскреб. - Только нечего матушку ее видом смущать... небось, царица, а не просто так... и не кривись. Чистое все.
Шелковая рубаха.
Кафтан черный из бархату.
Благо, ни каменьев, ни золота. Простая одежа, если б не ткань - мягкая да текучая, к телу льнущая - вовсе б обыкновенной была.
А сапоги Арей свои надел.
Пусть помятые, истоптанные изрядно, зато по ноге.
Еська за одеванием наблюдал молча. Только пояс протянув, заметил:
- Думаю, голова у тебя есть, потому и сообразишь, что в ее присутствии лучше помалкивать. И не колдовать. Она этого очень не любит...
...ждали.
...родич дорогой хмур, что туча грозовая. Набычился, но ни слова не сказал. Только окинул с ног до головы цепким взглядом.
...повели.
...тропа сама собой раскрылась в каменной толще, и только слышно было, как где-то далеко, а может, и близко, ворчит Хозяин, приговаривает, что, мол, утратили люди совесть всяческую, ежель приличную нечисть по-за всяких глупостев от дел отрывают...
Узкая тропа.
Как боком протиснуться.
Прямая, что тетива.
Идешь, а будто бы стоишь. Вязнешь в каменной громаде стен. Неуютно.
Опасливо.
А ну как здесь Арей и останется? Случалось в истории и такому... кажется, с Войгардом Трусливым, который, вместо того, чтобы врагам отпор дать, велел поджечь город и сам попытался скрыться. Да то ли магик при нем был подкуплен, то ли неумел, а может, и нежить подшутить велела, но остался он в камне... в летописях сказано было, что его три дня и три ночи выбивали...
...зачем?
Дела давно минувших дней. И не о них думать следует, но о царице.
Кто донес, что Арей...
...родственничек. Больше некому.
...или тот доброхот, который грамотку оставил?
...или еще кто?
Когда это он успел ввязаться в придворные игрища? Или... правом крови?
Под ногу подвернулся коварный камень, и упасть бы, да не позволили, подхватили под локоток в притворное заботе.
- Ты, родственничек, - шепот Киреев прозвучал презловеще. - Не спотыкайся, а то еще помрешь тут, что тогда? Матушка огорчится...
- Зачем меня...
- Сама расскажет. И ты, будь добр, выслушай... я понимаю, что с огнем сладить тяжело. И кротостью норова ты в прежние времена на отличался, а все одно, когда чего-нибудь сказать захочется, дай себе труд подумать минуточку, надо ли сие говорить...
Какое доброе напутствие. И забота такая, что прослезиться впору.
А тропа закончилась.
Вывела к пустырю.
Серый. Тоскливый, что погост при Чумной слободке. Только не хватает, что крестов упреждающих с белыми полотнищами. А так... трава реденькая из земли поднимается. Деревца кривые торчат, то ли растут, то ли для пущей зловещности поставлены. Листочков на них скудненько.
Небо и то посмурнело.
- Живописненько, - Арей озирался.
Высилась неподалеку каменная ограда. Значит, место сие рядом с Акадэмией находится... странно, Арею мнилось, что он все окрестности изучить успел. А вот такой живописный пустырек и пропустил.
Огорчительно.
- И куда дальше?
- А туда... - Кирей указал на кривобокий дубок, который поднимался над холмом. Как холмом... холмиком...
...склепом.
Старым склепом, который успел опуститься в болотистую жирную землю. А может, она приподнялась, обняла его влажноватым покрывалом мхов, расцветила желтым лишайником, пытаясь хоть как-то украсить камни.
Глыбины сложены были плотно.
Тесно одна к другой.
Над ними воздух дрожал, будто от жара.
- Здравствуй, Арей, - царица сидела на скамеечке у приоткрытых ворот. Проржавелые, они гляделись до того хрупкими, что тронь - и рассыплются.
Ложь.
Арей это почуял.
И магию, окружавшую это место плотным коконом. Магия эта была незнакома ему, густая, она потянулась к Арею, оплела, обволокла паутиной.
Первым порывом было смахнуть эту паутину.
Избавиться.
Но Арей сдержался.
- Хорошо, - царица позволила себе улыбку. - Ты с собой совладать. Не стоит бояться. Охранитель лишь убедится, что ты не желаешь мне зла.
- А я не желаю?
Огонь брал свое.
И Арей запоздало прикусил язык. Все же дерзко вышло. Не говорят так с царицами.
- Не желаешь, - она разглядывала его. Внимательна. И... чего увидеть желает? Арей стоял. Он поклонился, как умел, и спину разогнул, ибо не боярин, чтобы взыскивать милостей показной покорностью. - Зачем тебе желать зла слабой женщине?
Магия отползла.
Она свернулась у ног царицы, обретя обличье дворового пса. Не холеного волкодава, которые ноне на каждом втором подворье держат, и не борзой, собаки благородной, и не махонькой пустолайки, из тех, что боярынь забавляют.
Нет, пес был сер и уродлив.
Кривоглаз.
С шерстью свалявшейся, сквозь которую просвечивали рубцы.
Он скалился, наблюдая за Ареем единственным блеклым глазом своим, и оттого Арею делалось жутко. Было в этой твари нечто, роднящее ее с подгорной тварью.
- Незачем, - произнес Арей, явственно представивши, что вот-вот сейчас сам ляжет к ногам царицыным, если не верным псом, то телом бездыханным. Найдется ли на пустыре яма какая, годная, чтоб тело его прикопали?
- Вот и я думаю, что совершенно незачем... нам с тобой делить нечего, - тонкая ручка легла на хребтину твари, скользнули пальчики по косматое шерсти. - А помочь друг другу мы способны, да... ты уже знаешь, что твоя мачеха отошла в мир иной?
- Сказывали.
- А что отошла она... не сама?
- Нет. Но мне... подумалось.
- Это хорошо. Мне нравится, когда люди думать умеют.
Царица рученьку приподняла, и липкая магия потянулась за ней, не желая расставаться. Серые нити. Грязные. Неужто сама она того не замечает.
Привыкла?
- Ксению Никитичну при дворе жаловали... мой супруг не раз говаривал, что редкостного ума женщина... но и его, видать, не хватило, чтоб с запретной волшбой не связываться.
Арей молчал.
Если его и позвали для разговору, то скажут, когда настанет его черед говорить. А пока ему дозволено стоять, разглядывать царицу...
...дивится.
Сколько ей лет? Уж не молода.
Для человека.
А она чародейка... об этом Арей никогда не слыхивал. Да и странно сие было.
Царица и чародейка... кто допустил?
Как?
Неужели и вправду приворожила? И если так, то...
...то не Ареева ума сие дело. Ему ль больше других надобно?
- ...верно, очень уж она на мужа обижена была... вот и спровадила в мир иной, да упокоится собственная мятежная душа ее, - царица склонила голову.
...красива.
...зыбкая хрупкая красота, что рассвет над болотом. Туман. Дрожащий лист осины, что все никак не найдет в себе сил расстаться с материнской веткой. Первая изморозь на толстом стекле.
...гибель.
Откудова это? Огонь притих, свился в тугое кольцо, готовый выплеснуться и сжечь все, что вокруг есть. Пустырь? Не будет пустыря.
Земля?
И ее не станет... и твари желтоглазой, что во все клыки ухмыляется.
- ...в доме нашли и отраву... и кое-что иное... слышал про мертвый пепел?
Арей кивнул.
...еще одна заклятая забава. Кости невинно убиенной девы, которые на особом огне жгут, да медленно, да с заклятьями, которые душу, коль еще не отлетела она, к костям привязывает.
Мучит.
Горечью наполняет.
...запретное знание, вымаранное. Откуда?
И зачем?
Мертвый пепел на многое годен, да только в этом многом - ничего доброго. Не поднимет он на ноги умирающего, разве что суть саму извративши, вылепивши из человека умертвие. Не исцелит. Не одарит красотой, здоровьем...
Холоден мертвый пепел.
Жаден.
Коснись, и теплом человеческим разбуженный, тепло это станет тянуть, желая сам согреться, да не выйдет...
- Слышал. Как интересно. И откуда, позволь узнать?
Арей хотел было солгать, но язык прилип к небу, а голова налилась свинцовою тяжестью. Стоит. Держится на ногах он. Но как стоит? Как держится? Не иначе - чудом.
- Говори, - велела царица.
И псина у ног ее зарычала глухо.
Арей мотнул головой и зубы стиснул.
Навалилось.
Дурное. Клятое. Землей тяжелой, могилой каменной. Ни вдохнуть, ни выдохнуть... и чего упрямится? Запретное знание? Само - еще нет... в той книге сказывалось о заклятьях изведенных, коии в прежние времена частенько встречались, но после были внесены в особый список.
Как и те, кто баловался ими.
А что с ними стало?
В книге стыдливо упоминалась воля царская...
- Не упрямься, - попросила царица-матушка, губы облизав.
А личико белое, губы же красные, что соком измазанные. И глаза блестят жадно, как...
- Книга... в библиотеке, - Арей вытер кровь, что из носу потоком хлынула. - Наткнулся как-то... «Медные колокола или повествование о временах темных»
- В библиотеке, значит... в иных библиотеках много интересного сыскать можно. А название красивое... как думаешь, если попрошу, перепишут?
- Д-думаю, перепишут.
Кровь на черном не видна. И Еська, который рядом держися, взгляд отвел. Не видит? Или не желает видеть? Собаки. Магии этой... силы... она, хоть царица, но разве в праве примучивать человека, который ни в чем-то не виновен?
...а ведь в мужское платье одета.
Сразу Арей этого не заметил, а теперь вот... как есть... и не азарские широкие шальвары, которые и не сразу угадаешь, что шальвары, а не юбки хитрого крою, но самые обыкновенные. В узкую полоску. И кафтанчик бурый, суконный.
На царице?
- Извини, боярин, - она смотрела с усмешкой, и подумалось, что в самые мысли глянула, а если и нет, то глянет еще. Что увидит? - Интересно мне стало. Такая ненависть лютая, которая человека руки в запретное волшбе замарать толкает, не каждый день встречается. К счастью...
- Думаете... на меня она готовила?
- А на кого ж еще? - царица подняла руку, отряхнула, избавляясь от серых нитей. - Мне-то, конечно, шепчут, будто бы вознамерилась Ксения Микитична сыновьям моим навредить... дескать, у сыночка ее тоже кровь для наследования годная, да только в это не верится...
- Почему?
- Чутье... уж прости, но ему я верю больше, нежель дознавателям. Не было в ней честолюбия. Да и любила она сына... очень любила... но любовь эта глаза ей не застила. Понимала, что нет в нем того стержня, который и царство удержит, и самому удержаться позволит. А потому... получи Игнат корону, сломался б под тяжестью ее... нет, другого ей желалось. А ты мешал. И ныне понятно стало, чем. Свиток не выкинул?
- Нет.
- Замечательно. Отдашь моему человеку. Но в терем явиться тебе надо будет...
- Зачем?
Пес глухо зарычал: не стоит открывать рот, когда с тобой царица-матушка беседу вести изволит. Слушай с почтением, и довольно с тебя.
- Затем, что сие весьма огорчительно будет, если столь древний и достойный род оборвется. Их уже немало таких... глядишь, и вовсе оскудеет земля росская. Мы этого не можем допустить.
Ложь.
И серое марево колыхается, не угрожая еще, скорее интересуясь: и вправду ль ты, боярин, осмелел настолько, чтоб обвинить царицу во лжи? Она снизошла до беседы с тобой. Она добра к тебе.
А ты...
Арей глядел под ноги.
На сапоги свои истоптанные, перевязанные веревкою. На серую землю, будто пылью припорошенную. На темную траву, которая была не то жива, не то мертва...
- Мы с супругом моим, да продлит Божиня дни его, хорошо знали твоего батюшку. И ведомо нам было желание его признать старшего сына, пусть бы сие и вызвало немалый гнев Сухомлинских. Они ныне ратуют, чтоб земли им отписаны были, раз уж Ксения Микитична умерла, и сын ее сгинул... печальная история.
Сказано это было без тени печали.
- Мы же полагаем, что Сухомлинские и без того богаты. И что богатство им не впрок идет. Загордились. Зашептались, что, дескать, царь земле Росской вовсе не надобен, что доволи будет Думы, которая бы и законы принимала, и смотрела б, как они исполняются.
Царя не надобно?
Это... это у Арея в голове не укладывалось.
Как без царя?
Нет, он читал... многое читал... и про города древние, в которых правил то совет мудрейщих, то дума богатейших... но чтобы царство Росское и без царя? Это как... да как щи без сметаны. Вроде бы и возможно. В теории.
А на практике будет не то...
- Вижу, ты удивлен, - царица рученькой махнула. - Присядь. Будь добр.
Арей огляделся.
Куда?
Разве что на камень голый, выползший из травяного ковра. Гладенький да ровный, глядится он макушкою великана, под землю ушедшего. И присаживаться на такой не очень-то охота.
Но царицам не отказывают.
Во всяком случае в мелочах.
И Арей присел.
Камень был холодным, а еще - чарованным, как и все это место. Интересно, существует ли оно, вот такое, в нынешнем своем обличье? Прячется где-нибудь подле Акадэмии, укрытое полотнищами отворотных заклятий. Запертое древними чарами.
Охраняет...
Кого?
Или что? Вот эту гробницу, от которой веяло древнею жутью? И того, кто в ней схоронен? Мертв ли он? Иль живым заперт?
- Не самим им эта мысль в голову пришла... но показалась удачной. Весьма удачной... и не только им... многие спят и видят, как бы сесть на трон золотой. Или отпрысков своих усадить. Но это те, в чьих жилах хоть капля нужной крови имеется. Сколько их? Десяток семей? Два? Не так уж и много, если подумать. А вот прочих, которым тоже власти охота, великое множество... сотня первая семейств богатых, знатных... при каждом - своя дружина... по отдельности если - плюнуть и растереть. Одного магика довольно, а вот если сговорятся... пока царь один, то и трон один, и тот, кто в него сядет, тоже один, им сговорится сложно...
Она рассказывала это, лаская тварь, в которой все меньше оставалось песьего. Облазила шкура клочьями, а сквозь нее проглядывала иная, но тоже уродливая.
Пес?
Нет.
И не волк. И зверь неведомый, длиннолапый, с короткою шеей, с уродливою безглазой головой. С пастью, в которой клыки двумя рядами...
- А вот если дойдет и до прочих сия идея... - царица замолчала, и зверь прихватил тонкие пальцы ее, сжал осторожно, не то утешая, не то ласки требуя. - Понимаешь, что будет?
Арей кивнул.
Трон один. А в думе мест всем хватит. Разорвут власть, что одеяло, на клочки, и каждый своим тешится станет. Хорошо ли это?
Для кого?
Не будет царя.
И клятва, которую магики приносят, силу утратит. Свободны станут. И что за этой свободой? Одни в семьи вернутся, чтобы служить роду. Другие будут искать того, кто заплатит больше. Третьи свое воевать начнут. Если силы вдоволь, то отчего б не использовать ее себе во благо? Захватить одну деревушку, другую... четвертые полягут, пытаясь остановить сие бесчинство.
- Мои люди доводят, что разговоры сии крамольные - что пожар лесной, едва ль не в каждом доме ведутся... пока лишь разговоры. Боязно им, - царица сжала руку, и тварь поднялась.
Кривонога.
Уродлива.
Стоит. Покачивается на невидимом ветру. Того и гляди вовсе сдует.
- Беда этой... вольницы, - слово царица-матушка произнесла с явною насмешкой, - в том, что им сложно сосредоточиться на одном. Двум проще договорится меж собой, чем пятерым. Не говоря уже о десятерых или сотне... а уж если отвлечь их от грызни...
- Мною?
- Тобой, - ее щечки зарозовелись. - Не только Сухомлинские на земли Ксении Микитичны зуб точат. Есть еще Нарвышины, которым твой батюшка родней приходится. И Зельские... в том роду твоя тетка живет, хоть бездетная, а все родня...
...и все-то из первой сотни, если не по родовитости - царской кровью ни один не отмечен, это Арей помнил, то по богатству.
Знатны.
Жадны.
И за лишнюю медяшку готовы если не на все, то на многое. А земли отцовы - это не медяшка, это кость, которую каждый уже своей считает. И если промеж собой они еще договорятся. Быть может, договорятся... полаются изрядно, подергают один другого за бороды, попроклинают от души, но после, убедившись, что противник силен и не отступится, разделят прибывшее богатство...
Но Арей...
...незаконный сын.
...признанный наследником в обход иной родни.
...раб беглый.
...ныне боярин, равный, стало быть. Этакой пощечины бояре не простят.
- Они же вас...
- Не меня. Кто я такова? - царица легонько толкнула тварь, и та рассыпалась прошлогоднею сухой листвой. Ветер дыхнул, и листва разлетелась, чтобы вновь собраться, закружиться вихрем. Арей слышал, как шепчутся они.
И древняя сила в склепе пробуждается.
Почти.
- Это мой супруг, милостью Божини овеянный, исполняет волю покойного ныне боярина, верного слуги своего. И неужели каждый из тех, кто ныне, живота не жалея, служит государю, не достоин, чтобы воля его последняя была исполнена в точности?
Она смеялась.
Не улыбаясь. С мертвыми глазами. А все одно смеялась. Над ними, боярами, которые ее ненавидели. Над женами боярскими, что захлебывались ядом зависти. Над Ареем с его смешными потугами выйти из игры.
Никому сие не дозволено, ни царю, ни холопу.
- Отчего же воля эта... - злость поднялась со дна души, мутью, гневом огненным, с которым не совладать. - Только сейчас известна стала?
- Оттого, что боярыня в ненависти своей, прятала заветную грамоту...
- И не спалила?
- Верно, настолько совести не утратил, - теперь губы царицыны алые дрогнули, сложились в подобии улыбки. - Или боялась, что Божиня этакого не простит...
...мертвый пепел простит, а грамоту сожженную - нет?
- Думаете, вцепятся в меня и про вас забудут?
- Не наглей, - легкое движение пальцев, и сила накрыла Арея, сырая, что земля, тяжелая. Того и гляди, погребет. - Но нет, не думаю... таких, как ты, сотня нужна, чтобы про меня забыли, да и то... но птичка по зернышку клюет. А одна кость, своре собак брошенная, эту свору надолго занять способна. Так что постарайся, боярин... сделай так, чтобы тебя ненавидели...
Вряд ли сие будет сложно.
- А заодно уж... - царица пальцами щелкнула, и сила откатилась. Недалече. Арей чувствовал ее спиною, этакую башню гранитную, сложенную из стылого камня. Поведет царица бровью, и обрушится башня, погребет его с головой. - Заодно уж невесту тебе приглядеть надобно...
- У меня есть.
- У тебя будет, - холодно поправила царица. - Возможно. В далекой перспективе. Если все выйдет так, как моим сыновьям хочется. Но пока, если я не ошибаюсь, девушка значится невестой Кирея... я ведь не ошибаюсь?
Кирей, который до того молча держался в отдалении, сказал:
- Нет.
- Вот... а двоемужие у нас как-то не принято...
Вновь усмешка.
С ледком.
С холодком в глазах, в которые глядется - наглость, и Арей за нее наказан будет. Шатается башня за спиной, шелестят каменья, осыпаясь. Скажи хоть слово...
- А наследнику великого рода негоже без невесты ходить. Мало ли, что случится? Мы не можем допустить, чтобы сей род угас... а потом... пожалуй, я знаю, что делать... Кирей, мальчик мой, ты-то против не будешь? Ильюшка, пожалуй, обидится способен, а с другой стороны... вы ведь друг с другом хорошо познакомиться успели. Ты ему жизнь спас... а это благодарности стоит, верно?
Нехорошо стало.
- Потому считай сие знаком особой милости. Нам с супругом горько осознавать, что воля нашего верного слуги столь долго не исполнялась. И во искупление, во знак особое милости, мы отдаем тебе, боярин, в жены Любляну Батош-Жиневскую...
Арей рот открыл.
Сказал бы, да... тычек в ребра образумил.
- ...и о том, не далее как третьего дня, объявят во всех храмах. Будут звенеть колокола в вашу славу... рад ли ты, боярин?
- Безмерно, - только и сумел выдавить Арей.
...обратно шли тропой обыкновенной. Как обыкновенной... узкая, серая, вновь же, что не по земле ступаешь - по пыли, которая к сапогам липнет. И такая, паскудина, тягучая, что и ногу отрывать от этое дорожки - что из болота тянуть.
Вздыхает земля.
И небо давит.
Мошкой себя чувствуешь, не человеком.
...тропа вывела к стене Акадэмии.
И красного камня сложенная, та показалась столь родной, что Арей едва не расплакался от счастья. Вот же... древняя магия, чтоб ее.
Он заставил себя выровнять дыхание.
И сердце успокоить.
Осадить пламя, которое рвануло, готовое взвиться стеной, выжигая следы чужого прикосновения.
- Ты...
- Хочешь, напьемся? - меланхолично предложил Кирей.
- Ты знал?
- Догадывался, - он поморщился. - Не спеши биться головой о стену, племянничек... помолвка - это еще не свадьба, хотя...
Он замолчал и, вздохнув, повторил.
- Все ж давай напьемся. Я тут кабак один знаю... хорошее местечко...
- Ты ж говорил, что нельзя мне...
- Иногда можно. И нужно.
Арей только и смог, что кивнуть.
...дымно. Чадно. Низкий потолок из засаленных балок. Грязная солома на полу. Тесно. Людей, что сельдей в бочонке. И мнутся, трутся, задевают друг дружку локтями.
Разные.
Вот купец в уголке чарку за чаркой опрокидывает, занюхивая мутный самогон соленым огурчиком. А слезы, что на глазах высыпают, смахивает клочковатою седой бородой.
Что за горе с ним приключилось?
А парочка молодцев в темном углу затаились, только глазища зыркают. Рожи самые что ни на есть висельные. Прибрали бутыль мутного первача да пару яиц крутых на закуску.
- ...ты не подумай, ничего личного, дело даже не в тебе, - Кирей тут, что рыба в воде. И никого-то не смущает нездешний вид его, одежда богатая. Кошель кинул корчмарю, тот и рад стараться. Тот и старается. За стол вон почти чистый усадил, крепкий, дубовый. Такой от пола оторвать постараться надо бы. Да и вовсе в корчме этой мебель тяжеленная.
Не для мордобою.
- ...ты просто так, к слову пришелся... к делу, точнее. Удобный кандидат. До того удобный, что просто как нарочно создан... пей.
Арей поднял стакан.
Грязное стекло. Оплавленное. И щербленое по краю. Пить из такой посуды - дурная примета, да и вовсе сама вся задумка эта... напьется и полыхнет.
Ни корчмы.
Ни Арея.
Один дядюшка, чтоб его демоны запределья побрали, жив-живехонек останется. Такого, небось, огнем не возьмешь.
- За тебя, племянничек! - он сивуху опрокинул в глотку.
И не вздрогнул даже.
Рукавом занюхал и приказал:
- Пей.
Арей и выпил. Пошла... а что вода ключевая, правда, крепости такой, что перед царем-батюшкой, чья физия на творящееся в корчме взирала с брезгливостью немалою, не стыдно. Выпил и вздрогнул.
Ляснул стаканом по столу.
- Наливай.
- До седых коней пьем? - уточнил Кирей, наполняя стакан доверху.
- До них самых... значит, я не при чем?
- Не при чем.
- А ты?
- И я не при чем...
- А кто при чем?
- Чтоб я знал, - между первой и второй медлить дядюшка не стал. - Тошно мне, племянничек... и с каждым годом все муторней. А ты... не ты... она... хорошая девка. Приглядись. Царских кровей. Этакими невестами не кидаются...
- У меня есть.
- У тебя есть. У меня есть... благодать... эй ты, - Кирей схватил за рукав мужичонку виду прехитрого. Лицом кругл. Бороденка редка, рыжа, а глазья так и посверкивают лисьею хитрецой.
Тепло побежало по жилам.
А ведь зря Арей никогда-то не напивался. Сперва не по годам сие было, потом - не по возможностям. Вторая пошла лучше первой.
- Вот скажи, - Кирей вытащил свой кошель из руки мужичонки. - У тебя невеста есть.
- Есть, господине, - заблеял тот, на колени плюхаючи. - И невеста есть, и жена, и детишек семеро... не сиротите...
- Пшел.
Кирей не стал размениваться на стражу. Пнул рыжего да кошель на стол бросил.
- Видишь, какой богатый. И невеста у него. И жена... и детишек семеро... а ты чем хуже? Была одна - станет две, больше - не меньше. На нее многие зарятся. Девка-то в те годы вошла, когда уж в храм свести можно. И значит, сведут. Свяжут словом перед Божиней и так, чтоб это слово по чужой охоте не развязано было. Дите сделают. И на трон впихнут, хоть ей трон не надобен...
- А я при чем?
- А при том, Арей, что ты, конечно, матушкиными стараниями в Думу ныне вхожий будешь, да чужой... пей, племянничек.
- За тебя, дядюшка.
- Тогда до дна...
- А беды не выйдет?
- Не выйдет, - Кирей сам наполнил стаканы, и хлеба корочку протянул, высохшую, что кость старая. Арей и взял. Сунул в рот, пососал. Вкусно... после самогону-то. - Теперь уже не выйдет... да и я пригляжу.
- А сам-то...
- У меня опыт! - он воздел палец к потолку. - Если жениха нет, то, считай, свободна... бери, у кого силенок хватит... многие позарятся. Жалко девку.
- Если жалко, сам бы и женился.
Кирей мотнул головой, и как-то пьяновато вышло.
- Мне нельзя, - он ударил себя в грудь кулаком. - Я бы, может, и не против, а все одно мне нельзя... вот кто я? Азарин... но не просто так азарин, пришлый... нет... мой отец, да продлятся его годы молитвами подданных, на белой кошме сидит... а потому мне младшую сватают... Жучень думает, что так породнится... Лойко за старшую. Мне младшую. Все счастливы.
Арей подпер щеку кулаком.
Боярин.
Боярином он себя не чувствовал. А чувствовал разнесчастнейшим человеком, которому от милостей царских перепало...
- Так и вправду...
- Нельзя. Не понимаешь? Нет, не понимаешь. Тугой ты, племянничек, - Кирей руку протянул и по лбу постучал. Не больно, но обидно получилось. И звук-то вышел густой, гулкий, что от колокола медного. - Если Жученя на девке этой женить, он у нас в первые ряды выбьется, к самому, почитай, престолу... а что, кровушки благословенной в нем есть, в детях же и поболе будет... нет... и прочие все, кого ни помани, сплошь дерьмо... только о власти и думать станут. Воду мутить. Смуту крутить... то ли дело ты... даже если захочешь на трон влезть, кто ж тебе позволит? Поверь, можно было б двоих отдать, она б и двоих тебе всучила... а так - одна. Все полегче.
От легкости этакой голова шла кругом.
- А... Зослава?
- А что Зослава? Она-то, конечно, девка хорошая... эх, - Кирей прикрыл глаза и языком цокнул, отчего возникло почти непреодолимое желание дать дорогому родичу в рыло. Со всем родственным уважением. - Но подумай... ровня она тебе? Прежнему-то сошла бы, а новому? Цареву стольнику...
- Я не...
- Пока не... погодь седмицу-другую... пожалуют... и шубой, и плеткой... и вообще хлебнешь ты, племянничек, милостей полною ложкой. Твое здоровье!
Арей молча поднял стакан.
Не захлебнуться бы.

Глава 5. Сватовство и Зослава

Глава 5. Сватовство и Зослава 
Звонки-звоночки.
Бубенчики.
На дуге да на сбруе... поют голосами медными да так, что за версту услышишь.
...едут, едут к дому сваты.
Да на косматом коньке. На дровнях, на которые стожок сена свежего да кинули, а поверху - покрывало узорчатое, самотканное.
Вожжи держит мужик справный, в одеже, на изнанку одетой, чтоб, значит, не случилось глазу дурному испортить важное дело. А за его спиною - сваха. Баба языкастая и глазастая, первая сплетница на селе. И почетное звание, и стыдное.
Оденет она рубаху нижнюю из небеленного сукна, а поверх - летник из тех, что поплоше. Волосы прикроет платком, пусть и не зовут во свахи вдовых да безмужних иль бездетных, нет, удачлива она должна быть, многочадна и богата домом... а все одно принято, чтоб поплоше.
Разве что не утерпит, разукрасит руки белые кольцами.
И на шею ожерелье какое взденет, для красоты.
Бубенцы-бубенчики...
...колокола храмовые, медные.
К дровням навяжут пук березовых голых веток, чтоб след мели-заметали, сокрыли тот, который дурное семя к верному дому выведет. И веник этот сама сваха перебирать станет, проверять, не сунул ли кто, из зависти иль обиды, в березовые тонкие ветки желтую - омелы.
Сватанье легко спортить.
Встретится на пути лошаденки лисица рыжая.
Иль ворона спустится, чтоб глянуть на этакое диво, иль еще какая напасть приключится, и все, поворачивают дровенки взад. Много примет, и все-то мне не ведомы...
...может, если б по правилам мы сделали, оно б иначе вышло.
...если б лошаденку и мужика справного... а в свахи тетку Алевтину кликнуть. Она-то не сплетница, но языкаста и глазаста, и домом богата, и многочадна. Как есть лучшее кандидатуры не сыскать. Она б и повелела дровенки везти по Лужьей дороге на Выселки, а оттудова, верно, повернула к речушке и по берегу, по тропе, что на весну зарастала... а с тропы - вновь на село нашее.
И стучала б, гремела б половником по медному тазу.
Кыш, кыш, сила нечистая.
Все знают, что боится волшба медного голосу.
И рухнут наветы. Разлетятся проклены... и вороны, чего уж тут, ворону встретить - самая дурная из всех примет. Сказывали, что, коль ворона с женихом сватается, то и подарок принесет. А какой? А что в вороньем гнезде? Разорение одно.
Пустота.
Беды да горести.
И будет новый дом беден, иль бездетен, иль муж повадится жену бить, иль жена загуляет... иль еще какая напасть приключится.
Бубенцы-бубенчики... и лошадка с лентами в гриве. Я ж ее с малых лет видела, такую, какая должна... лента белая, лента алая. И синим узором сбруя простегана. И чтоб ноги конские тоже обвязаны. Когда к Вязковой девке коневод один с Вышнего Тыну сватался, то так сделал. Красиво вышло.
И наши все обзавидовались.
...увез. Как она там? Матерь говорит, что счастливая... но все так говорят. А на деле что? Не ведаю. Только хотела, малолетняя, чтоб и ко мне так... красиво...
...а получилось иначе.
...одно сватовство за углом Акадэмии. Другое - и не сватовство вовсе, так, сговор на пустом месте. Третье и вовсе... монетка вон со мною, и хочу оставить, а не выходит. Одного разу кинула в комнате, а потом руку в кошель сунула и обомлела - туточки она.
Заговоренная, стало быть.
...смешно до слез. Ехала я в Акадэмию за женихом, вот и сыскала ажно троих. И куда теперь от них деваться?
...двоих уже.
...добрая весть на ногах бежит, дурную - крылья несут. Вот и принесли, закружили на языках сплетнями. И донесли.
Могли б погодить чутка.
- Плакать будешь? - деловито осведомился Еська.
- Нет.
Но носом шмыгнула. Для порядку. Подумалось как-то так... что может, и к лучшему оно... я ведь обещалася... и слово свое исполню... и если так, то Арей... может, и у него иного варианту не было?
Только все одно обидно.
Не сказал сам.
А ведь мог бы.
Мог?
- Ну смотри, а то у меня вот, платочек припасен, - Еська вытащил из рукава платочек, коим в студеную ночь и укрыться можно было б. - И вообще... сговор - это еще не свадьба...
Я кивнула.
Не свадьба.
И хорошо бы... я ведь тоже сговорена... а хоть бы один, чтоб по правилам сделал... тогда, глядишь, до свадьбы дошло бы...
- Ты голову-то выше держи, - Еська в рученьку вцепился, сам в бок подпихнул. - А то ж девки нашие вон все глаза проглядели... не дай, чтоб зазря. Пойдем, прогуляемся... соловьев послушаем.
- Не время для соловьев.
А целительницы наши и вправду на меня пялилися, разом забывши про этикеты. Сбилися птичьею гомонливой стаей, перекликваются...
...прислушайся и услышишь.
- ...а чего она хотела? Возомнила себе...
- ...повезло...
- ...кому повезло? - этот голос знакомый, как и девка, высока, белява и с синею лентой в косе. Ее я в Березовую ночь видела. - Да он мачеху извел. И брата не пожалел. А теперь и титул, и земли... казнить за такое надо, а не награждать...
И плечиком повела, мол, все именно так и было. Примолкла стая птичья, да вновь зашепталась, уже обсуждая, мог Арей убить иль не мог.
Дурные.
И больно, и горько, а плакать не стану. Пойду соловьев слушать, все для души пользительней, нежели чужие разговоры...
...пред сватами ворота запирают. Трижды ударяют в них посохом дубовым, ошкуренным. И на первый раз надобно спросить, кого это дороженька привела.
Ответят, что люди случайные, подорожные, в поле заплутали...
Лжа.
...и не открывать ворота.
На другой раз скажут, будто бы купцы на ярмароку ехали, да вновь же, с пути-дороженьки сбилися. И внове лжою сие будет. А потому запертыми останутся ворота.
Когда ж третий раз спросит хозяин, скажут, что слыхали, будто бы в доме том невеста подросла, и умница, и красавица, каких свет не видывал. Вот глянуть бы на нее хоть глазочком...
...от тогда-то ворота откроются. И войдет лошадка во двор, и не приведи Божиня, переступит ей дорогу кошка черная иль курица пестрая. В обычае-то и кошек, и курей запирают справные хозяйки, чтоб не вышло сватовству разбиться, но бывали случае, когда соседские неким чудным манером на двор проникали, не иначей волею Божининой, которая знак давала, что не будет в браке ладу.
Еська идет, локоток отставивши.
Говорит чего-то... а я не слухаю, я все думаю... у нас-то куры всякие имеются, и черные, и рудые, и белые... а вот пестрая - одна только. Ее б отловить загодя... и кошку запереть.
Сватов бабка б встретила не хлебом и солью, но лозиною.
Куда девку глядеть?
Зачем?
Этак каждый поглядит - и дыра будет. Аль еще какая напасть приключится. Нет, зазря глядеть не даст. Тогда б и сваха выступила. Заговорила б, что есть у нее на примете молодец. Всем хорош. Хозяин крепкий. И норовом ласковый. И собою-то хороший... и чего только свахи не удумывают, женихов расписывая...
- Зося, ты меня слушаешь?
- Что? А... нет, - честно ответила я и платочек прибрала.
На всякий случай.
Вдруг да разревуся в самом-то деле? Не то, чтоб сильно охота, напротив, спокойне как-то... будто подмерзла душа. Оно ж, как подморозит, то и не болит.
...когда сватаются, дверь в хату открытою оставляют, чтоб слышала все невестушка, от первого до последнего слова. И говорят громко. Оно ж, чем громче, тем лучше... иные и вовсе орут, знаючи, что соседям тоже любопытственно.
Их-то после покличут, когда сговоры состоятся. Посядут всем селом невесту пропивать. А пока - бабы к тыну, детишки, кто постарше, тож, слухают, сами перешептываются... а что - все свои-то, кажного, что облупленного знают... и коль станет врать сваха вовсе безмерно - без малое-то лжи никакой торг не возможный - засвистят, загукают. В позатым годе, когда сватали в Виленках девку за Паруся и сваха сказала, будто бы жених пригож собою, что царевич, люди шибко засвистели. Парусь-то и рябенький, и кривоватый чутка... какая красота?
Затое ласковый, что телячья матка.
- От так, - Еська вновь не позволил мне додумать. - Я тут распинаюсь, ее утешая, а она меня не слухает. Про что думаешь?
- Про сватовство.
Я огляделася.
Это ж куда мы зашли-то?
Сад? Не сад... дивный какой-то, будто посадили и забыли... в местном саду не так. Там дерева аккуратные, с гривами причесанными, кусты не растопырьвают ветки колючие, грозя в подол вцепиться, да и травы растут, а не буяют.
...да и закрыли его вновь от праздного шатания.
- Это старый сад... - Еська сощурился на солнышке, сделавшись похожим на лядащего кота. - Присядь вон... лавочка стоит.
И вправду лавочка.
Кривенькая такая, косенькая. Не лавочка - доска, на две чурбушки поставленная. Одну глубже вкопали, другую - выше...
...потемнела лавочка. А все одно крепкая.
И знаю - чья.
Вона, куст черемухи раскинулся, пышный, кучерявый. Отцвела уже, белая, да запах все одно остался.
- Раньше сад здесь был, а потом случилось что-то. То ли бурей деревья поломало, то ли место неудобное... пересадили, чего ценного, а остальное - так...
Еська уселся на траву, подсунувши под задницу широкий лист лопуха. Ноги вытянул, травинку сорвал и в зубы сунул.
- Не знаю, почему не закорчевали...
...а я знаю.
- Петров крест, - я увидела бледную веточку, что выглядывала из-под земли. - Он редко где растет... и если уж растет, то неможно трогать лес, сгинет.
...сильная трава.
...коварная.
...под землею прячется, к чужим корням льнет. Опутает их белесою сетью корешков, присосется, и сил набравшися, выглянет, выползет, покажет свету белесый мясистый стебель. Раскроет прозрачные венчики цветов.
...на нем зелья отворотные варят, коль занято сердце, чтоб оплел петров крест эту любовь, присосался и высосал досуха. Правда, с такого отвороту, бабка сказывала, люди вовсе бездушными становилися.
...но умелая целительница и такую отраву во благо пользует. Если случится с опухолью дело иметь, иль с гнилью нутряною, то хватит капли махонькой, которая на кончике иглы умещается, чтоб в лекарство добавить. Словом верным скрепить. И вновь же - высушит петров крест болезню.
Вытянет гной.
...а бывает, что от горечей душевных, когда рвется она на части... бабка сама им пользовала Ульку с боярское усадьбы, у которой сынок малолетний от горячки помер. Улька-то в ем души не чаяла, одиный свет в окошке, едва умом не тронулась. Уж муженек ейный в ноги бабке падал, молил, чтоб помогла чем. А чем тут поможешь?
Петровым крестом.
...помог Ульке. Перестала плакать. Тихая ходила, задуменная, сонная будто бы...
- Не тронь, - я по Еськиной руке шлепнула. - Еще не срок. Его на полную луну собирают, по первой росе...
...а может и мне? Я слово-то знаю.
Каплю в квасок.
И забуду Арея... а он меня, если уже... без всякого слова отворотного... милостью царицы...
- Все ж таки плакать будешь, - Еська мне в руки платок сунул. - Оно, конечно, хорошее дело, иногда и поплакать стоит, но ты погоди чутка, ладне?
- Зачем годить?
Я на лавочку присела.
А черемуха разбуялася, встала зеленою стеной. Небось, когда цветет, туточки и дыхать-то тяжко, вона, черемуховый аромат ажно в доски въелся. Иль мне уже мерещится?
...сваха б торговалася зло, крепко, только и бабка ей бы спуску не дала. Потребвала б грошей за погляд, а еще шелков и бархату. Шелка-то нашие давали охотно, не азарские, вестимо, но какие есть, потому как после всем селом будут жениховы дары разглядывать. И не приведи Божиня победнится он, нарекут девку суконною невестой...
...еще жемчуга дарили.
...и головы сахарные, чтоб, значится, жизнь у девки сладкою была. Леденцы и пряники... а если богатый зело жених, то, богатством своим красуясь, пряники брал печатные да золотые, которые сваха за забор кидала, девкам на потеху.
Пусть едят.
Пусть тягают одна другую за косы. Глядишь, и хозяйка дому призадумается: за этакого да на пряники любая пойти восхочет.
...я чужие пряники дважды едала. И оба раза завидовала счастливице - страсть... теперь и самой смешно. И мнится, может, с тое зависти все и вышла?
Хотела жениха - получай.
- Хорошо тут... - Еська пальцем траву ковыряет, которая, одичалая, росла плотно да густо.
...а как сторговались бы за погляды, тут-то уж бабкин черед настал бы. Она б сватов в дом зазывала и причитала, что ноне бедно-то все. Пироги не ставлены, хлеба недопечены, всего-то и есть, что краюшка малая, коту на понюшку...
Она-то у меня до причитаний мастерица.
Иные и записвали.
Сваты б кивали да отнекивалися, мол, не есть-пить пришли, а токмо на девку глянуть... дальше обыкновенно. Она б хвалить меня принялася, сказывать, до чего рукаста, что встаю до солнца, а ложуся затемно, что руки у меня пустыми и не бывають...
...и с иглою управляюся.
...и с кроснами.
...и прять, и шить, и шерсть валять. В хате б чисто было. Оно-то самая распоследняя неряха к приезду сватов расстарается. И главное, что помощи ей не будет.
Своими рученьками в этот день делается.
Я б и пол выскоблила б добела... и половички выстирала-высушила б, да не обычные, особые достала б с сундуков бабкиных, васильками шитые. И занавеси повесила б нарядные.
А уж на стол...
...сколько раз представляла я себе, как стану этот стол белою скатертью накрывать, да приговаривать, чтоб легла гладка да ровна, как жизнь моя дальнейшая.
На центру стола - бутыль самогону наилучшего, прозрачного, что слеза.
Это чтоб иных горестей не знала.
Пироги с капустою и с курятиною. Расстегаи. Грибы соленые и моченые. Капусточка наша. Рыба копченая... щука печеная... и куры-то, а может, если б дядька Панас расстарался, то и дичины б раздобыла. Эх, хороши перепела да с кислою клюквой.
И блинцов, конечно.
Яишенку.
Нашла б чем удивить... не консомы, значит, но все свое, домашнее. И сама б к двери приникла, слухая, чего говорят. За столом-то сидят долго, по обычаю, - должна сваха кажное блюдо отведать, не пересолено ль, не переперчено ль, не пригорело аль не упрело. И разговора течет неторопливая...
- Зось, а Зось, - Еська плюхнулся на лавку и меня приобнял.
От же ж... никакой на него управы нету.
Иль ему тоже в женихи захотелася? Если так, то пущай к бабке сватов засылает, должно ж и у меня быть все, как у людей.
Сердце замерло.
А ну как в столицах порядки иные? Тут, может, девка не толчется ночь у печи, блины выпекая. А жених не перебирает шкурки беличьи, невестушке на шубу, но духов злых зачаровывает, заместо справное бабы. Хотя... нет, дух - это вышло так... а чтоб обычаем... нет, от духа в обычаях никакого толку. Он же ж, небось, пока мертвый был, совсем от людское еды отвык.
Чего б сказал?
Сглумил бы сугубо из вредности.
Але ж, чуется, не пироги от меня жениху надобны. Сунула я руку в кошель. Лежит проклятая монетка, никуда-то не девалася.
- Ну Зось...
- Чего тебе?
- А ты на Арейку шибко злая? - спросил и глядит так, глаза пуча для пущее жалостливости. И голосочек стал тоненьким, дрожащим.
- Чего?!
- Бить будешь?
- Н-не знаю...
- Если будешь, то учти, я заступаться не стану. Так что, будь добра, бей уж так, чтоб не крепко скалечить. Матушке он нужен...
...до самих смотрин черед доходит, когда уже за оконцем темно делается. Бабка б, хмельновата, весела и рухавита, сама предложила б свахе глянуть на невесту.
А я... я б сидела в комнате.
На табурете.
В убранстве праздничном, в рубахе из алого шелка с шитьем по подолу и рукавам. Оне, широченные, прихватила б золотыми запястьями, пусть бы видели гости дорогие, что не бедна невеста.
...летник аксамитовый.
Сапожки из кожи красное, на каблучках посеребренных.
На голове - платок с шитьем.
Платок тонюсенький, легонький, прозрачный... раньше-то невесту холстиною прикрывали, да после переменилося все. Под холстиною, поди, не видать, кто сидит, вот и находилися такие, которые одну сестрицу, справную, другою подменяли. Оно ж как, положит сваха колечко заветное.
Примет невеста.
И все, сговор заключен, чтоб его разорвать, веский повод надобен.
- Не буду я никого бить, - вздохнула и отпустила мечту свою. Пускай летит... не я первая, не я последняя с мечтаниями расстаюся. Как-нибудь и проживу.
Вона, может, мой женишок новоявленный, духом сговоренный, и вправду царевичем окажется. На кони белом, на...
...не надобен мне царевич, чего уж себе илгать?
- От и ладно, а то ж рука-то у тебя крепкая... выходи, горе-жених.
Зашубуршало в кустах черемухи. Затрещало, затрясло листвою. И, матюкаюся в полголоса, из зарослев выполз Арей.
Вид у него был разнесчастный.
Я носом потянуло.
Понятне... с опохмелу, стало быть... знаю, у дядьки Панаса такой же вид случился, когда он в соседние Пацуки поехал, дружка старого навестить, и так разнавещался, что тетке Алевтине его на дровнях привезли, пьяненького и счастливенького.
На четвертый день.
Ага...
Уж она-то только глянула, бровкою повела и велела во двор грузить. Там, с кобелем, дядька и ночевал, авторитету старостину утрачвая. А поутру стогнал так, что полсела сбежалося глянуть, кто ж там канает...
...а тетка, знай себе, прохаживалась по двору, то воду колодезну студеную несет, то жбан с квасом, то кувшин с рассолом огуречным...
...рассол бы Арею не помешал.
Мятый.
Уже не пьяный, но хмель последний из него не вышел. Стоит, качается, в черемуховую ветку вцепившися. Не хмель, конечне, Арей. Другую ветку в рученьке левой держит. И выломал такую, что впору от медведя отмахаться.
- З-зослава...
- Погодь, - Еська меня за локоток придержал. - Ты ж говорила, что бить не станешь! И не злися, Зосенька, это ему Кирейка стресс снимал.
- Чего?
- Разволновался он после разговору с матушкой. Распереживался. А с того распереживания мог бы и сотворить чего не того... ляпнуть там... или вовсе... он же ж упертый. Вот взял бы и полез к тебе жениться.
Арей веткой махнул и едва на ногах удержался.
- В храме, имею в виду... в храме, со жрецом, - Еська держал меня крепко, захочешь - не вывернешься. - А теперь представь. Матушка ему невесту жалует царских кровей, а он от этакой милости сбегает. Неудобственно получилось бы.
И куда тише добавил.
- С такого неудобства и голову утратить недолго. Самым что ни на есть буквальным способом. Вот наш Кирей и постарался... правда, перебрали слегка... денька этак на два перебрали... но что сделаешь, широкая душа...
- З-зослава, - повторил Арей, протягивая мне зеленую ветку черемухи.
Чуть помятые листочки.ё
Погнутые веточки.
Цветы пожухлые, еще не отлетевшие.
- Эт-то т-тебе...
- От спасибо, - ветку я взяла и, перехвативши, по плечах перетянула. - Что ж ты творишь, нелюдь азарский!
Била я не сильно.
Не от души, и не от обиды, которая мигом разошлась, будто ее и не бывало. На пьяных да на малых не обижаются... и еще на разумом скорбных... и отчего-то мне так радостно сделалось. Не от виду Ареевого, но от слов Еськиных.
Стало быть, Кирей... и вновь же, иродище, ни словечком...
...хотя, когда?
Дай, Божиня, памяти. Я его давече не видывала... а дня три и не видывала. Еще удивлялася, куда ж делся он и отчего сие не вызывает у Архипа Полуэктовича беспокойствия.
...значится, пили.
- Я ж... я... - он покачнулся и дыхнул перегаром. - И-извини... я... к... к тебе... ш-шел... и в-вот...
- Пришел, - помог Еська, рукав выпуская. - Зось, ты уж приглянь за ним, добре? Кирей в отключке, а этот... он же... того...
- И этого, - я махнула рукой. - Иди... Еська... и другим разом лучше сами упреждайте, чем слышать от кого...
- Я бы сказал, - Еськино лицо вдруг стало таким... как у старика. - Если бы мог говорить, когда желаю... я бы сказал, Зослава. Клянусь своей силой.
- Верю.
- Спасибо.
Он отступил.
- Скоро уже... летом все решится и... до лета ведь доживем?
- Доживем...
Куда ж мы денемся.
- Скажи хозяину, - попросила я, - что мне б кваску холодненького белого... и Кирею пусть поставит. Небось, тоже голова гудеть будет.
Квас от похмелья - первое дело. А еще тетка Алевтина была мастерицею варить густой суп на говяжьих мослах, с травами, с перцем острым...
- Зослава, - Арей сел на траву и глаза потер. - Я пьяный...
- Пьяный.
- Я к тебе идти... х-хотел идти... в... вхрм... - он мотнул головой и болезненно поморщился. - А он и грит... в-выпить надо... п-пропить нвесту...
...невесту сговоренную и вправду по обычаю пропивали всем селом. Батька невестин для того самогон загодя гнал, когда баклагу, когда две...
- И я... чуть-чуть... - он пальцы свел. - К-каплюшечку... смую...
- Дурень, - я села рядом и пригладила встрепанные его волосы.
От что нам ныне делать-то?
Смех.
И слезы.
Сбегчи, как в сказке, на край мира? Но, мыслится, меня и на краю, и за краем отыщут. Да и Арею царица не простит.
- А у меня вот, - он поскреб лоб. - С-свербит... р-растут... Кирей грит, это сила в-врнулась... тперь с ргами буду.
И вправду на лбу егоном будто бы две шишечки пролупились, пока махонькие, бледненькие. От же ж... оно, конечно, от рогов этих польза невеликая, да и вреда немашечки. Пускай себе...
- Будешь, как есть будешь. Приляг.
- А ты?
- А я посижу.
- Не... - Арей покачал головою. - Не хочу лежать. Я с тобою хочу.
- Я рядышком посижу...
Он все ж таки лег, растянулся на зеленой траве. Положил голову на колени мои, глаза закрыл. И успокоился, как-то от... поняла я, что успокоился.
И мне хорошо стало.
Не знаю, как оно там еще будет. Царева невеста дареная никуда не денется, как и мой жених заклятый, а все одно, они существовали, но где-то вовне, там, за чертою старого сада, в котором отцвела черемуха, но запах ее остался.
Арей дремал.
Я сидела, веткою зеленой комарье разгоняя. От же, магики магиками, а противо кровопийцев этаких заклятия не придумали. Ничего... может, я сподоблюся. И тогда войду, как говаривала Люциана Береславовна, в анналы магической науки.
Мысль сия была приятною.

Глава 6. О головах болезных и снах вещих

Глава 6. О головах болезных и снах вещих 
Арей открыл глаза, когда уже темнеть начало. Весенние деньки легки и обманчиво теплы, а все ж под вечер холодком тянет, да и трава от рос сыреет.
Вечерняя роса - она особая.
И сил прибавляет, и здоровья. Омой глаза - и уйдут слепые пятна. Рану оботри - и гной из нее выйдет, выплеснется. Кожную какую болячку тоже излечит...
Младенчиков вечерняя роса от больного живота спасет.
Матерям возвернет покой. А если с хлебною корочкою ее съести да зажевать листом мятным, то и молока прибудет - верное средство, бабка им не раз пользовалась. Девки в росах волосы полощут.
И лицо умывают.
Старики - примочки делают для ног больных...
...да и здоровым она не во вред, если, конечно, не развалиться на тех росах, как Арей. Я уж и будить подумывала, хоть и сладко он спал, спокойно, да как бы не застудил спину.
А он сам глаза открыл.
Уставился в небо сизое.
- Ты не ушла?
Небо весною, что девка перед ярмарокою, один за другим наряды меняет. То синевой убирается, то ружовым, то лиловым, как от ныне... и гляди на него - всяк день иное.
- А надобно было?
Глаза ясные.
И пусть пахнет от Арея брагою, да ныне тверез.
- Не надобно... давно так?
- Давно.
Уже и ноги затекли, уж не ведаю, смогу ли встать. Да только ноги - малая плата. И не жалею... сидела пока, думала все, как оно мы жить бы могли, если б...
- Простишь?
Он не вставал.
Глядел снизу вверх. Разглядывал. И боязно стало. Чего увидит? После царицы-то... а невеста его, небось, собою хороша. Не бывает, чтоб некрасивая боярыня. А может, она навроде Велимиры нашее? Лицом бела, волосом темна... или светла... главное, что кожа у нее гладенькая и мягонькая, будто шелковая. Что нет на руках у нее мозолей, что махонькие оне, будто бы дитячие.
И сама-то она, птичка дивная, с ирия слетевшая...
...шелками шьет.
Беседы ведет умные... иль не ведет, но и молчит так, что в словах нужды нет. Прежде-то что? Прежде Арею на боярынь заглядываться смыслу не было, а ныне... милостью царской...
- Ты видел ее? - спросила и сердце сжалось болезненно.
- Не видел. И видеть не желаю.
- А ну как красива?
- Глупость, - он все же сел, за голову руками держась. - Что эта сволочь мне подмешала?
- Самогону, - с самым серьезным видом отвечала я. - В самогон же.
Арей кривовато усмехнулся.
- Какое коварство... Славушка, мне... мне и вправду стыдно. Я, когда ко мне с этой грамотой пришли... отказался ведь. Мне не нужно было это наследство, веришь?
- Верю.
- Я не хотел ввязываться в грызню эату... в... какой из меня бсоярин? Раньше, может быть... раньше сзпал и видел, чтоб он меня признал. А каак признал... они ж знали про завещание. С самого начала знали. Отец не так глуп был, чтобы в доме оставить эту треклятую грамоту. И кому он ее вручил? Не важно, главное, что этот кто-то решил, что ему выгоднее не исполнять последнюю волю, а боярыню приструнить...
Арей поскреб лоб и поморщился.
- Чешется... скребусь, что шелудивый... я все гадал, почему она просто от меня не избавилась. Молвы людской побоялась... как же... не позволили... не забрали, оставили будто бы во власти, а убить... нет, убей она меня, мигом бы следствие учинили... а ушла и вот, пригодился. Наследничек.
Я только вздохнула.
Кажному боги по силам его посылают. Так бабка сказывала, да только откуда силы-то взять?
...и как придушить тихий голос, что нашептывает, будто все к лучшему? Что не пара я Арею. И не была парой, что, пусть и носил он простые одежи, что звался рабыничем, а растили его, будто боярина.
Я же...
Я просто Зослава из Больших Барсуков.
...и сколько книг ни прочту, собою ж остануся.
...другое дело, боярыня. Царская племянница, ежель подумать, благословением Божини отмеченная. Глянет Арей на нее и разом позабудет про все обещания.
- Может, если б меня не было, придумали бы... и сговор - это еще не свадьба, Зослава. Отказаться... царицам не отказывают. Только это слабая отговорка. Я должен был... должен...
Он дернул себя за темную прядь.
- Собирался взять тебя и в храм... идиотский план. Думал, что если быстро обвенчают, то... а Кирей... я понять не могу, почему с ним пошел? Я ведь не пью. Вообще не пью... не умею... ничего, очнется дядюшка, я уж спрошу, как оно все вышло... скажи что-нибудь.
- Что?
- Скажи, что я дурень.
- Дурень, - я смахнула со щеки слезу. А от не буду плакать. Не буду и все тут. С чего? Все живые, здоровые, при милостях, чтоб их...
- И что не достоин тебя.
- Точно дурень.
- Я ж и говорю, - он усмехнулся. - Мне другая не нужна. Я... Зослава, пожалуйста, поверь.
- Верю.
Он тряхнул головой и, вытащив из-за голенища маленький ножичек, полоснул себя по ладони. Алая руда полилась на траву.
- Я, Арей, клянусь силою своею, что не будет у меня другой жены, кроме Зославы, внучки берендеевой...
...надобно было остановить.
Я б успела.
Я б сумела.
Удержала.
Но не стала.
Он ведает, что творит. А я? Я ведаю?
- Так оно надежней, - Арей стряхнул капли крови и руку порезанную протянул. - Залечишь?
Разве ж можно было отказать ему?
Тою ночью спалося мне беспокойственно. Полночи ерзала, не способная улечься, то на один бок лягу - мулько. То на другой перевернуся, а все одно никак. Будто не перина подо мною пуховая, но матрац тонюсенький, соломою набитый.
И колется.
И зудит с того шкура.
И не солома то, а совесть моя, которая взяла и к ночи, будь не ладна, очнулася. А ну как не получится у меня с моим последним женихом поладить? И пойду за него замуж? Что будет? Я-то, может, притерплюся, небось, не первая и не последняя, кого против воли отдавали. А Арей? Он клятву принес, и лазеек в ней не оставил. И будет ему выбор, или одинцом оставаться, ожидаючи, когда ж супруг мой, чтоб его до сроку Морана прибрала, преставится, или клятву рушить и силы лишаться.
Нельзя было так.
Не из обиды, не из жадности, не из жалости к себе, несчастное... нельзя. Да только слово вылетевшее не поймаешь, в клетку не запрешь. И кровь пролитая в жилы не вернется. Так что лежи, Зослава.
Спи.
И глаза все ж закрылися. Упала я будто бы в болото, но не то, не снежное, знакомое до тошноты. Нынешнее со снегов свободно.
Зелено.
Пухло.
Поросло мелкою травкой, которая в народе пустозвонкой зовется, а по-научному если - шейхцерия. Бесполезная она и вредная даже. Ее топленики и болотники по трясинам и топям расстилают, чтоб зеленели они да солнцу глаза не мозолили, а то выжжет еще.
А я вот стою.
И чую, что под ногами - глыбь глыбокая. Варухнуся и ухну в нее, следов не сыщут.
На помощь звать?
Так кто отзовется.
- А ты попробуй, девонька, - раздался знакомый такой старушечий голосок. - С тебя ж не убудет.
Оглянулася...
...стоит давешняя старуха, сгорблена и космата, волосья седые из-под платка черного выбиваются, свисают до самое травы, которая под ногами старушечьими, в лапти худые обутыми, гнется, что кланяется.
- Доброго вам дня, бабушка, - сказываю, а у самой-то зуб на зуб не попадает.
Страшно.
Потому как сон сну рознь. Иные-то не выпускают, и тогда отходит человек в этом самом сне, а прочие лишь кивают печальственно, мол, сердце не выдюжило.
Иль еще эта, мозговая жилка оборвалась.
Сиречь, инсульт.
- И тебе доброго, деточка, - старуха осклабилася широко-широко, а зубы у ней белые, ровные, что у молодой. - Давно уж не виделися. Чего нового в мире деется?
- Да вот... царь скоро того... - слово то я не посмела вслух сказать, даже во сне, а то ж про царских соглядатаев всякое сказывали. Нет, конечне, не верю я, что во сны они способные ходить, но все ж... лучше уж лишний раз промолчать.
Старуха головою покачал укоризненно.
И крестом Божининым солнечным себя осенила.
- Горе-то какое... вновь осиротеет землица. А что наследничек? Есть?
- Сказывают, есть... только никто его не видывал.
- Что ж так?
Я руками развела. И сказала одно, что могла:
- Тайна это... извести хотят, вот и прячет царица-матушка...
- Хорошо прячет?
- Вестимо, хорошо.
- Это верно, - старуха подала мне руку. - Только... когда крепко прячешь, главное, чтоб сам потом отыскать сумел. Пойдем, деточка, чаю попьем...
- Спасибо, - я руки коснулася.
Холодная, что камень старый. Но дорожка под ногами моими твердою сделалась. А под нею все одно топь, чую я ее...
- ...только чаю я...
- Опасаешься? - усмехнулася старуха.
- Ваша правда. Уж не поймите превратственно, однако же... мне б возвернуться...
- Возвернешься, Зослава, возвернешься... проклятием нашим клянусь... идем, времени у нас немного. Пока луна спит, могу я путями иными ходить, да только стара стала, ослабла, и каждый шаг - силы тянет. Этак и вовсе обессилеть можно.
Идет.
Ведет.
И вот уж позади остались пустозвонные топи, в которых редко, да проклевывались синие озерца. На берегах их уж сабельник зацвел, а где он, там и кровохлебка будет, травка махонькая, невзрачная, зато способная избавить человека от кровяной да родильной горячки.
Я оглянулась.
- После, деточка, - старуха пальцы мои сжала. - Еще успеешь набрать травок. Тут много чего растет... вот курослеп малый... и великий. Еще лапчатка есть, ну да она невелика редкость. Чабрец. Клюква. Цвет багульников. Белолистник... болота богаты, главное, уметь сие богатство собрать. Ты сумеешь.
Вновь не успела я увидать, как клятый остров возник. Откудова.
Вот не было его.
А вот нате, стоит, выкатился из туману. И вновь заборы.
Люди.
Сохнут сети... мужичок лодчонку чинит... как в прошлый раз.
- Он ее какую сотню лет чинит, - сказала старуха. - А она на следующую ночь вновь худою делается. Или вот Марфа нашая устала блины печь. Чего только не делала... порося забила, целую в печь сунула, а утром - порося в загоне копошкается, а тесто, на блины заведеное, булькает. У Никняты старшенький животом все мается... пацаненку двенадцатая зима пошла. Наелся сдуру зеленых яблок. И к вечеру чуть попускает, а с утра - все наново...
Она вела меня по узкое улочке, а люди будто бы и не замечали.
- Не видят. Они в ином мире, а мы... мы тут ныне гостями. Вот чутка погостюешь и отпущу тебя.
Куда?
Уж не на то ли болото?
- Не меня тебе бояться надобно, девонька, - молвила старуха, и встала перед нами хата древняя-предревняя, в земле копаная, а сверху крышею из дранки крытая. Окна-дыры рыбьими пузырями затянуты.
Дверь шкурой прикрыта.
- Проходь, гостьею будешь...
Старуха шкуру откинула и, глянув на меня - а глаза-то, что у рыбы, круглые да белые - молвила.
- Пресвятою меня звали, правда, давно сие было... так давно, что позабыть бы, но не позволено нам забывать.
В хате потолок низенький, мне и не разогнуться, сетью затянутый. А с сети тое свисают, что трав пучки сушеных, что низки чешуи рыбьей, что хребты белые, обглоданные. Печка-мазанка в полкомнаты раскинулася, раскрыла черный зев, паутиною заросший. За нею горшок треснутый виднеется. Прислонилося к углу кочерга кривая.
- Сядь, не побрезгуй, - старуха смахнула со стола крошки.
Кривобокий.
И ни скатерки, ни рогожки даже. Голое дерево глядится сырым, и прикасаться к нему боязно. Но сон же ж... я помню, что сплю.
Оттого и сажусь на чурочку, что стоит в хате заместо лавки.
- Кваску не предлагаю, - Пересвята налила себе из кривобокого кувшина. - Племянник мой лепил... еще когда мастеровать учился, пусть примет Божиня душу его... про нас всякое сказывали. Знаю... и за годы-то языки наплели, напридумвали. Хочешь знать, как оно на самом деле было?
Не хочу, у меня уж от знаниев лишних голова того и гляди треснет, что твой кувшин. Да разве ж выйдет отказаться от этакое чести? Коль уж тут очутилася, то буду слухать.
А квас полился темный, духмяный.
Правда, если прислушаться, то с рыбьим душком. Но что уж тут сделаешь? Вся их деревушка рыбою пропахла.
- Началося   все   в   стародавние   времена,   когда   еще   царствия  Росского   вовсе  не   было,   а   были  лишь  княжества  удельные.  И  на каждом князь сидел. Важный, что петух в курятнике. Бывало, княжества всего - полторы деревни, и князь всех мужиков по харям их ведает, да что мужиков, каждая свинья ему знакомая, да только все одно носу дерет. Взденет шапку драгоценную, шабельку повесит и все... князь он... а у самого портки драные. И не суть важно. Ходили князья друг ко другу, кто в гости, но больше - воевать. У соседа, если послабше стал, милое дело землицы отгрызть. А коль не выйдет, так хоть пограбить. Люду простому, сама разумеешь, тяжко приходилось. Что не лето, то хаты пожгут, мужиков посекут, девок, тех... на веселье... в зимку-то им чего, у них амбары полные, а люд мается, кто дубовую кору с мукой мешает, кто вовсе отходит тихо... и азары, конечне, те зело полюбили на земли этие ходить. А чего ж не сходить? Князья-то друг с другом собачиться гораздые, а пред азарами шеи гнут, откупаются... кем? А тем же людом простым...
Квас она прихлебывала шумно, я ж сидела.
Глядела.
На паутину, на вязки трав, которые тронь и рассыплются прахом. И боязно мне было, что навек я в этое хате остануся, в этом сне.
- Нашу-то деревеньку тоже палили... раз и другой... князья... потом азары прошли, но от них люди в болотах схоронилися. Оне-то огненного духу дети, воды страсть до чего не любят, и в болото по воле своей в жизни не полезли б... тогда-то и втемяшилося нашему старосте тогдашнему вовсе на болота переселиться. Мы-то болот не боялися, жили тут, если не от начала времен, то как предки нашие поселилися, то и жили... бабы вон за ягодою хаживали, мужики зверя били. Детвора и та знала, как тропу увидать. А с народцем местным наш ведун договаривался. То куру им поднесет, то бус для кикимор. Оне ж хоть страшные, а все девки... то еще чего... хороший был мужик. На меня заглядывался.
Я представила того ведуна, который на этакую старуху заглядвался. И жалко мне его стало. Неужто во всем селе бабы иной не сыскалось?
Ведаю, любовь, она злая, но чтоб до такого!
Страх.
А Пересвята, будто подгледевши мое мысли, захихикала, рот рукою прикрыла морщинистой. А у самой пальцы, что из дерева струганые, да наспех, кривые и черные.
Ногти отросли.
Землица под ними забилася, впору репу сеять - прорастет.
- Ох, девонька, повеселила... мне-то тогда четырнадцатый годок шел только. Невестою была... завидною невестою. У батьки-то моего и конь, и две коровы, и коз было. Куры, гусаки... в хате мы все на перинах леживали... многие были б радые меня в дом взять. Небось, и староста для своего сыночка подумывал, чтоб второю женою... не гляди так. Прежде-то уклад иной был. Говорю ж, как ни война, мужиков посекут. И что бабам? Одинокими до века жить? И каждой по-особицы помирать? Уж лучше в чужой дом второю аль третьею женой пойти, а там, коль случится беда, то и деток разом вырастят, и хозяйствие не запустят... многие так делали.
Странно сие.
Нам-то жрец сказывал, что Божинею заповедано, чтоб кажному мужчине по жене одной, а каждой жене по мужу. И что было сие всегда так, только у азар-безбожников можно жен брать, сколько душеньке восхочется. Мне все интересно было, как оне там, жены этие, уживаются промеж собой.
Бывало, что и сестры не ладют, а тут жены...
...и мужа делить опять же ж.
Но с другое стороны, может, оно и удобно? Одна пол метет, другая огороду полет, третья с дитями, четвертая кашеварит...
- ...но я такого не желала. Ладно бы первою и старшею... нет... а ведун вот захаживал. Сперва-то я его побаивалась. А что, огромен, космат... нелюдим. Его и кликали так, Нелюд. Он не обижался. Уж потом я уразумела, что добрый он. Придет, бывало, сядет на лавку, на меня поглядывает... сумку свою раскроет и давай выкладывать, что шкатулочку махонькую из двух раковин сделанную. А раковины те - в перламутрах, так и переливаются. Что орешков лесных горсточку... что ткани отрез тонкое и легкое... теперь-то ведаю - русалий шелк, редкость, каковой и у царицы вашее нету... сказки баил... про то, кто где живет. Мы с сестрами посядьма и слухаем, рты пооткрывавши... и когда батька мой сказал, что Нелюд сватается, что за меня не просто выкуп, а жемчугами дает, я не стала противиться. Конечне, мало ведала, что там меж мужем и женою бывает. Мнилось, стану я хату его убирать, пироги печь да кашеварить, а он будет мне одной свои гиштории сказывать.
Пересвята вздохнула тягостно.
- Тут он жил... не гляди, что убогонько... в прежние-то времена все так жили, только у одних в хате пятеро-шестеро, да еще скотина, чтоб волки не задрали да нечистый не свел. А мы вдвоем жили.
От этого я не могла себе представить.
Пятеро? Тут и троим-то не развернуться. Куда пятех да еще со скотиной? Мы-то на зимку куранят, коль случалися, в хату брали. Или еще теля, но то не мы, Курманчиха прибрала, чтоб в хлеву не померзло... Но нашие хаты поболе, чем этая...
- А что толку было хаты ставить, когда придут да пожгут? В землянке-то проще. Крышу раскидают, попалят, так ее новую поставить недолго... хату ж поди отстрой. Нет, Зославушка, иные были времена... так вот, когда Нелюд ко мне по сватался, аккурат тогда староста к нему захаживать стал. И все-то плакался, что жизни никакой нет. Нелюд, хоть и силен, да куда ему супроть азар. Придут. Все порушат... и ладно, если просто пожгут, так ведь над девками поглумятся, а то и в полон угонят, продадут у себя в степях... Нелюд... Надежей его звали, - она смахнула корявым пальцем слезинку. - Не будь меня, не стал бы он слухать. А тут... верно, подумал, что и вправду... оно, может, и ничего не случилося б, а может... у всякого своя судьба, и негоже человеку ее ломать. Он на болота ушел... ушел, что сгинул... и день его не было, и другой... и третий. Я уж извелася вся... а он на семый явился, лицом белый, дышит едва-едва... пришел и рухнул. Книжицу мне протянул. Велел сховать да никому и никогда не показвать... я и сховала. Староста, как заслышал, что вернулся мой Надежа, так мигом прилетел, все начал допытваться, когда ж тот с болотниками договору весть будет, до того ему втемяшилося на болота... и ладно б просто, ан нет, всею веской желал. Чтоб и с курами, и со скотиною, и с прочим добром... князем болотным вздумал стать.
Мне вспомнился давешний староста, угодливый и лисоватый.
- Это не от, - отмахнулася старуха. - Правнук егоный... в прадеда пошел, да послабей. У того воля была, а этот только и гораздый, что крутиться вьюном... докрутилися. В тот-то вечер Надежа и глаз открыть не сумел. Староста разохался, спужался, что через свои бредни вовсе без ведуна останемся. А на болотах оно никак не можно, мигом изведут... он и старостиху прислал с медами да травами, чтоб лечила... она только руками развела. Дескать, надорвался он... оставила медов, запарила чабреца с малиновыми ветками. Велела поить. После еще куру прислала на суп. Суп куриный болезным - самое первое дело. Я и выпаивала... говорить стала... до того все он больше сказывал, а я слухала. Кто я против него? Девка дурная... да и... старше он был... на сотню лет почитай... что ему со мною обсуждать, с глупою? Я это разумела и помалкивала. А тут боязно вдруг сделалось. Ну как и вправду отойдет? И поила его, и растирала... и шептала, чтоб не вздумал помирать. Рассказывать стала... глупости какие-то... про старосту. Про жену егоную... про всех егоных женок. У него ажно четверо было, ох и лаялися они... правда, когда староста браги перебирал, то мирилися и разом ему лоб клевали... не важно, главное, что говорила и говорила... а он лежал, ни живой, ни мертвый. После глаза открыл и молвил: мол, сделал я такое, отчего теперь жить тошно. И раз так, то недолго ему осталось.
Жаль мне стало неведомого ведуна.
Хорошим ли был человеком?
Дурным?
Ежель через него все вышло, то... то не сам же ж... небось, я б тоже многое сотворила б, чтоб дом да родных уберечь от азар ли, от князей, от иной напасти...
Не мне судить.
Глядишь, и меня не осудят.
- Он-то на ноги встал. И старосту покликал. И сказал, что, мол, сговорился с Хозяином вод... - старуха пожевала губами. - И что, коль староста желает, то завтра же Нелюд ему дорогу покажет к месту, где новая деревня стоять будет. Что до этое деревни ни одна стрела не долетит, ни один человек не дойдет... только цена велика. Готов ли староста платить ее? Кажные пять лет отдавать девку в жены Хозяину. Что на меньшее тот не согласный... и если люди не пойдут, то и договору не быть...
Тяжко вздохнула Пересвята.
- Я сама-то, как услыхала, обомлела... чтоб живого человека нечисти отдать? А староста, тот стал говорить, что цена-то, конечно, велика, только ж разве не больше девок помирает? Кто от стрел. Кого насильники умучвают, кого в полон угоняют... что скоро вовсе село обезлюдеет. Что... много он говорил, красиво, и выходило, что за жертву этую малую многие жить станут.
Она вдруг выплеснула квас да на стол.
Растекся он темною лужей.
- Гляди, Зослава... этому меня Надежа научил... многому научил, в том мое проклятье...
...я глянула.
Нет, во снах-то всякое случается, бывает, что и лужа квасу волшебным зеркалом становится, чему дивиться?
Разверзлась чернота.
Посветлела.
И гляжу я... да на деревеньку гляжу, махонькую, будто бы для лялек ставленную. Дома-домишечки тесны да темны, видны крышами одинаковыми, дранкою укрытыми. Меж тех домов куры бродют, детишки в земле копошаться. Важный гусак в луже разлегся да шипит на кого, кто к оное луже подойти дерзнет. Шея у гусака длинная, клюв рудый.
Красота.
- Так мы жили... не плохо и не хорошо, как все живут. Лучшего захотелось. И староста наш, тот стал Надежу обхаживать, мол... кажный год люди дань Хозяину платят. Тем летом девки на болото пошли, и что, Матренка не возвернулася... а мальчишка, который в бочаге потонул? А иные, болотною лихоманкой унесенные... и не проще ль уж отдать одну девку, чтоб остальные в покое благоденствовали? Говорит и на меня поглядывает. И Надежа смотрим.
...вижу хатку, наособицу поставленную. И в хатке той человека косматого, сумрачного, что медведь-шатун.
И саму Пересвету.
Красива ли она была?
Махонькая. Смуглявая да темноволосая. С носиком востреньким, с глазками ясными... ходит и что-то говорит, яростно, зло. Руками машет, что мельница ветряная.
- Это я его уговариваю... что на болота уйдем, что заживем по-новому, без страху... что...
Пересвета коснулась лужи.
- Согласился он. И на другое утро... Хозяин вод ничего не делает без платы... выбрали девку... сирот при селе много было... разбирали по домам, жили они... от как жилося, так и жили... обещали ее сестер замуж выдать в хорошие-то дома. Вот Ануська и согласилася... за ради общего блага.
...шла девка на болото.
Богато убрана.
Летник зеленый, видно, что с чужого плеча. Велик ей, широк, подарен стало быть. На голове - венчик расшитый...
- ...иные наши говорили, что пустое это дело - нарядами рядить, чего добру в болоте тонуть. Но Надежа сказал, что бесчестное это дело невесту из дому в рванине пускать. Может обидится Хозяин, решит еще, что дали ему худую девку.
Идет.
И болото к ней само тянется.
Вот ступила ножка на мхи. И девка обернулась и такое в ее глазах было, что... я не сдюжила.
- Помню этот взгляд. Он мне все сердце перевернул... - старуха прикрыла картинку морщинистою рукой. - Я тогда только и крикнула, что, мол, доволи, что... а болото возьми и проглоти ее. Вот стояла, а вот и немашечки...
...лежат зеленые топи, ярки да нарядны, только клюква красными бубинами поверху рассыпалась, хотя ж на клюкву еще не время.
- Надежа с того дня хворать стал... и меня учить, потому как договор есть, пока залог его существует. И мне оный залог хранить надобно, - старуха сгорбилась. - Село-то... было исполнено... на другое утро пролегла тропа. Да не тропа - цельная дорога...
...и вижу я, как по той дороге, широкой и гладкой, каковых во всем свете не бывает, люди идут. На себе тюки со скарбом тащут, иные - подводами... скотину гонят. Дети птицу да коз упертых волокут. Живности-то про договор не объяснишь, а болота оне сторожиться привычные.
Идет дорога.
Тянется.
В самые глубины, куда и рисковые охотники не заглядывали.
И вот уж притомились люди. Им-то мнилося, что раз и все будет, а тут путь без конца. И зароптали, заоглядвались. Иные в слезы... иные в крик...
- ...стали говорить, что запродался Надежа, сейчас как заведет их и бросит нечисти на поживу. Он-то мог бы охолонуть, напомнить, что все - едино их волею, да не стал... дошли...
...проклятый остров зеленел.
И не был он, верно, еще проклятым, а обыкновенным островом, какие случаются промеж болот. Крепкая земля, на которой вздымаются сосны огроменные до самого неба. Живицею сочатся стволы чешуйчатые их, будто в броню убранные. Ветви покачиваются.
Гудят.
По краюшку самому светлые березки выстроились, что девки, дорогих гостей встречающие...
...застучали топоры, завизжали пилы. Строили дома гуртами, спеша до морозов управиться. А бабы, обжившися, сварки чинили, разбирали, кто и где жить станет. Одной с краю неохота, другой в центре тесно... мужик с бородою окладистою знай похаживает.
Брюхо оглаживает.
И покрикивает, что на мужиков, что на баб... мол, не делится им надо, а за скотиною глядеть, за детьми...
- Построились. Зажили... что сказать, неплохо зажили. Хозяин слово свое сдержал. И туточки недалече озера открылися. В них и рыба пришла всякая, что карась, что карп ленивый, что щука... зверь вновь же на болота заглядывал. Вот с хлебом тяжковато было... но и тут Надежа подсказал. Наносили земли на крыши, там и стали сеять. Много аль нет, но хватало. Мы-то хлебом небалованные были. Сперва.
Я глядела, как разрасталась деревенька.
Вот стал дом первый, на два поверха да с крышею, из досок деланной. Наличники резные, крылечко горбиком. Красота!
И староста на жен своим кнутом помахивает, но так, для порядку. Те-то хлопочут радостно, мол, наконец-то заживем по-людску... росли и иные хаты, поднимали к небесам толстенные стены, расправляли крылья крыш. И не было недостатку ни в дереве, ни в коре, ни в белом болотном мху.
Крепко было слово Хозяина.
...к Надеже тоже приходили с поклоном, мол, скажи, где и поставим тебе, спасителю, хоромы, не хуже старостиных. Только он отказался.
- Не захотел... такая цена уплачена... и одно, когда за других, а другое - самому с нее иметь. Он бы ушел, когда б мог... а не мог, то и... сам от яму копал. Сам бревна таскал, накатом клал. Наши-то дивились... не понимали... и боялись с того, что не понимают... нет, они и прежде-то опасались, но опасения - одно, а страх - иное. На прежнем-то месте Надежу не сторонились. И детей от него не прятали, ни в одну, самую дурную голову прийти не могло, что он их сглазит. А тут... вроде с уважеением все, с поклонами, да только завидя сбегчи спешили. Вот и вышло, что мы вдвоем осталися.
...видела я и мужика давешнего угрюмого, как по болотам ходил, будто по ковру, как за ним девчонка смуглявая бегала... ну не бегала, на болотах не больно-то побегаешь.
Ходила, перевальвалася в чужих сапожищах, столь великих, что мало не выпрыгвала с них. Перевязаны сапоги оные ремешками кожаными. Перемотаны плечи платком пуховым - от лихоманки найпервейшее дело. Голова тряпицею замотана, чтоб не лезли в нее лосиные вши.
На спине у девчушки той корзина, едва ль за хозяйку не большая.
Останавливается она.
Вздыхает.
Но не смеет жаловаться.
______
- Тогда-то мне стоило глаза закрыть, и видела взгляд ее... и все думала, а ну как остались бы мы... может, и нашла б она себе супруга по нраву... может... детки бы пошли... и бедная, но жила б... или нет? Как знать? Говорят, тым годом азары крепко по землице нашей прогулялись, огнем и мечом, едва вовсе не обезлюдели...
Старуха вздохнула и вновь рукой провела, стирая картину.
- Училася я. Жаловаться не смела, он бы не кричал, не попрекал, но просто глянул бы... я и сама... нет, не думай, порой тошно становилося, хоть к тятьке беги. Тот дом поставил хороший. Он у нас и прежде хозяйственный был, ноне и вовсе развернулся. Сперва рыбу ловил, вялил да коптил, сушил... из костей - муку толок... да и чешую с хвостами в дело пускал. Возили мы рыбу в Пелюшичи... было такое селение за краем болот. Там люд свое дело ведал, овец держал тонкорунных, даром что слева болота, зато справа - луга заливные...
...князь бережет, что людей, что овец. Шерсть-то их легка и тонка, шали вовсе мало что не драгоценные...
...возили в Пелюшичи и рыбу, и муку ту самую, и шкуры, дичину. Торговали помаленьку. Купцы сие дело быстро смекнули, взамен потянулись к Пелюшичам подводы с мукой да нехитрым скарбом.
- Отец все меня жалел, что живу бедно... Надежа-то не больно хозяйством занимался. Ему что? Сыт, одет и того довольно. И меня приучил как-то... хотя не скажу, что вовсе сестрам с их нарядами и платками не завидовала... а как четыре года минуло, пролетели одним днем, люди забеспокоились. Надо Хозяину новую невесту отправлять. Да кого? Все друг на друга поглядывают, дочерей прячут, приговаривают, что слабы и болезны... а староста наш смекнул быстро. И мужиков в хате кликнул. Мол, не дело это, чтоб своих... что надобно в тех же Пелюшичах девку сосватать, хорошо б сироту. Сирот-то множество в те времена было... вот и отправился егоный сын за невестою. Недолго ездил. Привез девку. Красивую, да молодую. Сильную. Не знаю, чего ей обещано было, да только старостины жены скоренько в семью ее приняли. И стало быть, не обманули Хозяина. Была чужою, стала нашею, беловодскою... ей-то ничего сказывать не стали. Приодели для свадьбы. Всем селом наряд справляли... поднесли чарку с вином дурмнным и отвели...
...было как прежде.
Девка, правда, затуманенная, задурманенная. Шагнула и ухнула в болота, и ни следочка не осталось. А люди, столы из хат вынесли, укрыли скатерочками, снедью заставили, выкатили бочки с хмельным пивом. Празднуют, стало быть.
И так мне с того празднования тошно сделалося... почти забыла, что сон сие.
Просто сон.
- Так и жили... Надежа еще две свадьбы пережить сумел, а после слег. Ноги отказали. До самое смерти своей не поднимался. А отходил он муторно... ко мне отец младшенькую послал. Заслышал, что Надежа канает, вот и... забоялся... силу-то передать надо кому... а кому? Отец меня любил. Не желал тяжкое колдовское судьбины. Но как было Надежу бросить одного? Я от него только ласку и видывала. Осталась... и староста наш, как смекнул, к чему дело идет, скоренько объявился. Стал меня уговаривать, чтоб, значит, силу приняла. Кому как не мне? Я ж своя, с маленства он меня знает, ведает, что на дурное тратиться не стану, что буду договор блюсть и благоденствие нашее длить. И уж так упрашивал... Надежа, тот старосту как видел, так прям трястися начинал. Погнал бы, когд б мог, да только куда ему? И я кто? Девка... слухаю, и вроде как верно он все сказывает. Надобно беречь дом... сестер моих... оне-то замуж повыходили, детки пошли. Как этих деток да в старый мир выкинуть? И их же подбил, что Ласкава, что Нежана ко мне кажный день бегать повадились, плакаться... мол, помрет мой муж, и что тогда со всеми нами будет.
Старуха тронула лужу, которая внове стала лишь лужею.
- И сдалася я. Не выдюжила... страшно было? Было. Когда час пришел, мне Надежа велел из дому идти. Я и вышла. А после дверь-то приоткрыла, шмыгнула тенью... он уже и не узнавал никого. Лежал на лавке, сипел, хрипел... метался в горячке. Я подошла и руку на лоб положила. Сила-то и перетекла... горячая и холодная разом. Как вода ключевая. А он в последний миг глаза и открыл. Спросил, что, мол, делаю? А я ему сказала, что не хочу, чтоб он мучился. Соврала в последний-то миг... или не соврала? Всей правды не сказала. Он-то понял. И усмехнулся так... молвил, что все ответы в той книге, которую я храню. Чтоб прочла ее, но больше никому не показывала, что книга этая многих на дурное подбить способна.
Запах рыбы сделался тяжелым.
Этак пахнет на нерест, когда выходят рыбачьи широкие лодки, тянут сети, городят русло, а после вывозят, вываливают на берегу горы живого серебра. Тогда-то рыбу и потрошат, возвертая потрохи в воду, и чистят, и тут же солью крупною засыпают, нанизывают на бечеву, чтоб сохла, значится.
Дурной запах.
И скользкие от рыбьей крови руки.
Пальцы, чешуею исцарапанные. И тошнота, что к горлу подкатывает... нет, не любила я такие дни, благо, длилися они недолго.
- Книга... я в нее не сразу заглянуть посмела. Надежу сама хоронила. Никто из села мне не пожелал помочь. Обернула в холстину, взвалила на лапы еловые. Сволокла к вырубкам да костер сложила... наши-то в последнее время все больше болоту кланялися и мертвяков хоронили в багне. Оно так и проще... небось, болото все примет. А дрова дороги... вот...
И вновь потекла жизнь в селе. Глядела я на нее и дивилась.
Вот встали по границе вешки резные, да не с Божининым ликом, и не с сестрицы ее, которые, знаю, ставили порой, чтоб минули село Чума да Холера. Нет, резали на них харю плоскую, будто рыбью, с бородою длинною косматой...
...шелестела страницами книга заветная.
...делилась знанием.
...и вот встал посеред села дом для ведуньи Пересветы. Лег на плечи ее платок узорчатый, шерстяной. Идет она, хранительница, метет дорожки подолом душегреи плюшевой. На шее - ожерелье из жемчуга в три ряда. На руках - запястья золотые да с каменьями.
Важна.
И кажный встречный ей кланяется.
Матушкой Пересветой величают, испрошают об удаче.
...тиха книга, мала, на сером пергаменте писана да так, что каждый прочесть сподобится. И пусть толщиною она с мизинчик, а зачарована так, что на каждый вопрос ответ даст.
Договор продлить?
Продлят.
Накроют столы свадебные по новому обычаю. Угощение выставят богатое. И нечисти на болото снесут, что пирогов хлебных, что щук, целиком запеченых. И сливянкою не обидят, хотя иные мужики и поговаривали, что дурное это дело - сливянку в трясину лить. Им там, в багне, и первача хватило бы.
Не суть.
Главное, что выведут из избы ведуньи невесту.
Приоденут.
Закрутят в покрывала драгоценные, но босую оставят по некому своему обычаю. Накинут на лицо платок, чтоб не видеть ни лица этого, ни взгляда задурманеного. Отведут к краю багны и поклонятся вслед: мол, вот тебе новая жена, Хозяин вод, краше прежней.
Уж не серчай.
И Матушка Пересвета словом своим благословит невесту проклятую. Примет ее болото, и будет еще на год удачи...
...отчего на год?
- Оттого, Зослава, что всего-то людям мало, - ответствовала старуха. - Сперва о чем просили? О том, чтоб выжить... вот и дал Хозяин вод, что землицы, что еды. Но как пожили, так большего восхотелось. Воды богаты... в них, окромя рыбы, всякого много. Есть жемчуга, что обыкновенный, что русалий, который не всяк князь купить сподобится. Есть золотые заклятые клады. Есть кости зверей диковинных, магикам зело потребные. Есть черная жижа, многие болезни исцелить способная... всего есть, ежель готов цену дать правильную. Я давала... сперва-то как... жила, как при Надеже привыкла. А после... старостиха платочек принесла шелковый. В подарок. После цепку серебряну... отрез и другой... пирожков с печенкою... попросила о малом - удаче для сыночка ее, который свой дом ставил... одно и другое... и третье... и сама не заметила, кем стала. Да и то, по нраву сие мне было.
...росло Беловодье.
Шли годы.
И за каждый прожитый платить приходилось. И разъезжалися хлопцы по селам и весям, искали себе жен... сами искали, чтоб молода и красива.
Чтоб сильна.
И сирота... иль из такой семьи, при которое лучше сиротою быть.
Богатело Беловодье.
...сменялися люди. И вот уж все привыкли к заведенному порядку. Пересвета старела.
Она, сидя предо мною, пролистывала годы, что страницы в книге, глядя на саму себя с удивлением, с насмешкой.
- Никто не вечен... в книге той многие способы были, чтоб жизнь продлить. И чего там жизнь, молодость. Вот и длила я. Какой ценою - не спрашивай... но все переменилось. Как-то парень один, из наших, за невестою отправленный, привез и невесту, и сестрицу ейную малолетнюю, которая следом увязалася. Сие, конечно, не дело, да только он руками разводил: мол, не в лесу ж ее кидать было? Да и невестушка за сестрицу просила. И мала она, и справна, и работяща. Не станет обузою. Пусть возьмет новая родня ее в дом... только ж сама разумеешь...
Пересвета помолчала.
- С тое девки и началось. Я ее прибрала. Увидела искру махонькую дара... не то, чтоб о смерти скорой думала, скорее уж о том, что неплохо б помощницу завести. Пусть бы она на болота хаживала, травы собирала, зелья варила, котлы чистила и в хате прибиралась. Старшую-то, как водится, Хозяину отдали. Младшая... плакала, конечно, но и слезы откипели. Стали мы жить... я сама не понимала, как истосковалася одна... девочка и вправду хорошей была. Не ленивая, в руках все горит, а сама ласковая-ласковая...
...беленькая, худенькая, малохольная. Мечется по хате, спешит угодить хозяйке. Глядит на ту глазами круглыми, с восторгом немым, который мне не понять.
Неужто не ведает, что с сестрицею приключилось?
Ох, ведает... и простила, стало быть?
А сама-то не боится, что подрастет и ее к Хозяину спровадят?
- Она росла... своих деток у меня не было, хотя и сваталися мужики. Смех один. Боялись, а все одно лезли, лезли... я всех завернула. Поначалу все по Надеже тосковала, а после глянула и подумала, а оно мне надобно? Мужние жены колотятся, хозяйствие тянут, мужа обихаживают, а оне, мужики ходят, что петухи, довольные... нет уж. Я сама по себе... вот и привязалась к Агнии... так ее звали. Да и как не привязаться. Робкое дитятко, славное. Все за ради меня сделать готова. Я так думала... жили мы, не тужили... я ее учила помаленьку, чего сама ведаю. Она ж и при доме, и при огороде была... и только как подросла, стала выспрашивать, отчего мы девок в болоте топим. Нет, она знала уже про договор, про Хозяина вод, про... у нас о том говорить не любили, но поди ж ты, вытянула из детворы. И давай выспрашивать, как оно и что, правда ль и ее отправят в невесты. Я-то убеждать стала, что не позволю. Что я договор блюду, а стало быть, власть на том имею... и как-то один разговор, другой... сама не ведаю, как рассказала ей про книгу заветную. И показала ее... пообещала, что как станет срок, то она эту книгу в руки получит, а с нею и силу мою...
Пересвета замолчала.
Она глядела в заклятое зеркало, и я с нею... белая девочка, худенькая... махонькая, что ромашка... дунь на такую и унесет, закружит былиночкой. Да только глаза у оное ромашки блеснули нехорошо. Вот потянула к книге ручонки, коснулась серой обложки.
И отпустила.
Потупилась.
Заговорила чего-то, а чего - не слышу...
- Просить меня стала, чтоб, значит, я ее тому языку, на котором книга писана, научила... а я что? Мне сие только в радость. Она учится и матушкой меня величает, все кланяется, приговаривает, до чего я разумна и хорошо объясняю... мне б задуматься, да... гордыня, Зослава... у всех нас есть свой грех. У кого - жадность, у кого - гневливость... у меня вот гордыня. Возомнилось мне, что сделаю из Агнии чародейку, и что с нею вдвоем мы сумеем из села сотворить город, а с того города и цельная земля пойдет... и будем мы ею править, не староста, не князья, но чародейки силы неуемное...
Серая книга манила девушку.
Звала.
И сама норовила раскрыться на нужное странице, и что с того, что девица пока лишь по слогам читать умела, а сотворить того, описанного, и вовсе не могла...
- Нет, я конечно, не была так глупа, чтоб сходу и во всем ей поверить. Клятву с нее взяла. Что будет послушна моему слову во всем. Она и дала. И тем я успокоилась... училась Агния легко... это я теперь разумею. Тогда ж видела, что старается изо всех сил, но ничегошеньки у нее не выходит...
Склинились над книгой две головы. Светлая и темная.
Вот водит Агния пальчиком по древним символам, повторяет, а Пересвета, матушка Пересвета, строгая и некрасивая, пусть и убранстве дорогом, хмурится.
Поправляет.
- Закончилось все одного дня... я ушла на болота за ордынь-травой.
- А тут...
- И она водится, хитрая, заклятая... не везде растет, но на пустоши старой, где некогда магика убили. Сила его в землицу ушла, вот и проснулась в той землицы семя ордынь-травы, проросло белесыми стрелками...
Я кивнула.
Про травку эту лишь слышала, а встречать вовсе не доводилось. В книге вот еще картинка была, и вправду белесая, не стебельки - иглы будто бы, только длиннючие.
Хрупка она.
Нежна.
Чуть придавишь и разлетится на осколки, которые мигом силу утратят. Собирают ордынь-траву при полной луне да по первой росе, когда становятся стебли мягонькими. Укладывают в пух да в дом несут, где не сушат, не трут, но заливают траву крепким вином. А уж заливши, в землю закапывают. И там стоит бутыль четыре седмицы.
Бабка сказывала, что такое вино силою немалой набирается. И пары капель хватит, чтоб от сердечное хвори избавить, старику силы вернуть, больному - здоровье... нет, крепка ордынь-трава, да только растет мало где.
И не всякому в руки дается.
- Отправилась я за ней, - меж тем продолжила рассказ Пересвета, - Агнию ж на хозяйстве оставила. Дом блюсти, и ежель кто с хворобой какой явится... спокойно уходила... кто ж знал...
Она отерла лицо.
- Дошла я до пустоши, когда содрогнулись болота. Ветер поднялся лютый. И я поняла, что беда случилася... домой бегла бегом. А тропа, которая прежде крепка была, норовила под ногами провалиться. Я крепила ее, обманную, силой своею... и боялась, что не успею. Успела. Гляди.
Вновь провела она над лужей квасу.
Глянула я и обомлела.
Вот деревня стоит.
Без тына, без оградки малое. Отвыкли они огораживаться, не чуяли беды. Оттого и ветра порыв пролетел по узкое улочке, разметал сор, распугал ленивых кур.
...а следом потекла вода.
Мутная, зеленоватая... она поднималась неспешно, будто знала, что некуда им деваться, людям, по воле своей пришедшим. Она подходила под самые стены домов, и хозяева их выглядывали, чтоб своими глазами увидеть: и вправду топит.
Они не боялись.
Они были уверены, что отныне и вовек все будет прежним порядком. И потому стояли да глядели на воду, чухали бороды.
Переговарвалися.
А давешний староста поспешал к дому ведуньи.
Поспеши, матушка, помоги. Только зря стучал он в ворота. Те тоже затопило... и хуже, что вода не думала останавливаться. Выше и выше.
К окнам.
И над окнами.
Несла щепу и мелкий сор... и кто-то плакать стал, кто-то кричал... а в той воде зазмеились зеленые худые тени.
Кикиморы.
Они, получивши волю, кинулися к селению, от которого сытно пахло человечиной. И облепили стены, и взобралися на крыши. Налетели стаею плакуши, заголосили, души выматывая. Тяжкими бревнами приплыли топленики, страшенные, как смертный грех.
Глядеть на это было жутко.
Но я глядела.
Не смела отвести взгляда.
- Я пришла, когда деревня уже почти... я стала звать... Надежа учил, и я стала звать... я готова была на все, лишь бы остановить... не скажу, что не думала сбежать. Думала. У меня получилось бы уйти, но... он не отзывался на мое слово. Сначала. А после...
...Хозяин Вод выплыл огроменною корягой, кривою и скособоченной, растопырившей гнилые коренья. И с той коряги на меня пахнуло гнилью. Зашевелилась она, распрямилася. И встал... нет, не человек, человечьего в нем было на медяшку.
Две руки корявые и длинные, с плеч могутных свисают до самое земли. Пальцы горстью сложены, шевелятся, и меж ними белесое мелькает, будто черви копошатся.
Кожа-кора чешуею.
Голова приплюснута и зубаста, глазьев в ней - множество, и все-то горят огнем.
- Сказал он, что залог я не сумела сберечь, а потому отныне и я, и все село принедлежим ему... и стало быть сотворит он с нами то, что нужным сочтет...
...а следом за хозяином поднимались из мути болотной его жены. Они выходили, как ушли, молоды и красивы... только мертвы.
Глаза пусты.
На губах улыбки.
Жуть.
- Я заступила ему дорогу... кто я такова? Знахарка обыкновенная, которой силу подарили. Которая сама не ведала, что с этою силой делать... и кто он? Вод Хозяин, болот повелитель... ему меня было, что муху... а не сумел... я ведь книжицу эту прочла не раз и не два. Я помнила ее распрекрасно... и одно заклятье... тогда мне оно показалось выходом.
Корчили рожи кикиморы.
Голосили бабы, детей к себе прижимая. Мужики стояли молча, стискивали, кто топор, кто вилы, да только разумели - не справятся... и медленно, будто во сне, шли к домам людским мертвые невесты.
Поднялся ветер.
Небо сделалось черным, будто не желало видеть, что сотворит нежить с проклятою деревней. Может, оно и по заслугам, да только...
Ведунья вскинула руки к этому самому небу.
Она была махонькой, и вправду кукольною будто... и сила, которая потекла с пальцев ее, разве хватит оное силы, чтоб со всеми управиться?
Нет.
Она и не думала воевать.
- Я закрыла время... я знала, что с этим заклятьем управлюсь, что...
...сила утекала.
И отползла вода.
Отступила нежить.
Осклабился Хозяин вод, руку поднял, жен своих отзывая. Развернулся и в багну вступил, которая только хлюпнула сыто.
- Я отдала всю свою силу, которая была... и хватило ее... только вышло... как вышло, - Пересвета смахнула со стола лужицу. - Сгинули мы, как и не было... захочет кто выйти и назад возвертается... захочет что переменить, а оно не меняется... что мухи в сосновой смоле копошкаемся. И люди, которые по первости благодарные мне были, что спасла, значит, роптать стали... может, оно и лучше, чтоб верная смерть... уйдут души к Божине, повинятся, глядишь, и простит милосердная. А тут... ни живые, ни мертвые...
Жаль мне было их?
Не знаю.
Своею волей, своею правдой жили. И кто ж виновен, что эта воля да эта правда кривыми стали?
- Если б я могла уйти... книгу вернуть... я знаю, что не сгинула та... я б отдала ее Хозяину... и он бы согласился, выпустил нас, - мутные глаза Пересветы посветлели. - Найди ее...
- Книгу?
- Агнешка мертва. Ушло и ее время. И наше... и невыносимо жить так, зная, что давно уже пора... тяжко это... отпусти нас... все одно вернетесь...
Квасные капли на полу поползли, растеклися, разлились не то лужею, не то цельною рекой.
И самого полу не стало.
...поплыло и лицо старухи... проглянуло сквозь него другое, знакомое до боли, а чье - и не скажу.
Шевельнулись губы.
Будто хотели сказать чего, упредить...
...где одно село проклято, и другому счастья не станет... могилу найди... и упокоится с миром... все мы упокоимся с миром...
Я закрыла глаза, не желая видеть, как тону не то в квасу, не то в болоте. А как открыла, то и поняла, что проснулася. Лежу в постели своей, мокрая, что после лихоманки, и трясуся.
А рядом Хозяин сидит и чешет волосья.
- Совсем ослабли, Зославушка, - сказал он, вздыхаючи. - Может, и вправду не надобна тебе сия учеба?
Может, и не надобно. Да только она у меня и осталася.

Глава 7. О невестах дареных

Глава 7. О невестах дареных 
Глава 7. О невестах дареных
Царский терем поставлен был на месте сем во времена незапамятные. И сказывали, что будто бы поехал одного дня молодец на охоту, а возьми и день не задайся. То тетива ослабла, то стрела криво улетела, то вовсе лук треснул. А конь, спужавшись куропатки, которой вздумалося из-под копыт вывернуться, и вовсе полетел-понес... и принес молодца в место зачарованное.
Чем оно чаровалось там, сего легенда не сохранила.
Одни говорили, будто бы было это место сплошь золотым, другие - что под копытами коня каменья драгоценные хрустели, третьи про родник с живою водой баили. Но все сходились, что в месте этом, значит, зачарованном, дом стоял из дерева черного, а на крыльце сидела девица красоты неописуемой. Глянула она на молодца, и потерялся он, да и она не устояла.
Случилась любовь.
А там и колечко он подарил, замуж позвал, и чтоб не расставалась девица с милым сердцу домом, то и выстроил на месте его палаты каменные.
Находились такие, которые говорили, что девица и рада бы расстаться, только заклятье на ней было такое, которое с земли заговоренной соступать не позволяло. Вот и пришлось молодым осесть на семи холмах. Впрочем, о том они и не жалели.
Да и чего жалеть?
Земля богата была. Родила щедро, что пшеницу золотую, зерном тяжелую, что репу, для тех, кому пшеница дорога. Леса окрестные зверья полны были, реки - рыбы... так и зажили.
Сначала селом.
Потом - городком, там и городом... а после вокруг города этого иные собрались. Перешли, стало быть, под руку правителя мудрого и справедливого, которого после царем нарекли.
Арей знал легенды.
Даже те, которые по нынешним временам сущею крамолой были, про то, что, может, и благословен был молодец тот Божиней, кровью от крови ее был, а вот девица, не иначе, чародейкою Мораниной значилась. И околдовала она царевича.
Одурманила.
Смешала кровь с кровью, связала с родом, чтобы белого и черного поровну было...
Так ли это?
Арей не знал.
Вот про становление царства Росского он многое понять успел. Конечно, летописи пишут, как оно победителям угодно, и в них царь выходил умен и справедлив, люб народу, мил боярам, что пряник печатный сладок. Но нет-нет, а проскальзывало, когда словечка, когда и два, что не все так просто.
Легко.
...про земли пожженные писали, будто бы покарал царь смутьянов.
...а холеру с чумою не иначе, как Божиня наслала, чтоб город упертый, не желавший свободу утратить, под руку премудрого правителя пошел.
...писали... и про чуму, и про холеру, и про лихоманку черную, которая одни земли сиротила, а на другие и ступать не смела... про мертвяков и нежить расплодившуюся... про то, как пошла гулять по землям князей удельных легенда, что, будто бы в царстве Росском люди горя вовсе не знают, не болеют и слез не льют. И всего-то надобно - поклониться.
А князья упрямы.
Не желают власть уступать.
И запылали терема. Сверг народ обиженный Святогора-Ратоборца, позабывши, как пятью годами ранее он азар воевал и многих полонян вызволил. На колья подняли и Витонга Честного со всеми его чадами и домочадцами... полыхнуло в Свейском уделе... и Святозаричи, испужавшися, согнули спины пред тем, кого уже именовали царем.
И пред прекрасною женою его, коия за князей мужа просила, чтоб помиловал и суда не чинил.
Помиловал.
Так и прослыл в летописях, Милосердным да Мудрым. И правил, если верить, лет двести... и значится, был он магиком, не иначе. Только магики столько живут. А жена его, как писано было, взошла за мужем на костер погребальный.
От любви ли?
Мнилось Арею, что не в одной любви дело было. А как? Пожалуй, он не отказался бы узнать, глядишь, и понял бы, чего ждать ныне.
От палат царских.
Стоят... строились и перестраивались не единожды. Ширились, разрастались. Теснили дома и домишки, грозили вовсе выбраться по-за границу стены каменной.
Белые.
Чистые издалека.
Ажно глаза слепят.
Оконцы узенькие, махонькие, разноцветными стеклами затянуты. И в каждом - узор особенный... Арей прежде-то не приглядывался, случая все не было.
А ныне выпал.
Вот сидит дева прекрасная, с волосами золотыми, которые будто река расплылись... вот склонился пред ней молодец, колечко протягивает...
Вот цмок сказочный крылья распростер, головы повернул, желая молодца сжечь, но берегут его кровь благословенная и любовь девичья.
Красиво.
Только вряд ли правдиво.
Вот встал перед царем молодым частокол из копий. И небо разверзлось над войском вражьим, ощетинилось молниями, того и гляди сотрет супостатов.
Вот корчатся в муках вороги...
...и склоняют головы непокорные князья, признавая над собой власть царя. И он, милосердный, руку простер, с которой свет изливается негасимый.
А за плечом им виднеется тень-царица...
...та, златовласая, осталась в прошлом, и ничего-то в круглом красивом ее лице не было от нынешней, точнее в нынешней не было ничего от прежнее, кроме, пожалуй, взгляда. Та, другая, мнилось Арею, глядела б точно также, спокойно и равнодушно даже. И если вспыхивала в темных глазах искра интереса, то был это интерес барышника, каковой к новому коню приценивается.
Конем себя Арей и ощущал.
Спешился.
И кинул поводья холопу. Огляделся...
...велик двор, да все одно тесен.
Пролегла по камням красная дорожка, и бояре по обе стороны ее встали стеною. Враги? Быть может... но до чего похожи.
Плечи широки, а из-за шуб и вовсе необъятными глядятся. Высятся посохи, золотом окованные, каменьями украшенные. И выше их - лишь шапки, у кого медвежья, у кого бобровая. Волчинские, не изменяя заветам прадеда, волчьи носят и из дурного летнего меха. На ком другом смешно гляделась бы, а с ними не вяжутся, знают норов лютый и память добрую...
Стоят бояре.
Разглядывают.
Не перешептываются даже.
Только от взглядов их ворочается пламя, готовое вспыхнуть... а ненависти нет. Недоумение? Удивление? Неужто и вправду сделает то, об чем нонче утром перешептывались? И эта женитьба... разве может быть, чтобы всерьез она встала?
Нет, шуткует царица-матушка.
Арей шел.
Медленно.
И голову держал, как учили. Плечи развернул. Пусть и не лежит на них шуба отцова, да и посоха ему не досталось, но все одно, принял имя, принял чин, а значит, и себя держать надобно сообразно.
Шел и на царицу глядел.
Сидит она на стульчике резном, за которым высится золоченая громадина трона. Его-то лучшие мастера делали из дерева красного, да золотыми чеканными пластинами украшали, да вставками из кости индрик-зверя, да каменьями особыми, заговоренным...
Трон Арей чует.
Древняя магия, навроде той, которой полон был склеп.
...вернулся.
...вышел за ворота. Искал тот пустырь, а не нашел. Был тот рядом, но не давался, таился... почему?
...Елисей зато сам Арея отыскал и велел забыть. Переспрашивать, об чем забыть, нужды не было. О пустыре и склепе, о том, кто в склепе этом лежит...
- Доброго дня, боярин, - царица обратилась первой.
Ныне, в одеждах богатых, она была именно царицею. И не в одеждах дело, а во взгляде этом холодном.
Склони голову, боярин.
И прощен будешь.
А вздумаешь смуту затевать, то голову эту снимут тут, и никто-то ее не упрекнет в самовольстве. Напротив, радые будут.
- Здраве будь, царь-батюшка, - Арей поклонился до самой земли и застыл, спиной чуя чужое недовольство.
Да, не дело это, рабам бывшим пред царские очи являться.
И как дерзнул?
Обыкновенно.
- Многих лет тебе...
...желтолиц. И глаза прикрыты. Сидит не царь - статуя восковая, гниловатая. У ног его жаровня кадит. За спиною - магик бледнолицый, незнакомый встал, положил руку на плечо царское, да так, что пальцы самое шеи касаются, и силою поит дряблое тело.
Огонь знает.
От огня не скроешь немощь такую.
Да и нынешняя болезнь - ни для кого не секрет. И будь воля царская, не встал бы он ныне с перин, да и вовсе глаз бы не размыкал, лежал, маялся нутром, которое будто бы углями набито. Жарят, мучут, и ничто, никто не в силах от этое муки избавить.
Но разве дозволено царям болеть?
Нет.
Вот и позволил поднять себя. Отереть водой заговоренной, травяными отварами, которые приглушили запах тела. Обрядить в рубахи тонкие полотняные. Обвесить низками амулетов, а после и в одежу золотую заковать, которая жестка, что панцирь.
И держит.
Только и надобно, что сидеть с видом прегорделивым. А остальное уж она сама...
- ...и да продлится царствие твое на годы... - сказал Арей.
Царица усмехнулась.
- Разогни шею, боярин, - сказала она и рученьку подала, небывалая милость. Не для того, чтоб разогнуться мог, но затем, чтобы поцеловал, как сие за границею водится.
Бела рученька.
Драгоценной нитью обвита.
На пальцах перстни-перстенечки сияют, переливаются радугой. И в каждом сила своя сокрыта.
- Рада, что случилось нам ныне поступить, как сие велят Правда и совесть, - голос царицы нежный над двором звучал и так, что распоследняя ворона слово каждое слышала. - И жаль лишь, что опоздали мы... уж не держи зла, боярин.
Усмехнулась уголками губ, мол, если и держишь, то при себе, сделай уж милость и без того зла в палатах царских не счесть.
- И я рад, матушка, - Арей ручку отпустил.
А глаза ее видели, что лжет. Он и не собирался скрываться, притворяться, будто бы рад этой милости. Исполнит, что велено, но и буде...
- Вот и чудесно. Все мы ныне рады...
Насмешничает.
Вона, бояре стоят, шелохнуться не могут, не иначе как от буйное радости, от которой того и гляди лопнут.
- Не прервется древний род... отец твой верой и правдой царю служил. И ты послужишь. Готов ли ты, боярин, присягнуть своему царю и земле?
Арей преклонил колени.
И принял жертвенный клинок, который поднесли на серебряном блюде, на шелковом покрывале. Старое железо, еще из болотной руды вареное, заклято давно, но чары не истончились. И значит, на крови его заговаривали, не иначе.
Клинок скользнул по запястью.
И кровь полилась в подставленную чашу, наполнила ее до половины.
- Я... клянусь... - слова слетали легко, даром что ли повторял Арей эту присягу не раз и не два, хотя и давно, когда еще мечтал стать равным.
- ...служить, не щадя живота своего, земле Росской...
Стал.
Камень, кровью омытый, нагрелся, засиял белым светом, и значит, была клятва сия принесена от чистого сердца.
Земле Росской... и тому, кто землю сию бережет. Царю стало быть. А ведь про него, желтоглазого, едва живого, в клятве ни словечка.
Но разрезанное запястье Арей перехватил платком шелковым. Оно-то само затянется, однако не след нарушать обычай. И так во все глаза глядят.
И набираются спокойной лютой ненависти.
А где же... вон стоит Ксении Микитичны батюшка, еще крепкий старик. Его и стариком-то назвать язык не поворачивается. Высок. И шапка бобровая, перетянутая атласною лентой, делает его еще выше. Шуба на плечах соболиная, с подбоем. Борода рыжа, без седины... и посох с навершием алого камня на дубину похож. Он бы эту дубину аккурат на голову Арееву и опустил.
Старик еще не злится.
Злиться он станет после, вернувшись в свой терем, тогда и полетит посох гулять по холопьим спинам, гнев барский вымещая. И губы узкие разомкнуться, выскажется Микита Вахнютич и про нового боярина, к старому роду прилепленого, и про царицу-матушку, которой блажить вздумалось.
И царю достанется.
А Жучень в первом ряду замер. И встал-то не у крылечка, чтоб к трону поближе, а едва ль не в воротах дальних. Не знак сие опалы, скорее уж своевольничает боярин. Шуба на плечах обыкновенная, медвежья, зато расстегнута, чтоб виден был и кафтан драгоценный, и пояс златотканный, и сабелька...
...он на Арея глядит без ненависти, но с тем же интересом, который в глазах царицыных читался. К худу ли сие? Арей не ведал.
Он платок с кровью уложил на другой поднос.
И вновь поклонился.
- Прими же от меня и мужа моего, - царица подала знак, и из-за плеча ее вышел степенного вида боярин, и вновь же с подносом.
Арей с трудом удержался, чтоб не рассмеяться, хотя ничего смешного-то и не было. Важно ступал боярин, и поднос из серебра литый на солнышке поблескивал. А на подносе, на платочке, в крови Ареевой купаном, печать лежала.
- Прими же и владей.
Он примерил перстень, до последнего опасаясь, что раскалится золото, обожжет наглеца, которому вздумалось самолично власть в руки прибрать.
Не опалило.
Сел перстень по руке.
И посох, который спешно поднесли - где это видано, чтобы боярин и без посоха? - будто сам в руку лег. Прохладное дерево.
Тяжелое.
Отец сказывал, что в былые времена посохи не просто носили, а случалось и использовали аргументом в думских спорах. И случалось такому, что после особо тяжких заседаний, иных бояр прямо с зала да на погост провожали.
Сказывали про таких, что не выдюжила голова да мудрых мыслей.
...пожалуй, те самые бояре, у которых дури и лихости хватало, не попустили б подобного позора. Нынешние на счастие Ареево послабей. Только и смотрят из-под кустистых бровей, хмурятся.
Лаять станут.
Ничего, лай ветер носит, глядишь и унесет далече...
- Прими знаком милости особой шубу...
...шубу несли ажно четверо, то ли тяжела она столь была, из куньего меха шитая, то ли для пущее важности...
...уйти бы скорей.
...подальше да от терема.
...скинуть и шубу, и шапку, перстень убрать. Посох. Только куда его денешь? Под кровать разве что... под кровать войдет, и если обернуть тканиной какой, то не сильно запылится.
Шуба легла на плечи, тяжеленная, как небосвод.
...а действо все длилось и длилось. Ей, похоже, нравилось дразнить бояр, показывать власть свою. И призрак царя - Арей даже начал сомневаться, жив ли тот - давал этой власти некую законность.
...когда все закончилось, солнце поднялось высоко.
Припекать стало.
Сыпануло светом на красные крыши, на золоченые флюгера, которые были ныне бездвижны. На окна. Подсветило узкое лицо древней царицы, отчего то сделалось злым, раздраженным. А вот царь, не нынешний, кажется, придремавший на троне, но тот, что присутствовал в витражах назидательною памятью потомкам, полыхнул ярко.
Мол, глядите.
И помните.
Вернуться Арею не дозволили.
Первой встала царица, и бояре спешно согнули спины, кланяясь. Мол, здоровья тебе матушка, долгих лет... не оставь милостями... и сдохни где-нибудь сама, чтоб нам руки не марать. Нет, этого никто не произнес, да только слова не нужны были. Все и без того чувствовалось явно.
Арей тоже поклонился.
И потому не видел, как уходил царь. И уходил ли. Вынесли? Когда загудели трубы, дозволяя спину распрямить, золоченый трон пуст был.
- Вот с... - сказал кто-то и на всяк случай ткнул пальцем в псицу, что на ступенях крутилась, дескать, о ней, матери собачьей, речь идет. - Ишь как высоко забралась.
- Гнать ее, - хмыкнул Жучень, бороденку оглаживая. - Гнать, пока не навела от таких же, шелудивых...
А к Арею подскочил человечек махонький, юркий, цапнул за рукав и за собою поманил. Мол, пойдем, боярин, и немедля. И перстенек под нос сунул.
С птицею-сирин.
Чтоб, значит, понял, кто зовет и перечить не вздумал.
Арей кивнул.
...к золотым портьерам, к дверце, за ними спрятаной, махонькой, в которую только и вышло, что боком протиснуться. Ход за дверцею узкий и тесный, человечек-то легко ступает, а Арею неудобственно. Посох опять же, который вверх не поднять - потолок низкий. Шуба подолом пылищу метет. Кольцо палец сдавило, стянуть бы, но...
Арей терпел.
Шел.
Так быстро, как умел, а все одно догнать провожатого не выходило. Вот же, и хром тот на обе ноги, и горбат, чего зеленый кафтан скрыть не способен, а ловок - куда там здоровым.
Наконец отворилась другая дверца.
Беззвучно.
Пахнуло медвяным цветочным ароматом, теплом по ногам потянуло, и провожатый рученькой указал, мол, туда иди. А сам к стеночке.
И в стеночку.
Хозяин, стало быть? Иль кто из младших? Сказывали, будто бы Хозяева в тереме царском не приживались, будто бы чар тут всяких наставлено было, от которых оне силу теряли.
Врали, значит.
- Будь гостем, - молвила царица. - Проходи, Арей... шубу примите...
...ее покои были обыкновенны.
Пожалуй, на матушкины похожи. Только побольше.
Потолки высокие цветами расписаны и птицами райскими. Краски яркие, птицы что живые, перелетают с ветки на ветку, того и гляди, запоют.
Оконца узкие.
С витражами.
И вновь сидит на камне дева златовласая в платье простом, а у ног ее лебеди и утицы. Кормит она их? Или просто приманила? Картина благостная, да только отчего-то при взгляде на нее дрожь пробирает.
...а шубу приняли.
...подскочили девки в летниках простых, пусть и из шелку шитых. Взяли с поклоном, унесли. Принесли стульчик махонький, резной.
Стены беленые коврами прикрыты, для теплоты, ибо даже летом в тереме каменном холод идет. Не спасают от него ни жаровенки с углями, ни алый камень, магией напоенный. Камень горяч, и воздух над ним подрагивает.
- Меду? Квасу?
- Воды, если можно, - Арей садиться не смел.
- Воды? Тоже боишься, что отравлю? - царица склонила голову набок. И так молода вдруг сделалась, даже не молода - юна, что весна первая.
...только разве ж весна позволит запереть себя в клетке золотой. А покои эти клетка и есть. И девки услужливые, и старушки, что на сундуках посели, вперились в Арея бельмяными глазищами - не дозволит ли он непотребного - как есть надсмотрщицы.
- И в мыслях не имею, - Арей посох к стеночке прислонил, зело надеясь, что не грохнется он. - Но жарко... вода хорошо жажду утоляет.
- Что ж, если так...
Рученькой махнуло и воду подали, студеную, ключевую, будто только что из родника взятую. Выпил и зубы заломило.
- Доволен ли ты ныне, Арей?
- Благодарю, матушка...
...хотя бы за воду, поелику пить и вправду охота была.
- ...не спеши... я тебя не для того позвала, - она присела на стульчик сама, и девки метнулись с подушками да опахалами, с подносами махонькими. На одном - яблочки лежат моченые, на другом - орешки, на третьем пряники... еще что-то было, а что - Арей не разглядел.
Завели, закружили хороводом, загомонили разом.
- Кыш, - велела царица. - Прочь подите. Не мешайте.
Отступили, но не ушли, посели на полу, на подушках со своими подносами. Слушать станут? Сколько средь них соглядатаев? Каждая вторая, если не каждая первая. И стало быть, все, о чем в этое комнате говорится, будет известно за порогом. Плохо это? Хорошо?
Как уж есть.
- А ты все ж присядь. Подушечку возьми. Не люблю, когда люди надо мной возвышаются.
Сказано это было с улыбкой, да вновь же от той улыбки подурнело. Экий он чувствительный становится, равно девка...
Арей присел на пол.
Ноги скрестил.
Руки положил на колени. Мало ли... невозможно и подумать, чтоб царицу-матушку без охраны оставили. И если Арей ее не видит, не значит, что нет ее вовсе. Небось, в стенах сокрыто ходов немало.
И в иные можно лучника посадить.
А то и двоих.
Померещится им, будто гость царицу-матушку обидеть желает, и соскользнет палец с тетивы...
- Вот и славно, вот и молодец, - царица всеж взяла горсточку изюму. - Признаться, были у меня опасения, что гордыня твоя над разумом верх возьмет. Но сородич твой уверил, будто ты парень разумный...
Арей вздохнул.
- ...и поймешь, что желаем мы с супругом тебе лишь добра.
...от иного добра бегчи надобно, но с побегом Арей опоздал. Сам виноват.
- И чтобы разрешить твои сомнения, позвала я тебя сюда. И тебя, и невесту твою. Прогуляетесь по саду, перемолвитесь словом-другим. Глядишь, и по сердцу девка придется. И ты уж, боярин, постарайся ей глянуться. А то в последние дни слезлива сделалась, болезна... после скажут, что я ее умучила.
И вновь улыбка мягкая.
Сердечная.
Мол, ты ж в этакое не поверишь?
Не поверит.
- Тогда иди... и гляди там, без вольностей... все ж таки под моею опекою она, если учидит чего, я ж виноватая и буду. Ты и вправду постарайся ей понравиться.
Сие прозвучало приказом.
Арей вздохнул. Он крепко сомневался, что боярыне благородное не донесли, кто он таков, да со всеми подробностями, и потому понравится ей вряд ли возможно будет.
Провожала на сей раз девка.
В красном летнике.
С косою толстенной, лентою ж алой перехваченною.
Шла она споро.
...а шуба у царицы осталась. И посох. И стало быть, нового визиту не избежать. Что ей, венценосной, на самом деле от Арея надобно?
Ведь надобно.
Иначе не стала бы в гости зазывать. Бояр дразнить? Они ныне раздразненные, куда уж дале... девица идет, коса раскачивается, что маятник. И нынешний путь лежит по белым коридорам, по галерее открытой, чтоб, значит, видели люди добрые Арея... ну и он на них поглядел.
Сверху.
Нестерпимо захотелось плюнуть на высокие боярские шапки. И осознавал Арей, что сия выходка - даже не детство, а глупость несказанная, но сдержался с трудом.
А галерея свернула.
Мимо дверей запертых, перед которыми рынды застыли в белых кафтанах.
Мимо палат расписных, где боярыни собрались родовитые, посели на мешках, шерстью набитых, что куры в курятнике, и квохчут, и ругаются, а Арея завидели и разом смолкли.
Неуютно сделалось.
Тут не один барышник, тут целый выводок. И впору отступить, но девица оглянулась, проверяя, идет ли Арей следом.
Идет.
Куда ему деваться от царское-то милости?
Вновь загомонили боярыни, уже в спину, без малейшего стеснения обсуждая, что царица-де ноне вовсе разум утратила, если беглого раба в бояре возвела. И пусть не раб он давно, но все одно не порядок.
А если порядок, то этим порядком пользоваться надобно.
- Куда твою Аруську? - визгливый бабий голос долетел в открытую дверь. - Ты своего перестарка уже под любого подложить готовая...
- Не перестарок она! И справная. И крепкая телом, не то, что твоя... дунешь и ветром унесет. Такая и дите не народит. А моя...
- ...и народит, и мужа в могилу сведет... или сам в могилу сбежит от такой-то женки...
Кто-то вскрикнул.
Бахнуло...
Рынды стояли, глаза прикрывши. Им, видать, не в первый раз такое слушать было. Арей же только головой покачал: этак его и без царицы оженят, согласия не спросивши.
...девка вывела в сад.
Как сад, до того, что при Акадэмии был, ему далеконько. И тесно тут деревам, и неуютно. Растут, но норовят перекривится, перекрутиться, будто бы тошно землице от игрищ людских. Ветви опустили до самых дорожек, а те, белым камнем мощеные, вьются, перетекают меж пышными кустами.
Цветами пахнет.
Шипшины куст белой раскинулся, манит пчел, да только что-то ни одной не видать. И бабочек нет, и птиц не слышно.
Мертвый сад.
- Тут ждите, - велела девка, на лавку указав, которая под шипшиновым кустом примостилась. Арей и присел. Ждать так ждать, все одно раньше, чем выпустить решат, не выберешься.
Солнышко пригревало.
Тихо было.
И в этой тишине отпускало душу. Ком в горле стал. Кричать бы... а он шипшину нюхает и дивится, что запах ее густой, тяжелый, так неприятен.
...яблони-то отцвели уже.
Жаль.
...он почуял ее присутствие раньше, чем увидел. Просто обернулся.
Никого.
А изменилось что-то, неуловимо, но все же... убыло? Прибыло? Не понять.
Арей поднялся.
Идет по дорожке девица... красивая? Сложно понять. На Ильюшку похожа, бывает такое, что увидишь и сразу понятно, чья родня. Высока. Стройна.
Худа даже.
Личико вытянутое, носик длинноват, но ее это не портит. Глаза круглые, покатые и бровки домиком, отчего кажется, что боярыню все вокруг удивляет немало. И ступает-то она медленно, словно во сне. А за спиною вторая виднеется.
Ее-то Арей сперва за служанку принял, но после понял: ошибается. Похожа она на сестру и брата, хотя тут этое сходство слабое, едва уловимое.
Тоньше.
Волос темен, кожа смугловата, глаза темные посверкивают...
- Доброго дня, боярыни, - Арей поклонился.
Девки, которые сопровождали невесту с сестрой, в отдалении замерли. И старушка-нянька с ними. Стоит. Губы поджала. Руки на груди сцепила. Глядит с неодобрением, мол, где это видано, чтоб девице молодой да с женихом до свадьбы встречаться?
Непорядок.
И смех. И слезы. Слезы застыли в глазах невесты... как же ее звать-то? Любляна? Любава? Любомира? Как-то так... забыл.
Неудобно получится. Надо будет спросить Ильюшку. Потом. И сказать, что здоровы... во всяком случае глядятся таковыми.
Или нет?
Невеста не ответила.
Взгляд потупила. Присела на саксонскую манеру. Разогнулась.
- Моя сестрица премного рада видеть своего будущего супруга, - молвила младшенькая, старшую за руку взявши.
- И я... рад...
- Она безмерно благодарна царице-матушке за возможность встретиться с человеком, которому обещана в жены... - младшенькая говорила быстро и громко, и каждое произнесенное слово ключница встречала одобрительным кивком. Дескать, так и надобно. - И воочию убедиться, что человек этот преисполнен всех мыслимых достоинств.
- А немыслимых? - не удержался Арей.
Губы старшенькой дрогнули.
- И немыслимых тоже, - серьезно ответил младшая. - Моя сестра слишком скромна. И потому не смеет говорить с женихом сама, это в высшей степени неприлично и может плохо отразиться на ее репутации...
- Я понимаю.
И вправду ли скромна?
Или в ином дело? В том, что онемела она от страха и обиды? Кто он таков, чтобы к царевой племяннице свататься? Никто.
- Здорова ли она?
- Совершенно здорова, - младшая взяла старшую под руку. Так и пошли по дорожке. Впереди Арей, а за ним обе сестрицы.
Дошли до лавки.
Младшенькая старшую усадила, а сама за плечом стала, не то охраняя, не то успокаивая. А ведь здоровой его невестушка не выглядит.
Синева под глазами.
И взгляд растерянный, если не потерянный.
- Моя сестрица, - младшая погладила старшую по плечу. - Всю ночь не спала, волновалась... встречу предвкушая.
Та вздрогнула.
Сжалась, точно Арей ее бить собрался. Вот не было беды.
Он присел на лавку, что заставило старуху-надсмотрщицу сильней губы поджать, но с места она не сдвинулась, даже когда Арей невесту объявленную за руку взял.
Холодна.
И пульс неровный. Может, и вправду переволновалась девка? Слезы там лила, горевала о жизни своей загубленной.
- Я могу чем-нибудь помочь? - спросил Арей.
И дрогнули белые губы. Показалось, вот-вот расплачется несчастная. Вцепится в руку, попросит забрать ее из терема царского... и что тогда?
- Спасибо, - встряла младшенькая, глядя на Арея сверху вниз с насмешечкой. - Но чем вы нам помочь можете?
- Брату вашему...
- Брату?
Лицо исказилось уродливой гримаской.
- А разве есть у нас брат?
Арей растерялся.
- Брат нас бы не бросил... а он уехал. Оставил на попечение царицы-матушки, да продлятся ее годы... - сие было сказано громко, для старухи, которой явно на месте не сиделось, да вот беда, царское слово нарушить она не смела, вот и топталась, тянула морщинистую шею, силясь выглядеть чего запретного. - И ни словечка... ни разу не явился... неужто его прогнали бы? Нет, сам не захоотел...
- Перестань, - голос у невесты тихий, что шелест листвы.
- Отчего же? Мы ведь писали ему, звали в гости... и матушка приглашала, а у него отговорки одни... учеба и учеба... кому нужна его учеба? Важнее нас с тобой? Нет, дорогая, - она присела и взяла сестрину руку, сжала легонько. - Пора уже привыкнуть к простой мысли, что никому-то мы с тобой не нужны. Кроме нас самих... и вот жениха твоего. Хороший ведь жених, правда? Матушка не обманула... обещала молодого и красивого. Вот стоит. И молодой. И красивый.
И глянула на Арея снизу вверх. Скользнул розовый язычок по губе.
- А еще магик...
Почему-то Арей вздрогнул.
Странно.
С чего б ему девок бояться, а поди ж ты...

Глава 8. Про рынок и народ лихой

Глава 8. Про рынок и народ лихой 
Большой рынок никогда не спал, день сменялся ночью, а жизнь - жизнью.
Первыми закрывались богатые лавки на Белом ряду. И торговцы, наблюдая за суетою холопов, что спешили убрать выставленные на улицу ткани ли, приправы ли, украшения иль иной богатый товар, степенно раскланивались друг с другом. Иные и словечком перекидывались, жалуясь, что не тот ныне торг пошел. Товар дорог, покупатель беден да придирчив...
Суетились приказчики.
Запирали окна, проверяли засовы на ставнях...
После наступал черед лавок попроще и поплоше. Последними запирала дверь лавка старьевщика, что ютилась у самое стены, опоясывавшей Торговую слободу. Еська, если б кто спросил, мог бы рассказать и про двери дубовые, крепленые не только железом, но и словом заветным. И про подвалы, в которых сыскалось местечко не только потертым хомутам ...
И про стену.
И про ход в той стене.
И, быть может, про людей, которые этим ходом ходить не брезговали.
Про царя городского, Безликого, во власти которого не земля, но подземелья. Про верных его опричников, в рванье ряженых, веревками гнилыми опоясаных... да только разве ж можно говорить о таком? Пусть корона царская не из золота да вместо каменьев в ней галька речная, пусть склоняют головы пред Безликим кривой да хромой, пусть немой его славит, а незрячий малюет портрет...
Но откроешь рот - услышит глухой.
Скажет безногому, а там и безрукий за гвоздь возмется, подберется в толпе да и всадит в бок мягкий, в самую печенку...
...нет, иные тайны и братьям доверять не след было.
Еська с легкостью взобрался на крышу крохотной лавчонки, что ютилась меж двумя клетушками. В одной куры кудахтали, в другой возилось нечто темное и на редкость вонючее, возможно, что и человек...
Еська прислушался.
Тихо.
Вдали искрою рыжей виднеется факел. Прислушайся - и услышишь, как перекликиваются стражники, впрочем, дальше Белого ряда они не заходят.
И Еська скатился на землю.
Тихо.
Спокойно.
Только обманчиво это спокойствие.
...слева пахнуло сыростью, никак приоткрылось тайное окно. А кого впустило иль выпустило - не Еськино это дело.
...справа треснула ветка под ногою... и кто-то зашипел, выругался. И смолк. Знать, молодняк вывели. У Еськи сперва тоже не выходило ступать бесшумным, кошачьим шагом.
- Кто? - девка вынырнула из темноты, лядащая и хворая, судя по гнилостному духу, перебить который не могло и розовое, никак краденое, масло.
И вправду, кто?
Местечковая шлюха, что только глядится грозною?
Иль бессловесная, преданная служка Безликого?
- Меня ждут в Темном доме, - Еська разжал кулак, и в лунном свете блеснула серебрушка с обрезанным краем.
- Так уж и ждут? Повернись.
Он подчинился, хотя мог бы сломать девке руку.
Или нос.
Впрочем, нос ей уже ломали. Некрасивая. И не потому, что тоща и грязна. Нет. Черты лица остренькие, глаза злые.
И клеймо на щеке горит.
Значит, не шлюха. Шлюх секут, да и то без особого старания. Клеймят убийц.
- Ждут, - повторил Еська, глядя в черные девкины глаза.
Сами по себе темны? Иль привыкла зелье дурное жевать? Если так, то плохо... зелье разум выедает.
- Страшно? - девка подвинулась ближе.
Нет, розами от нее пахло сильней, чем гнилью. И зубы целые. Редкость. На каторге таких от, наглых и бойких, учат... и зубы выбивают первым делом, чтоб не кусались.
Еська знает.
- Нет, - ответил он. - Говорить станем? Или поведешь?
Она схватила монетку с ладони, прикусила и сплюнула.
- Ничего... придет время, и сниму твою шкуру, - пообещала она, но ржавый обманчиво тупой нож от лица убрала.
Шальная.
Такие с малых лет Мораниной дорожкою идут. И пусть доводит она до петли, а все одно не отступятся, не свернут... но скажи - и вспыхнет сухою осеннею листвой.
Полоснет клинком, да не по лицу - по горлу метя.
Нет, страху Еська не испытывал - отбоялся свое, скорее уж девку было жаль. Навряд ли Божиня возьмет и переменит ее путь, как некогда переменила собственный Еськин.
- Пошли, чего встал? - девка повернулась, вильнувши тощим задом. Одета она была срамно, в мужские порты, перетянутые на брюхе широким ремнем. Кафтан, явно шитый не по ней, болтался, что тряпье на пугале.
Светлой масти волосы перехвачены были грязною лентой.
- Чего выпялился? - она попятилась, привычно скрываясь в тени.
И не просто скрываясь.
Тень расползлась, раскрылась, принимая ее в свои объятья. Надо же, а она с даром. И как не запечатали? Проглядели? Или не успели? Этакую на цепи не удержишь, или цепь перегрызет, или руку...
Еська шагнул за нею.
Туманная тропа легла под ноги. На ней пахло ветошью, старой спекшейся кровью, гноем и городскою сточною канавой. Кто и когда проложил эту тропу, Еська не знал, да и знать не хотел - иное знание вовсе лишнее. Он просто шеел за тенью, угловатой, сплетенной из дыма отгоревших костров. И сам был таким же. Дунет ветер - и развеется тень, растянет пепел, смешает с грязью.
Но все одно не страшно.
Тропа вилась.
Не лента - след заячий, покорный воле Безликого. Пожелает он, царь столичного отребья, и распадется тропа, выкинет Еську... куда?
Хорошо, если в городе, а то, мнилось ныне, и за черту вынести способная. Слышал Еська истории про городских магиков, что заветную тропу открыть пытались, многие силы извели, да бестолку. Одних вывела тропка прямиком в яму отхожую, других - за стену городскую... а про третьих и вовсе никто более ничего не слышал.
Но вот тропа вильнула, и под ногами захрустело. Знакомое место - узкий коридор, земляные стены. Да только землица плотная, спекшаяся будто бы, такую ни лопата, ни нож не возьмет. Пол укрывала смесь гнилой соломы и ореховой скорлупы, в которой что-то шуршало, шевелилось. Может, мыши, а может - и мелкая нечисть.
Девица остановилась перед дверью.
Эту дверь Еська тоже помнил.
Обманчиво хрупкая, сколоченная вроде бы из дрянных досок, покосившаяся. Такую, кажется, пинком отворить можно. Но дверь эта, лишенная ручки, на памяти Еськи выдерживала удар огневика третьего класса... нет, тогда он про классы не больно-то знал, просто поразился тому, как огненный шар, величиною с Еськину голову, вошел в дерево, его не опаливши.
И та лишь чавкнула.
А после и срыгнула сытно. Правда, уже не шар проглотивши, а глупца, которому вздумалось воевать с Безликим.
- Проходи, - девка распахнула дверь и отвесила Еське дурашливый поклон. - Ваше боярство...
Посторониться не удосужилась.
А проходя мимо, Еська почуял, как тонкие пальцы подцепили кошель. Надо же, и заклятье обережное обошла... небось, будь он обыкновенным человеком, и не заметил бы.
Кошель Еська отпустил.
И издевательскую усмешечку девицы будто бы не заметил... у нее за поясом тоже много интересного нашлось. А особенно хорош оказался перстенек с черным камнем.
Нет, Еська вернет.
Быть может.
- Доброго дня почтенному собранию, - сказал он и шапку с головы стянул, поклонился. Чай, спина не переломится, а местное собрание этакую обходительность оценит.
Ничего-то не переменилось.
Грязный ковер на неметеном полу.
Сколоченный из досок стол. Пара табуретов.
Подстилка в углу.
И храпящий кривоносый мужичонка, обнявший огроменную флягу. Во сне он то ногою дергал, то бормотать принимался. И тогда нищий с драными ушами кидал в мужичонку камнем.
Безликий восседал на бочке, застланной алою попоной. В ногах его стояла скамеечка резная, с некогда золотыми накладками. На плечах возлежал кафтан бархатный. Подле бочки громоздились горы мягкое рухляди, которая служила местечковому царю постелью.
- Доброго, - раздался скрипучий голос.
Безликий был... безлик.
В маске ли дело? Сработанная грубо личина закрывала лицо. Но только лицо, однако же, как и прежде, Еська не способен был понять, каков из себя Безликий.
Высок он? Низок?
Толст?
Худ?
Вот вроде глядел, глядел, а не был способен выглядеть... знакомое состояние.
- Надо же, какие нонче гости у нас важные, - голос его был неприятен. - Здоровьица вам, царевич...
- И вам, - Еська вновь склонил голову. - Только не царевич я...
Всхрапнул мужик.
Забормотал и стих, когда во флягу его со звоном камень ударился.
- От и я думаю, какой из тебя царевич? Отребье городское... ишь ты... а вырос-то, вытянулся... гляжу и прям на душеньке теплеет. Ты ж, ирод хитрый, мне заместо сына был...
Безликий всхлипнул.
И пальцами корявыми по маске мазнул, будто слезу вытирая.
- Что ж ты меня не вытащил? - спросил Еська, стараясь улыбаться.
В душе поднялась злость.
Заместо сына?
Нет у них ни сыновей, ни дочерей. Любого продадут, коль цена будет подходящею. А то и за так, коль случай выпадет.
- Так сам же виноват. Решил, будто других умней? Кто ж тебя, ирод шалый, за руку-то тянул? Полез? Попался? Сам виноват...
В этом была своя правда.
Сам.
И винить некого. Еська и не винил, только... к чему родичем притворяться? Заботу выказывать? Иль скучно им тут сделалось?
- Но видишь, как оно вышло... тебе ль, хлюпарю охрызлому, на жизнь жалиться? Мы туточки в грязи колупаемся, а ты, глядишь, в цари выбьешье... - и вновь всхлипнул жалостливо.
Причитать Безликий умел не хуже нищих, с переливами, с перепевами. Небось, при случае и слезу пустит, и приступ падучей покажет.
Скоморох.
Только... не стоит обманываться, пожелай он, и закончится Еськина недолгая жизнь.
- Ладно, буде... каждому свое, так жрецы бают. Не ведаю, сколько в том правды, но пущай... значится, тебе в люди, а нам вот туточки в грязюке... так вот антирес у меня, Рудый, возник немалый. С какой энтакой радости тебя в нашую грязюку потянуло? Соскучился?
А сесть не предложили.
Значится, уже не считают своим. Но и чужим он не стал бы, иначе не открылась бы призрачная тропа. Хотя... может, еще и не выведет.
- Дело у меня.
- У всех дело, Рудый... у всех... у Щучки вон цельная куча делов... что скалишься? Сядь ужо, не маячь, - и Безликий швырнул в девку куриною обглоданною костью.
Она увернулась и села.
На пол.
На колено положила Еськин кошель. Усмехнулась...
- И не лыбься, - велел Безликий. - Рудый у нас хоть и калечный, а руки, мнится, не потерял... покажь ей.
Еська покорно вытащил свою добычу.
И девка зашипела.
Выгнулась, что кошка драная дворовая... а Безликий захихикал.
- Видишь, дорогой, хорошо тебя учили... ой, хорошо... времечко тратили, силы... и что с того? Ушел. Забыл. Ни спасибо...
- Спасибо...
- Одним спасибом жив не будешь.
К этому Еська тоже готов был. Он вытащил из рукава кошель и кинул Безликому.
- Вот... откупное. Если не изменились правила.
- С чего б им меняться-то? - Безликий поймал кошель на лету, положил на колено, подцепил пальцем и вытряхнул содержимое.
Заблестело золото.
И нищий, который вроде бы придремал, встрепенулся, подался вперед...
- Сиди, - шикнул Безликий и, подобрав монетку, попробовал ее на зуб. - От... никакого понимания... пришел, денег кинул и, мнишь, свободным стал? Что ж... благодарствую тебя, царевич Рудый, за тое, что правила соблюл...
- Там с лишком будет. Компенсация...
- Ишь... выучился... слово-то какое мудреное... ком-пен-са-ция... язык свернешь, а то и розум. Вот ты, Щучка, этакие словеса знаешь?
Девка мотнула головой.
- Не знает... и я... а вот он - знает... поглянь, хорош?
Девка встала.
Обошла Еську кругом, не спуская взгляду.
- Нет.
- Упрямишься, коза драная... дочка моя... единственная. Послала Божиня в старости утешение... чтоб не затух с тоски... сядь. Значит, не хорош? И чем же?
Девка плечиком дернула.
- А по мне, так самое оно... поглянь. Молод. Рожа лоснится. Пущай и не царевич, а все одно при боярах. И слышал я, что пожалуют титул ему, землицы... заживет он богато домом своим. Честным человеком станет.
Еська стиснул зубы. Ох и не нравился ему этот разговор... может, правы братья, не стоило сюда лезть? А он вновь не послушал. Сунулся. И если вдруг случится чего... сам влез, сам и выберется.
Как-нибудь.
- А ты не маячь... стоишь как неродной. Сядь куда-нибудь и давай, чеши языком, сказывай, что у тебя там за беда приключилась...
- Мне бы узнать, о чем городские крысы шепчутся, - Еська присел на колченогий табурет. - А еще, не появлялся ли в городе человек, которому особый товар нужен был...
- Особый товар всем нужен, - растягивая слова произнес Безликий. Он подхватил золотую монетку и кинул в храпящего мужика. - От же... пропащая душа... алхимиком был... и есть... мозгов не осталось, но зелья мутит такие... куда вашим магикам. Что за товар?
- Амулет огненный... первого уровня. Полной зарядки... и еще информация.
- О ком?
- Обо мне... братьях... о боярыне Гордане...
- Это которая с любови большой померла?
Девка фыркнула.
- А ты морду не криви... ишь, разбаловалась, совсем край потеряла. Думает, что, коль мы одною кровью повязаны, то все ей спустится... шалая, от шалая... никакой управы на нее.
Безликий покачал головою. И послышалась в голосе укоризна.
И вправду беспокоится?
Или играет в беспокойствие? Но зато понятно, отчего зубы у девки целы. Небось, и на каторге не посмеют дорогу Безликому перейти. А царским людям он - не указ, вот и подпалили лицо клеймом.
- ...о том, кто на рынке шарфик покупал... он торг долго вел, чтоб наверняка запомнили. Под личиною был, но, может, повезет, и найдется кто, кто сумел под личину заглянуть?
- Может, - благосклонно согласился Безликий. - А то ты рынку не знаешь. Там люду всякого тьма... кто-то да всенепременно б узрел интересное...
И замолчал.
Маска деревянная.
Руки бледные, гладенькие, что у боярыни. Небось, нисколько не утратили прежней прыти.
- Чего ты хочешь? - со вздохом произнес Еська.
Денег?
Безликий вовсе не беден. Ему кланяются десятиной и нищие, и шлюхи городские, и воры, и разбойники, и прочие, кому случилось просить о помощи.
Полны подземелья золота.
И каменья драгоценные есть. И сложно сказать, чего именно там нету... и пожелай Безликий, зажил бы он своим двором, ел бы на золоте, спал бы на шелках...
- От и разумный... - восхитился Безликий. - Видишь, Щучка... такого жениха поди поищи...
- Нет.
- Будешь кобенится, к шлюхам отдам. Пущай поучат тому, как с мужиком говорить надобно, а то выросла... баба сладкою быть должна. И покорною. А ты у нас, что полынь... тьфу, одна отрава. Значит, Рудый, припекло задницу-то?
Еська пожал плечами: припекло. Наверное, не настолько припекло, как могло бы быть, но... чем дальше, тем меньше нравилось ему происходящее.
- И мне бы еще знать, что люди говорят о... магиках, которые в Акадэмии, - он осознал, что отступать ему некуда. Какую бы цену ни назвал Безликий, Еська примет.
И будет молиться Божине, чтоб цена эта посильною оказалась.
Впрочем, Безликий, хоть и глумится, но знает, сколько и с кого взять. На жалость рассчитывать не стоит, но и безжалостным местного царя не назовут. Каждому по возможностям. А свой договор он исполнит честно. И значит, просить надо, пока слушают...
- Ишь, какой любопытный, - Безликий цокнул языком. - Иль наглый? Ты-то как думаешь?
- Гнать, - сквозь зубы выдавила Щучка, нисколько не устрашенная перспективою оказаться в дурном доме. То ли уже бывала, то ли знала, что тятька грозится, да дальше слов не пойдет.
- Слышь, Рудый, чего говорит? Никакого разумения... безголовая... в матушку... уж я-то ее учил, учил уму разуму... не один кнут обломал. И что, думаешь, вышло? Нет... была дурою, такой и померла...
Левый глаз девки дернулся.
А губы растянулись в диковатой ухмылке.
- Эта тоже... ты с нею, Рудый, построже. Бей бабу молотом, будет баба золотом. Слыхал народную мудростю? Народ запросто так баить не станет.
Безликий стряхнул с колен золотые монеты, и они покатились, заставив нищего дернуться. Но встать без дозволения он не посмел.
Затих, уставившись жадным взглядом на солому.
А в ней уже шубуршало, шевелилось... точно не крысы. Крысам-то золотишко без надобности.
- Я не... - вскинулась было девка.
- Цыц, шалава... - велел Безликий, и она, сверкнув глазьями, заткнулась.
Разумно.
Ни к чему лишний раз злить того, кто и без причины зол постоянно.
- А ты, Рудый, слушай мою царскую волю, - и ногою стукнул.
Нога ж та - в сапоге дырявом, веревкою перетянутом. Пальцы черные торчат из раззявленной пасти, шевелятся. И воняет... Еська уже позабыл, как тут воняет.
Одежду потом только выкинуть.
- Исполню я твою просьбу, так уж и быть, - милостиво произнес Безликий. - Но и ты, уважь старика, исполни мою...
По спине поползли мурашки.
Предчувствие было не то, чтобы нехорошим... отвратительным.
- Видишь, Рудый, дочка у меня, хоть и без царя в голове, а все одно родная кровь... от родное крови грех великий отрекаться...
Щучка закатила очи, видать, речь этакую она слышала не в первый раз.
- А чего родителю для кровиночки хочется? Чтоб жила в покое и достатке...
- Я не хочу...
- А тебя, дура, не спрашивают. Пасть заткни и сиди тихо.
В Щучку полетела уже не куриная кость, но полновесная монета, которая ударила наглой девке аккурат в лоб. И единственное, о чем Еська пожалел, что удар этот был не настолько силен, чтобы лоб треснул.
Девка поморщилась.
- Так вот, Рудый... ты у нас парень холостой... с этою... как его там... пырсктивою...
- Перспективой, - поправила девка, лоб потирая.
- Во-во, с нею самою... мордой хорош, что кот на выгуле... в милости царское... чем не жених.
Сперва Еське подумалось, что Безликий шутит.
Конечно.
Шутит.
Не всерьез же о том...
- А у меня девка заневестилась. В самом соку... эй ты, шалава, скинь кафтанчик, покажи товар мордой.
Девка нехотя, но подчинилась. А от взгляда, которым она одарила Еську, ажно икнулось. Не прокляла бы... с этакой станется. Без кафтана она была еще более страшной, чем в нем. Из ворота драной рубахи выглядывали острые ключицы, полы расходились, и виднелся впалый, посеченый шрамами живот.
Еська закрыл глаза, чтоб не видеть этакого счастья.
- Что, не нравлюся? - шипящим голосом поинтересовалась девка. - Ты мне тоже...
- Ничего, - ответил Безликий со смешочком. - Стерпится - слюбится... ты, Рудый, не спеши морду кривить. Девка - огонь. Лупи почаще, чтоб знала хозяйскую руку, и будет тебе крепкое семейное счастие, как о том жрецы бают...
Он определенно сошел с ума.
Он...
В прорезях маски глаз не различить, да и темно.
- А заодно уж приглядывай, чтоб не прирезала ночью. С нее-то станется...
Девка потянулась за кафтаном.
- Вона, прежнего-то женишка живо на тот свет спровадила. Уж не знаю, чего там они не поделили...
Щучка губу закусила, крепко, до крови.
А ей происходящее нравится еще меньше, чем Еське. Если так, то... быть может, выйдет договориться? Безликому-то золото без надобности, а вот ей, глядишь, и пригодится.
Или не золото.
Матушка на многое способна, и в малой просьбе не откажет.
И если так...
- Хорошо, - произнес Еська, хотя простое это слово далось ему с трудом.
- От! - Безликий хлопнул по колену. - Знал я, что Рудый наш - хлопец мозговитый... скоренько разберется в выгоде своей. И упорствовать не станет. Упорствовать тут глупо...
Мелькнуло что-то перед самым носом да и вошло в дверь заклятую ножом острым. По самую рукоять вошло. Еська лишь сглотнул.
А ведь всего-то предупреждение.
Не всерьез даже, забавы ради... если б всерьез, то не в дверь полетел бы ножичек, но в плечо. Аль в ногу. Аль еще куда, чтоб с болью, но не досмерти.
- И не обманет старика... это ж совсем совести не иметь надо, чтоб пожилого человека в заблуждение ввесть...
По спине холодок побежал.
Только отвечать Еська не стал - себе дороже... как-нибудь да сладится потом.
- Но раз согласный, то и тянуть нечего... эй ты, сходи за нашим... от Рудый, прям в слезу вгоняешь. Была у меня дочка, а тепериче и сынок появится... чтоб вам обоим... чего сидишь? Пшел, сказано... - Безликий шикнул на нищего, и тот кубарем скатился с табурету. Поскакал на одной ноге, вместо второй была деревяшка, которая о пол стучала как-то очень уж громко.
Еська не разглядел, когда и где нищий сгинул. Оно и понятно, пусть и надежна туманная тропа, пусть и хранит много секретов зачарованная дверь, а все одно не в крысиной натуре одним ходом жить. Иные найдутся.
- Ты не думай, Рудый, не шалава она вовсе. Это так, красного словца заради и бабьей подлючее натуры... а так... никто б не посмел. Все ж знают... а ты, дурища, глазами не зыркай. Чего тебя тут ждет? Отойду я, и ты не удержишься... небось, первым делом туточки на столе и разложат. А чего останется, крысам спустят.
Девка молчала.
Зло. Нервически. А ведь и вправду с нее станется ножом и по горлу.
- У нее дар имеется, - Еська отвел взгляд. Все ж жениться, тем паче на этаком сокровище, он готов не был. - Отправь в Акадэмию...
- Клейменную?
- За что?
Он имеет право знать, раз уж ввязался.
Связался.
- Да... за женишка свово... был тут один... боярского роду... скотина, не чета тебе, Рудый. Я-то всею душенькою своею веры преисполнен, что ты у нас парень с розумом и пониманием, - Безликий мазнул по маске кулаком.
И снял.
Этакого на памяти Еськиной не случалось.
Да что этакого... и разговоров, слухов малых, которыми кишит дно городское, что постель нишего вшами, и то не долетало. Маска, коль уж случалось счастливчику добыть ее, прирастала к лицу намертво.
Так говорили.
И добавляли, что с нею и удача приходила.
Силы.
Злость. Такая злость, которая розум дурманила, оттого и боялись Безликого, оттого и не спешили дознаваться, кто ж ныне маску заветную примерил.
Оттого...
- Игрался он... проигрывал... много проигрывал. Другого, небось, за долги к стеночке прижали, - Безликий поскреб шершавую красную щеку, мелкими язвочками покрытую. - Свербит, паскуда этакая...
Он был знаком.
Странно как.
Зато и понятно, что дело отнюдь не в волшебное силе, которая с маскою достается, не в том, что ей благодаря Безликий знает каждого из подданных своих, что нищего скаженного, что распоследнего мальчишку, взятого в ученики.
- ...я велел ко мне вести. И сказал, что, мол, или заплатит он, как должно, или худо ему сделается... сперва-то не поверил. Кричать стал, дескать, боярин он. И закона такого нетути, чтоб ему ущербу чинить. Не знаю, я человек простой...
...ой, лукавит.
Прежде-то Еська иначе на него глядел. С восторгом. С завистью. И всею сутью своею желал подобным стать.
А то и больше.
Везуч был он, еще не царь, но точно воровской царевич, легок на руку. И стало быть, не подвела удача, подфартило ему... когда?
Уж не тогда ли, когда сам Еська под плетку лег?
...и как добрался?
...не уходят Безликие сами. Не передают маску и власть с нею преемникам, как сие средь люду обычного делается, чтоб при свидетелях да жреце, каковой волю умирающего на бумагу запишет, а с той бумаги всем зачтет.
...нет, с кровью берут, выдирают из глотки еще живого. И только тогда - все знают - подчинится туманная тропа, а маска заклятая сядет на лицо, оживет.
И значится, повстречались однажды прежний царь и нынешний на узенькой дорожке. С каждым была его удача. Только воровская оказалась чуточку удачливей, коль жив он, тот, кто давно уже утратил не только лицо, но и имя.
- ...читаю плохо... а уж законы... у нас туточки свои законы. Сломали ему мизинчик, стало быть, чтоб не сильно шкуру портить. Может, не медвежья, но все боярская, дорогая... он и запел иначе. Про мамку-тятьку вспомнил... стал клясться, каяться... прощениев просить... вот я и подумал, а чем не жених? Щучка девка зубастая, возьмет хозяйствие в рученьки свои, глядишь, и этого от загулов удержит. Он-то упрямиться начал... невеста у него там имеется... богатая... с приданым... будто я за своею кровиночкою золота пожалею...
Кровиночка глядела под ноги.
И куда ее девать-то?
В Акадэмию тащить? Глядишь и не выгонят. Но дальше-то что?
...и лукавит Безликий. Читать он умел.
Любил.
Ему старьевщики книгами дань платили, знали, что, коль принесут чего интересного, то и прощены будут долги старые, а то и новые.
- Сговорилися. Повенчали их... оно-то свадебку и опосля устроить можно, так я рассудил. Ничего, если и другой раз повенчают, крепче будет... не было у меня веры этому охлызню. И не зря. Отпустил я деток с чистым сердцем, а наутре мне и бают, что эта дурища за ножа схватилася, прирезала дорогого муженька да в родным-то доме, не нашла другого места, чтоб без свидетелей. Дюжина ее видела... скрутили... хорошо, на месте голову не свернули... хотя зачем она ей, раз думать не умеет?
Девка плечом дернула и в кафтан завернулась по самые глаза.
Нет, Безликому перечить она не посмеет, а вот избавиться от нового мужа, как от прежнего избавилась - это запросто. И отныне придется Еське в полглаза спать.
Если не договориться.
А ведь постарел фартовый вор. Поблек.
Глаза цвет поутратили. Шкура... будто молью поеденая. Щеки красны, раздерты, из язв гной сочится. Рот синюшный... болен?
- Хочешь? - Безликий протянул маску. - Ну же, Рудый... ты царевич, а туточки и царем стать можешь. Держи.
А и вправду.
Взять маску.
И его, замученного, отпустить одним ударом. Еська откуда-то знал, что сие будет милосердием. Он, царь обиженных и убогих, единовластный владыка подземелий столичных, сильнее и быстрее, но сдержит силу, подставит горло чужому клинку.
И верно, так делали прочие.
И сам Еська... сколько продержится? Десять лет? Двадцать? Власть выедает душу. И когда тело останется пустым, обессиленным... что будет?
- Нет, - Еська покачал головой. - Спасибо, но это лишнее...
- Видишь, и не жадный. Жадность людей губит, - сказал Безликий, чье лицо исказила судорога. - Все-то им мало... и мне было... теперь много, а чего с ним делать? Нет, вот встану я перед Калиновым мостом... выдержит ли за грехи мои тяжкие? Аль развалится? Ты как думаешь?
- Никак.
Не Еське чужие грехи судить.
- Развалится... гореть моей душе белым пламенем... ничего, как-нибудь... я-то на радостях выпил лишку... как же... будет дочка шлюхина знатною боярыней. А протрезвел и говоря, что, мол, поволокли ее на царское подворье... и там секли, и клеймили... а после, по старому закону, в землю закопали по шею. Да так и оставили.
Еська о таком слыхал.
Только закон тот когда еще писан был? В стародавние времена, когда казнили людей казнями лютыми. И медведями драли, и в масле варили, и прочие бесчинства учиняли.
Давно уж от их отказались.
Вешают.
Секут.
С иных и шкуру сдирают, но то - за особые злодейства. Но чтоб живою и в землю...
- Думал оставить ее... да куда ж ты... хоть дура, а родная. Денек посидела, там и вытащили. Ох и свербит... - он поскреб редкую бороденку и руку вытер о штаны. - Гляди, Рудый... не забижай девку зазря.
Такую обидишь.
Протяжно заскрипела дверь, отворяясь, и Безликий надел маску.
Поплыли резные черты. И показалось, что кривой рот, не рот - трещина в сухом дереве, вот-вот раскроется, исторгнет немый крик. Щучка дернулась было...
- Цыц, - рявкнул Безликий.
И болью запахло, кровью дурною, нутряной, заразу несущей.
- Вот, привел, - нищий втолкнул человека, голова которого была укутана плащом. Да еще для верности веревкою конопляной перетянули.
- От же ж... я тебе чего велел? Пригласить, а не уморить. Сымай свою тряпку.
Еська не сомневался, что плащ был вонюч и грязен, в таком задохнуться и вправду недолго, а то и помереть от смраду.
Нищий с пыхтением развязал веревку и плащ сдернул.
- Здрасьте, ваше святейшество, - сказал Безликий и поклонился.
Вежливо так. Без глуму. И жрец - седобородый старец с лицом светлым, со взглядом ясным, на поклон поклоном ответил.
- И вам доброе ночи... уж не знаю вашего имени, простите.
- Безликий я. Так люди прозывают.
- А матушка как звала?
Жрец, видать, из новых, коль посмел этакий вопрос задать. Но Безликий не обозлился, ответил:
- Кто ж ее, шалаву, ведает... мы не для того вас пригласили. Уж не держите зла на человека моего. Он услужить спешил, а голова пустая. В пустой-то голове всяк знает, что дурости полно...
- Божиня велела прощать чад своих неразумных.
- От и простите его...
Старец стоял, сложивши руки. И спокоен был, и благостен... этаких Еське редко встречать доводилось. И всегда-то удивляла их готовность прощать что бы то ни было, хоть разлитые на стул чернила, хоть...
- Божиня простит, - жрец коснулся сложенными щепотью пальцами лба. - Неисповедимы пути ее. И коль привели меня в сей дом, стало быть, имеется в том нужда.
- От имеется и превеликая... дочку замуж выдаю. Единственную.
Жрец повернулся к девке.
Если и удивили его, что вид Щучкин, что клеймо на ее лбу, виду не показал. Улыбнулся приветливо:
- Рад за вас...
У нее аж щека дернулась. Не разделяла Щучка этакой радости. И Еська понимал.
- А это, - Безликий ткнул пальцем в Еську. - Жених. Счастливый...
- И вы хотите...
- Чтоб обвенчали их.
- Тут? Быть может, имеет смысл в храм...
- А разве не сказано, - произнес Безликий нарочито мягким голосом, - что всякое место в этом мире и есть храм Божинин, ибо сотворено ее волей и по ее разумению?
Жрец провел ладонью по седой бороде.
- Приятно встретить человека, который читал священные книги... и запомнил, что в них написано. Тогда, быть может, вспомнит он, что брак - есть единение душ пред лицом Божини, что не может он быть заключен против воли. И не может быть расторгнут.
- А то! Конечне, помню... Еська, ты ж не пожелаешь браку расторгнуть?
Еська подавил тяжкий вздох и покачал головой.
- Ей такое и подавно в голову не придет...
- И по доброй воле? - жрец прищурился.
- А то как же...
Старик повернулся к Еське. Глаза его были прозрачны, как вода в лесном озере. И голова закружилось, повело вдруг. Исчез смрад подземельев, но пахнуло свежестью леса, хвоей и сырой землей, первоцветами, ключом тем, который пробился сквозь каменную подложку поместья...
Пить захотелось со страшною силой, но не всякой воды, а студеной, от которой зубы ломит и горло першит. Чтоб и сладкая, и горькая была. Захотелось.
...и отпустило.
- Что ж, - старик глядел уже на Щучку. - Если так... будь по вашему.
...обряд не занял много времени.

Глава 9. О знаниях всякоразных и пророчествах

Глава 9. О знаниях всякоразных и пророчествах 
- ...черноягодень надобно сымать еще недозревшим. Аккуратно поднимаем лист, ягоду берем двумя пальцами, - Марьяна Ивановна показала, как надобно оную ягоду брать. - И бережно, но крепко. Раздавите - только пальцы зазря перемажете.
Егор крякнул.
У него-то руки, даром что боярские, а не приученые ягоды рвать. И недоспелая, тугая еще ягодина лопнула на раз. Потек по пальцам едкий черный сок. Вопьется, въестся намертво. Я по себе ведаю, его ни мылом, ни щелочью, которою одежду стирают, ни иным каким способом не вывесть. Будет держаться седмицы две.
- ...и неспеша скручиваем. Скручиваем, я сказала! - Марьяна Ивановна хлопнула Ильюшку по плечах тоненькою веточкой. - Чем ты слушаешь?
- Извините, - Ильюшка тоже пальцы грязные платочком отер. - Не выходит...
Еська молча подкинул на ладони сорванную ягоду. И выбрал-то, ирод, потемней, почти спелую. Этакую снять не у каждого выйдет.
Я от не рискну.
Да и... зачем? Пользы-то в ней чуть, одна горечь осталась. Черноягодень - растения хитрая, с норовом, хоть и полезная дюже. Зальешь сушеные ягоды варом и выйдет компота черная, что деготь, горьковатая, зато от одного глоточку сил прибудет и немало. Плеснешь такой на рану - и кровь остановится.
Промоешь иную, старую, загноившуюся, и зараза отступит.
Нет, на это, вестимо, к слову надобно еще сил приложить, да иных травок добавить, но все одно... только вот, как уж говорила, норов у черноягоденя нехорош. Соберешь ягоды до срока - и потравишься с этакого компоту, ибо ядовитый он зело будет. А ежель не потравишься до смерти, то животом точно маяться долго будешь. Соберешь уж спелые, так их только на компоту... да не такую, которая лечит, но обыкновенную, ягодную. Сил у травы не останется.
- Охламоны, - вздохнула Марьяна Ивановна, складывая ягоды в махонькую корзиночку. Она-то ловко собирала. Одной рученькой веточку тонкую придерживает, а другою - обскубывает. Ягодку за ягодкой.
И говорить при том говорит.
- Думаете, к чему вам, таким грозным, наука моя...
Емелька к ней ближе пересел, там, где черноягодень рос особо густо. И цвел же ж. Густая его аромата манила пчел, шмелей. Летали, гудели, и мне от их гудения неспокойно было. Все мнилося, что в волосья вобьется.
От будет радости.
А Емелька ничего, сидит, собирает. Не так споро, как Марьяна Ивановна, но старательно. Ягодку за ягодкой. У него уже и дно прикрылось в корзинке.
У Егора - пусто.
У Евстигнея - две махонькие зеленые ягодки одна за другою гоняются, а он сел в зарослях малинника да вперился взглядом туманным в колючие ветки. Внове видит чего, а чего - сам не ведает.
Лойко пальцы грязные обсасывает. Это он зазря, буде ныне с черным языком гулять.
- ...а я вам так скажу, что в Акадэмии, конечно, на каждый ваш чих по целителю сыщется, - Марьяна Ивановна на царевичей будто бы и не глядела, меня и вовсе не примечала и была такая... спокойная. - И конечно, они и без вас знают, когда и какую траву собирать. Но может статься так, что окажетесь вы в месте, где целителей нет, и травников, и никого-то, кто в деле лекарском разумеет...
Еська уже почти полную корзину набрал. И притомился, а может и наскучило ему нехитрое это занятие. Сел на траву, ноженьки скрестил, ромашку сорвал и в роту сунул.
Сидит.
Обсмактывает стебелек.
Усмехается.
Только как-то... неспокойно? А с Марьяны Ивановны глаз не сводит, хоть и глядит будто бы не на нее даже, а вбок, но все одно не сводит. Я-то чую.
И она чует.
- И что тогда?
- Тогда? - Елисей спелую ягоду снял и в рот сунул. Зажмурился. И я зажмурилась, потому как в компотах черноягодень хорош, а вот сорви так - кислый, что яблоня-дичка недоспелая, и вяжет. Но, может, волкам в том и особый смак? - Тогда, полагаю, у нас не будет времени заниматься сбором ягод, и уж тем более сушить их и зелья готовить.
Ерема брата за рукав дернул.
А Марьяна Ивановна засмеялась.
- Верно говоришь, царевич... не будет... а потому гляди-ка сам...
Марьяна Ивановна вытащила иглу длинную да по ладони провела, кровь отворяя. Высыпала та алым бисером, и Елисей встрепенулся. Еська и тот ромашку выплюнул, приподнялся, чтоб лучше видно было. Марьяна ж Ивановна ягодку в пальцах раздавила и капелькою соку на ладонь капнула. Прошептала слово... а я не расслышала, какое. И кулак сжала.
А когда разжала, то и рана сгинула.
Как не было.
- Любопытно, - заметил Иван. - А... разве это не опасно, с сырой силой работать?
- Глазастый, - Марьяна Ивановна произнесла это с усмешечкой, да показалась та мне недоброю, будто бы попрекала она Ильюшку за этакую глазастость. - Сырая сила... что ж, порой ничего иного не остается. А ты, боярин, будь добр, раз уж столь разумен, скажи, чем сырая сила опасна?
- Откатом.
- Нет, боярин, - Ильюшку Марьяна Ивановна именовала именно так, и не понять, с насмешкою ли, аль всерьез, - ты сначала сказывай... что есть сырая сила?
- Сырая сила, - послушно начал Илья, - есть первичная материя, которую еще именуют божественным духом или же энергией. По сути своей именно она есть магия. То есть, в каждом плетении магик вкладывает каплю этой силы. И плетения созданы именно как инструмент опосредованной работы...
- Ишь, завернул... опосредованной работы... вечно вы, книжники, норовите усложнить простое, - Марьяна Ивановна отерла пальцы батистовым платочком. - А на деле сила - суть сила. И есть она во всем. В капле воды, в искре огня... в твоем от, боярин, дыхании. Способность силу эту ощущать, брать ее от мира - и есть дар. У одних он ярок, у других - слаб.
Она говорила спокойне, а я... я отчего-то вспомнила, как хоронили Милославу. И что Марьяной Ивановной сказано было, будто бы померла она от сердечное болезни.
И с магиками случается.
Мол, не сдюжило оное сердце такой тяжелой нервное работы. Подвело. Запнулося... будь рядом с нею целительница, глядишь бы, и спаслася б Милослава. А так-то... печальственно сие.
...об этое смерти шептались.
...я слышала.
...нет, не сказать, чтоб Милославу в Акадэмии так уж любили, просто... молодая ведь, а сердце. Вчера была, а сегодня нет... вот и пошли слухи.
Про проклятье смертное.
...про волка-перевертня, который к ней наведывался, а она, заместо того, чтоб помощь кликнуть, оконце открывала, привечала гостьюшку дорогого.
...про любовь запретную.
...про... много про что, только правды в тех разговорах - ни на грош.
- ...чем больше человек чует силу, тем больше ее взять способен. И тогда говорят, что его Божиня одарила, - Марьяна Ивановна заправила прядку седую.
...на похороны она прибралась, как на праздник. Темно-зеленый летник надела. На волосы платок набросила узорчатый. И перстни свои сняла, и ожерелья, и заушницы... и стояла, опираясь на руку высокое дебеловатой женщины. Та, беловолоса, синеглаза, была красива, но отчего-то мне дурно сделалося от этакой красоты.
А может, не от нее.
Может, оттого, что людно было?
- ...заклятья, которые вы учите, есть лишь инструмент. Как и жесты, и иные способы... допустим, те же бубны шаманские или вот костяные посохи, камни-концентраторы... все, что угодно - это лишь способ силу подчинить, преобразовать первичную энергию в... скажем, пламя... или воду... в действие...
...на похоронах Марьяна Ивановна долго и много говорила о том, что была Милослава человеком редкостное души. И что смерть ея - утрата невосполнимая для всей Акадэмии.
Хорошие слова.
Красивые.
А женщина, пришедшая с нею, улыбалась, и так, будто бы вот-вот рассмеется...
- ...эта первая их задача. Вторая же - защита. Мир целен. Гармоничен во всех проявлениях, - Марьяна Ивановна повертела в пальцах крупную ягоду. Ее же бережно уложила в корзинку. - А магик, силу забирая, нарушает гармонию. И чем больше силы берет, тем сильней возмущение, коие именуется откатом. По сути своей это - эхо силы, которое словоформы и жесты, и иные способы позволяют развеять без вреда для магика или же вред оный низводя до малости. Но чем серьезней заклятье, тем тяжелей оно дается...
Марьяна Ильинична подкинула ягоду, и та на землю упала, чтоб лопнуть, брызнуть черным соком, высвободить крохотное семечко. И то, лишь коснувшись земли, проросли.
Вылез белый хвостик корешка.
Развернулся хрупкий стебелек с парой листьев.
- ...в то же время словоформы, выполняя роль стабилизаторов, - от любять они туточки словеса непонятные, - оттягивают изрядную часть силы, которой магик питает заклятие. И поэтому при работе напрямую с сырой силой способности возрастают.
Росток тянулся.
И стебель толстел, выметывал лист за листом, которые прям на глазах теряли зеленый нежный колер, хрупкость молодую.
- И уже не имеет значение то, так называемое сродство, которое привязывает магика к определенной стихие. Сила - она сила и есть.
На тонюсеньких веточках появились бубины бутонов, которые, я и глазом моргнуть не поспела, развернулись белыми цветами. Запахло приторно и сладко.
А Марьяна Ивановна руку убрала.
- Сырая сила требует контроля и еще раз контроля. Искушение велико. И порой этому искушению поддаются, забывая, что сила и магика подмять способна. Одного сожжет, другого перекорежит... третьего... а третьего безумием наградит. Нет, вам с сырою силой работать неможно.
Стоял на том месте, куда ягода упала, кустик крохотный, двумя ладонями накрыть можно, но настоящий, черноягодниковый.
- Что ж, - Марьяна Ивановна вытащила из кошеля тяжеленную луковицу часов. - Наше время вышло. Мне пора. А вы, господа студиозусы, не спешите, соберите ягод, будем зелье варить.
- Тайное? - Еська облизал пальцы.
И скривился.
- Отчего ж тайное? До тайных зелий вам учиться и учиться, - Марьяна Ивановна корзиночку подхватила. - Обыкновенное. Кровеостанавливающее... Зослава, что еще в состав входит?
- Бессмертник. И тысячелистник обыкновенный. Полынь горькая... - я составу эту добре ведала. Варится она просто, небось, и Егор, которому зельеварение давалося тяжко - не приспособленные были руки боярские, чтоб травы мять - справится.
Он, верно, почуяв, так сказать, перспективу - у Марьяны Ивановны лаборатория такова, что, пока студиозус не сдаст, двери его не выпустят, - тяженный стон исторг. И на колени опустился-таки, смирив гордыню и черноягоденя кусту поклонившися.
- Вот за что мне это? - пробурчал он, когда ягода сдавленная в пальцах лопнула.
Матюкнулся б.
Да бояре, как я поняла, не матюкаются, ну, чтоб по-простому, а как оно по-боярски, того Егор не ведал. А может ведал, но при мне знание сие не показывал, стерегся.
- За спесь твою, Егорушка, - Еська растянулся на траве, носом в проросший куст уткнувшись. - А вот что любопытно... если верить Фролу, то наша Марьяна Ильинична с огнем не управится.
Он пальцем в стебелек ткнул и кустик затрясся, закачался.
- Ильюшенька, поправь, если вру... ведь, человеку, который с сырой силой играется, амулеты как таковые не нужны?
- Классические - нет, - Ильюшка ягоды собирал деловито.
Вперится в куст, пальцем потычет, будто пересчитывая - сразу видно, хозяйственный, - а после аккуратненько одну за другою снимал.
Брови насупит.
Губами шевелит. Переучет ведет, стало быть.
- Любой предмет естественного происхождения может быть использован в качестве базового элемента. Одни больше годятся, другие меньше.
- Ага... - Лойко ягоды собирать не спешил. Сел, корзинку меж колен поставил. Палец в ухо сунул и крутит. Мозга у него свербит?
Или он так, чтоб мысля легче шла?
- Значит, могла она с огнем...
- И с огнем, и с водой...
- Ну, если огня - как этого куста...
- С живой материей работать сложнее всего, - подал голос Емелька, и когда к нему повернулися, покраснел. Я уж поняла, что робок был царевич, стеснителен. И волновался зело, ежель случалась нужда пред всеми говорить. Вона, давече Фрол Аксютович вопросу ему задал, так Емелька, хотя ж ответу и знал, но стоял.
Краснел.
Запинался. Еле-еле из себя выдавил. И ныне вот...
- П-пишут, что... что в живой м-материи искра Б-божини... заложена... как чему... в к-какой срок. С-семя, ежель раньше п-прорастет, п-погибнет... и п-потому сдвинуть все... с-сложно. Много сил п-потребуется. Куда больше, чем п-просто стихию заклясть.
Емельян смолк и взгляд в корзинку вперил.
- Ильюшка?
- Не знаю... - задуменно произнес тот. - Я никогда сырой силой не интересовался, способности не те. И опасно это... мне отец рассказывал про... одного студиозуса... то есть, ему дядька говорил, а отец уже мне, когда я магией заниматься стал. Дар пытался развить. Интересно было... всякое... а некоторые эксперименты опасны.
Он уже половину корзинки набрал.
А у меня на донышке самом. Заслухалася. Нет бы мне, как прочим, и слухать, и собирать, а я сижу сиднем, рот раззявила, только мух таким и ловить.
Верно говорит Люциана Береславовна.
Несерьезная я.
То и дело отвлекаюся. Только ж я не нарочно! Я вот пытаюся учить, и учу, и думаю... я ж не виновная, что мысли мои, будто коровы на поле разбредаются, одна к лесу, другая к озеру, а третяя и вовсе овраг ищет, чтоб сховаться. Вот и вновь...
- ...в Акадэмии... давно уже... парень учился. Никодимом звали... он боярского звания был. Богатый. Гордый. И все хотелось первым стать. А не получалось... тогда-то Фрол наш... он был лучшим. И очень это Никодиму не по нраву было. Фрол-то из простых... только как ни тужься, а из шкуры не выскочишь. Тогда-то Никодим и нашел в библиотеке упоминания о сырой силе... о том, что магики в стародавние времена только с нею и работали. Напрямую. И могущественные были, не чета нынешним. Решил, что тоже станет...
Я ягоды рву.
Укладываю аккуратне - не приведи Божиня, подавятся - тогда-то и корзинку изгваздаю, и перед Марьяной Ивановной опозорюся. Она же вмиг до бабки донесет. И та зудеть станет, что разленилася я, что не об учебе думаю, но про глупости всякие.
И что, коль нету во мне таланту, то и нечего место занимать.
Вот же ж, дух проклятый из бабки вышел, а дурь осталася. И как ее лечить? Ой, мнится мне, что от дури бабьей лекарства во всем мире нетути...
- Он научился работать с сырой силой. Сам. Без подсказок... без учителей... и сошел с ума, - Илья повернулся к другому кусту. - Однажды пришел и вызвал Фрола на поединок. А когда тот образумить попробовал, Никодим и бахнул сырою силой... отец сказывал, что последствия вся Акадэмия разгребала... тогда едва крыло все отстраивать не пришлось... пятеро студиозусов погибли. Многие ранены были... а сам Никодим сгорел, не справился с откатом... а еще эхо такое пошло, что со всей округи мертвяки повставали. Шуму было... вокруг столицы-то кладбищ полно... на Акадэмии защита имеется, но и она не выдержала, разлетелась от удара.
Ильюшка снимал ягоду за ягодой.
Приноровился.
И так ловко у него выходила, будто бы всю жизнь свою он только этим и занимался.
- Отец сказал, что тот парень был по-своему гениален, если сам, без подсказок, методику разработал... уникальную... потом ее по записям его восстановили. И убрали...
- А куда убрали, тебе отец случайно не сказывал?
- Нет, да я и не спрашивал, - повинился Илья.
- Это ты зря... нам бы пригодилося... - Лойко поднялся и кое-как отряхнул портки, изгвазданные, что соком черноягодника, что давленою травой. - От представь. Идет на нас войско вражье... а я руки к небесам воздел.
- Героически, стало быть?
- Ага... героически... - Лойко руки воздел и пробасил. - Стойте, тати, нет хода вам в Росское царство...
И громко у него вышло.
А Еська, на кустах поерзавши - от мало его покрасило! - тонюсеньким голосочком ответствовал.
- Так мы уже туточки, боярин!
- Вы - это кто? - уточнил Ерема.
- Мы, брате, это зло великое, которое темною тучею на землицу твою родную прется.
Я хихикнула, до того смешно выходило. А Еська мне пальцем погрозил, мол, не до смеху, боярыня, когда зло на землю родную прется.
Оно, конечно, не до смеху. Но это когда зло. А тут же ж Еська.
И Лойко, кулак к небесам поднявши.
- А я так ему молвлю. А не пойти-ка тебе, зло великое, да... - хотел послать, но на меня глянул и добавил чуть тише... - не пойти ли тебе до лесочку ближайшего?
- Ходил ужо, - Еська осклабился. - Нема того лесочку, боярин... и тебя не станет... вот как подымуся черною тучею... как восстанут из земли мертвые, а живые им позавидуют... и слетится воронье со всех земель. Неба за крылами не станет... волки сбегутся...
Еськины глаза вдруг побелели.
И сам он выгнулся.
Упал бы, когда б Емелька, корзину откинувши, не подхватил бы брата.
- Голову на бок клади! - крикнул Ерема.
Еська же рванулся и с легкостью вывернулся из рук Емелькиных.
- И ляжете вы все в землю сырую... прахом к праху, тленом к тлену... трава прорастет сквозь тебя, боярин, - и палец указал на Егора. - Змеи совьют гнездо в твоем черепе...
...это уже Ереме.
- ...лисицы растащат кости твои...
Елисей оскалился, но не издал ни звука.
- Пламя тебя обглодает...
Кирей только бровку приподнял, мол, экая новость преудивительная.
- ...и не останется из вас никого, кто сказал бы, что жив он...
Еська всхлипнул и, крутанувшись, повалился на землю, скрутился, будто живот его мучит, и застонал.
- Живо ли ты, зло великое? - осторожненько поинтересовался Лойко.
- Н-не знаю, б-боярин... - Еська перевенулся на живот. - Что со мной было?
- Вещал ты, - Ильюшка глядел на Еську с интересом, как бишь там его прозывал Фрол Аксютович? Естествознанным? Или знательским? Сиречь, как на лягуху редкостную огневую аль еще на какую диковинку.
- Хорошее? - без особой надежи спросил Еська.
- Да как сказать... смерть нам пророчил.
Еська лишь крякнул и сел. От Емелькиной руки отмахнулся.
- Извините... я не специально, если что...
- Да мы как бы понимаем ...
Еська языком щеку потрогал.
- Саднит... а с чего это мне... я ж раньше, вроде... не пророчил... вообще, а не только смерть?
- Ну... - Илья почесал щеку, оставляя на ней черные полосы. - Будем считать, что у тебя новые таланты открываются... развиваешься, стало быть.
Если и желал Еська сказать чего по развитию этакому, то смолчал. И верно. Негоже боярину матюкаться.

Глава 10. В которое о делах минулых повествуется

Глава 10. В которое о делах минулых повествуется 
Глава 10. В которое о делах минулых повествуется
- Зослава, в другой раз извольте не опаздывать, - сказала Люциана Береславовна, поднимая чашечку двумя пальчиками. И вот мизинчик не топырит, как иные боярские дочки у нас в столовое, а все одно изящественно выходит.
Может, с того, что чашечки у Люцианы Береславовны махонькие да парпоровые? Их не изящественно и не удержишь, не то, что нашие, глиняные? В такую полведра влезет, и поди-ка, удержи ее двумя пальчиками да без натуги. Помнится, боярские дочери сперва-то от этих чашек носу воротили, мол, нехороши. Ничего, пообвыклися ныне. Небось, день промаешься на занятиях, и станет ныне не до красот.
- Извиняйте, - сказала я.
И вздохнула.
Как-то вот... не желала я опаздывать, честное слово, поелику кажная визита этая мне седину в волосы близила и нервов немалых стоила. Но вышло... сперва с ягодами пока разобралися. Как было хлопцев бросить? Ладно, Еська, пророчествовать кинувши, споро корзину набрал. И Емелька справился. Ильюшка... Елисей опять же ж. Он, небось, ягода к ягоде, как чуял, которая хороша, а которая уже переспела. У одного руки чистые осталися.
А вот у братца его не так споро ладилось.
Евстя и вовсе застыл, никак над корзинкою в медитацию ударившись. Даром что ли Архип Полуэктович учил нас, дескать, медитировать в любом месте можно. Может, и можно, да пока этую корзинку набрали, измучалися все.
Там еще Егорова... Лойко... не оставлять же их, бедолажных.
Как и ягоду собранную.
Отнеси.
Перебери, чтоб безо всякого сору и жуков. Жук-то зелье попортить способен, и буде потом Марьяна Ивановна выговаривать, что не стараемся...
...после отмыться надо худо-бедно.
Поужинать.
Нет, конечне, будь я всецело отданая науке, как того Люциана Береславовна желала, я б пожертвовала б ужином во имя пищи духовное, коия душу питает. Однако же, поразмыслив, я решила, что телу питание тако же надобно.
Вот и припозднилася.
- Извиняйте, - пробормотала я, чувствуя, что краснею густенько. Небось, мысли мои нехитрые и неупорядоченные наскрозь видны.
И ужин камнем в животе лег.
Особливо пироги.
От пироги, они лишними были... и ватрушечка, в дорогу прихваченная.
Люциана ж Береславовна чашечку на блюдечко примостила. И так аккуратне, что та и не звякнула. Провела ладонями по летнику шелковому.
Вздохнула.
- Зослава, Зослава... порой мне кажется, что вы неисправимы...
Я голову еще нижей наклонила.
- Извините. Когда извиняетесь, надо говорить «извините». А еще лучше, «извините меня, пожалуйста». И вначале надобно человека, к которому вы все же явились, несмотря на опоздание, поприветствовать.
- А я...
- А вы забыли... и чем, позвольте спросить, таким важным вы занимались?
- Ужинала.
Я уже знала, что врать Люциане Береславовне смысла нетушки. Вранье мое она нутром чует, но ничего не говорит, только улыбается этак, препечальненько, с чего на душеньке моей становится жуть до чего неудобственно.
- Ужинали... совсем вас Архип загонял? Присаживайтесь. Чай пить будете?
- Б-буду...
Я присела на краешек резной табуреточки.
За месяц, что минул с похорон, я энти покои изучила, будто родные, пусть и были они куда как поболее родных, да и всяких вещей пречудесного свойствия в них с избытком имелося. Ладно, ковры, к ним я пообвыкла, к узорчатым да полосатым... а те, которые на полу лежали, еще когда сменили. И пол тоже сменили, теперь в покоях Люцианы Береславовны свежею доскою пахнет. Сосновою.
Я энтот запах люблю.
А она морщится. То ли не по нраву сосна ей, то ли пол свежий поскрипывает - он же ж улечься должон, а пока ходит, то от скрипу энтого никакое чародействие не спасет, то ли напоминал он ей о событиях недавних.
Мне от напоминал.
Пусть ужо и отболело, отбоялась, да... все одно...
С того, верно, Люциана Береславовна и переделала все туточки. Кровать вот к другой стеночке передвинула, да не прежнюю, новую поставила, железную и с шишечками блискучими. На кровати этой перины громоздились с одеялами атласными...
Ну я так думаю.
Оно-то не видно было, чего там взаправду громоздилося, поелику все богатствия этие под покрывалом гобеленовым укрывалися. И даже от малое подушечки хвоста не выглядывало. У нас-то в Барсуках кровати тож укрывают, но кажная хозяйка поверх подушки ставит, горою, три аль четыре, иные и по пять, чтоб, ежель заглянет гость, то видел - на пуховых хозяева спят.
А на гору из подушек сложеную, кружевные накидки вяжут.
Красота.
Но Люциана Береславовна от этакой красоты далека была. И хоть сама руками умела, как ныне сие ведаю, а в покоях ейных ни единое, самое малое, салфеточки я не видывала.
Вот тот же столик.
Гладенький.
До того гладенький, что себя в нем узреть можно. Его б скатерочкой укрыть, чтоб не попортился, но нет, не укрытый, стоит, переливается на позднем солнышке. Дерево черное. Дерево красное. Дерево ружовое. И костяные кругляши, коии называть надобно медальонами.
В пару к столику - стульчики, которые и трогать боязно, а ну поломятся?
На полочках же - а их прибыло с последнего моего визиту - не посуд серебряный да золотой, но всякие штукенции непонятного призначения. Вот вроде бы кубок, а с крышкою. Иль лев каменный с крылами да пастью щербленою... иль крохотные чашечки, которые только куклам и годные, но, чуется, стоят немалых денег, может, за одну такую все Барсуки купить можне.
А то и не одныя.
Про вещи мне Люциана Береславовна порою расповедывала, дескать, вот сосуд из страны Шемет, которая на самом краю мира стоит. И не просто сосуд, но сотворен он был многие годы тому для магика и потомка великого бога Ра, коий есть солнце. Наполняли оный сосуд маслами особыми и хранили в гробнице, сиречь, в месте, куда мертвого магика положили, поелику верили, что воскреснет тот.
Вернется душа в тело.
А раз так, то и масла ему понадобятся.
Мне-то сие предивно было. Ну вот ежель и вправду возвернется... видела я умертвие медведевое, так ведь оное не про масла думало, если вовсе способное было думать.
Неужто магик тот стародавний стал бы маслами натираться?
С этое страны у Люцианы Береслвовны много всяких вещей было. И камень треугольный, на котором всякие закорючки выбитые были. И лев тот крылатый. И еще кувшин кривобокий. И...
...и внове мысли мои ушли туда, куда им ходить не надобно.
От о нынешних бы делах мне подумать, а не о том, какие некогда магики были за краем мира.
- Вам с мятой? Или душицу предпочитаете?
- М-мята...
Ежель Люциана Береславовна и заприметила мою рассеянность нонешнюю - и положа руку на сердце, не только нонешнюю, а завсегдашнюю - то ни словечка не сказала. Поставила блюдце передо мною с каемочкой золотой. Чашечку.
Чайник взяла.
На ладонь белую поставила.
Подняла, будто любуясь...
- У вас сегодня практикум был... - сказала она, на меня не глядючи. - У Марьяны Ивановны... что делали? Если, конечно, это не великая тайна...
- Не тайна.
Я спину распрямила. Уж больно Люциана Береславовна не любила, когда я горбилася. Одного разу как дала линейкою по хребту... линейка та и поломилася.
- Черноягодень собирали.
- Черноягодень...
Чай из чайничка полился, побежал по парпоровому краю чашечки. Духмяный. Прозрачный. С липою, чуется. Липовый цвет я люблю. Сладость от него приходит, а еще полезный он зело от легочных болезней всяческих, от простуд и немочей. Его и старым запаривать можно, и деткам.
- Помнится, говорила она, что с черноягодня невелика прибыль... кровоостанвливающее зелье будете делать? Конечно, что еще... простенькое заклятье... вы смотрите, Зослава. У Марьяны Ивановны многому научиться можно. Но будьте осторожны. Говорят, она очень с вашей родственницей сдружилась.
От что правда, то правда.
Как ни загляну к целителям, так сидят удвух, воркуют, что голубки престарелые. Одна другой пересказывают, какие такие предивные болезни видывать случалось.
Аль о том, до чего славно жилося в былые времена.
Аль еще, что ноне молодые люди вовсе страх потеряли, не говоря уже о почтении. Прежде-то девка и думать не могла, чтоб своею волею мужа искать... и ведь громко говорили, да не с глухоты своей, а чтоб слышала я да прониклася.
Почтением.
Я слышала, а проникаться не получалося.
- Видите ли, Зослава... - Люциана Береславовна чашечку мою подняла.
На блюдце.
И так, что, пускай и до краев оная чашечка налита была, а ни капелюшечки не расплескалася. У меня этак не выйдет.
- Не хотелось бы вас волновать, но... люди, подвергшиеся воздействию извне... я имею в виду ментальное воздействие, очень долгое время сохраняют повышенную чувствительность к... к подобным воздействием. И даже при отсутствии оных, они очень внушаемы.
- Спасибо.
Чашечку я взяла. И хотя ж старалася, как Люциана Береславовна учила, осторожне, но крепко, да дрогнула рука и чай пролился.
Добре, что вовсе не вывернула на колени.
- Пейте... вам, пожалуй, стоит отдохнуть. Да и нет у меня сегодня настроения с вами возиться. Уж извините, Зослава...
Я кивнула.
Чего уж тут... оно, верно, не великая радость. Может, ноне я и больше ведала про Люциану Береславовну, а она, взявшися учить меня, учила, да любови меж нами не прибыло.
Да и откудова ей взяться?
Холодна она.
А я... как была собою, так и осталася. Немашечки во мне ни изящества урожденного, ни политесности, ничего... чай вон и тот пью да прихлебываю.
- Если что интересно, спрашивайте. Молчание в последнее время тяготить стало, - Люциана Береславовна к своему чаю и не притрагивалася. - Весна так действует... черемуха вот перецвела уже.
Сидит.
Глядит в окошко будто бы.
А в глазах - тоска.
И ведаю я, что не в весне дело, не в черемухе. А в девицах тех, которые померли туточки, и в бабке моей, и в словах, что сказаны были... в давней вине и в новое.
- Так... - об чем спросить, я не ведала. Уж точно не о том, для чего она дух энтот злопакостный на волю выпустила. И кого известь желала. И... и об том, что промеж нею и Фролом Аксютовичем приключилось. Не моего сие ума дело. - А... сказывали... тут в былые годы... случилось, что студиозус один... ума вовсе лишился...
Вновь не то.
Люциана Береславовна ко мне повернулась.
- Вам это, Зослава, поверьте, не грозит.
Ага, уж не с того ли, что ума у меня немашеньки, а стало быть и лишаться нечему.
- Нам Марьяна Ивановна про сырую силу сказывала... а Илья...
И языка прикусила. Может, конечне, тайно то невеликая, а все ж поменьше говорить надобно. Но чего поделать, когда язык мой поперед меня думает?
- Илья, стало быть... конечно... он ведь родственник... как он себя чувствует?
- Илья?
- Илья, - с некоторым раздражением повторила Люциана Береславовна. - Мы ведь о нем говорим, кажется?
- Так... нормально... чувствует, - я поерзала и замерла: стульчик подо мной заскрипел преподозрительно. А ну как развалится? Тогда-то Люциана Береславовна точно меня прочь погонит, не поглядит на тайну, которую я ведаю. - Здоровый...
- И замечательно... помнится, жаловался батюшка его, когда жив был, жаловался, что кашляет Ильюшка. И такой кашель поганого свойства, почти чахоточный. Я его смотрела. Не было чахотки, а... не важно.
Она свою чашечку оставила.
Ложечку взяла.
Серебряную. Легонькую. Махонькую. Под стать чашке.
- Стало быть про Никодима... и вам любопытно стало?
Я кивнула.
Лучше уж кивать, чем говорить.
- Неприятная история, но поучительная, пожалуй. И тайны нет, - она будто бы с собою говорила. - С другой стороны... ваш дар все еще не поддается контролю? Нет? Что ж, надо исправлять... одними медитациями жив не будешь.
И ко мне повернулась.
Бледна.
Горделива. И только тени под глазами легли. Да морщинки прорисовалися. А ведь годков-то ей немного, для магички, само собою.
- Что ж... если вам действительно любопытно, - мизинчик коснулся синей жилки на виске и замер. - Смотрите. Что увидите, то ваше.
- А если...
- Если увидите иное что, скажем, скрытого свойства, то... одной тайной больше, одной - меньше. Невелика беда... иные тайны, Зослава... это уголь в груди, - Люциана Береславовна усмехнулась, а я вдруг поняла, что она не спала и давно.
С похорон.
А может, и раньше.
Что стоило ей веки смежить, как душно становилось, жарко. И будто невидимая рука сжимала горло. Сказать бы... кому... некому... одна осталась.
Были родичи?
Нет.
Только Любанька, малое дитя, пусть и годы многие минули... она многое не понимает, но чувствует. И тетку любит, как мать родную. Может, матерью и считает. Обнимет. Прижмется. Залепечет... и отпускает ненадолго.
...пока не всплывет мутное.
Это ведь ты виновата, что она такая... живая? Живая... обещано было. Исполнено.
Живая...
Я выдохнула и отвернулась.
Вот тебе и...
- Уголь, - задумчиво произнесла Люциана Береславовна. - Один со временем гаснет, а пепел... кому он надобен. А другой жжет и жжет, выжигает... мало уже осталось. Скоро до донышка, и что дальше будет?
- Почему вы...
- Иные клятвы, Зослава, не так просто переступить. Я бы и хотела. Да как говорить, когда голоса лишили? И кому... не поверят... нет, не выход... а вы все ж постарайтесь увидеть то, что именно вас касается. Точнее вашего вопроса.
Она вырпямила и без того прямую спину.
Я же, чашку отставивши - от не хватало еще разбить ненароком - к наставнице повернулась. Глаза у нее ясные... а цвет ныне не разобрать. Было время, что мнилось - синие. Ан нет, исчезла синева. Серые? Но и оно не то... с прозеленью будто бы, но не болотной, а той, что на меди старой обживается.
И в глазах тех...
А комната в тех глазах. И я. И еще видится... огонь?
...нет, не огонь.
Раньше.
- ...и тебя с души не воротит? - Никодим говорил нарочно громко, чтоб слышала не только Люциана. Девок-то в Акадэмии немного.
И те целительницы.
Большею частию - холопки, которые Никодима сторонятся, да все одно глядят с восхищением. И он этак милостиво его принимает. Ох и дуры. Особенно те, которые только и ждут знака малого, чтоб любовью воспылать.
Никодим хорош.
Статен.
Волос золотой вьется. Глаза синие да яркие. Плечи широки. Кожа бела. Румянец горит... гляди - не наглядишься. Вот и млеют девки. И тешат себя надеждою, что случится с боярином любовь превеликая, которая и поможет преодолеть непреодолимое.
Предпоследний год ведь.
Еще немного и получат оне грамоты царские, и ровными станут. На бумаге. Магик магика... как там? Видит издалека?
Нет, любови у Никодима случались. По одной за месяц, а то и меньше... отчего б не случится-то? Заканчивались одинаково - слезами горючими. Одна дура и травиться решила. Едва не до смерти отравилась.
А Никодим, когда сказали, только плечом повел и бросил:
- Я ее силой в постель не тянул.
И никогда-то не скрывал он, что девки сии - забавы ради. Дело-то молодое... а что надежды? Так и он на многое надеется. Но розума не теряет.
- Прекрати, - Люциана с удовольствием бы ушла, только некуда. Наставник задерживался, но это с ним бывало частенько. И попробуй не дождись.
Вот и ждала.
Считала мух под потолком. Старалась не слушать Никодима.
- ...возишься с ним... было бы с кем, - Никодим сел рядом. - Холоп... и между прочим, договором связанный. Что вас ждет, Люцианушка? Счастливая жизнь в деревне?
- А хоть бы и так.
Никодима тянуло треснуть.
Взять вот шар хрустальный да и приложить по темечку. Глядишь, тогда и отстанет. Но Люциана себя сдерживала. Все ж, не приведи Божиня, треснет шар. А он, как ни крути, казенное имущество.
- Значит, влечет тебя сельский романтик, - Никодим хохотнул и покосился.
Слышит ли Архип.
Слышит.
У вивернов слух острый. А нервы крепкие. Архип виду не подаст, что оскорблен. И в драку, как того Никодиму хочется, не полезет.
И доносить не станет.
Впрочем, и без него найдутся охотники, чтоб их всех...
- О да... представляю тебя на птичьем дворе... или с коровой... ты хоть знаешь, с какой стороны к ней подступить?
- Не переживай, найду у кого спросить.
Следовало бы промолчать, глядишь и отстал бы Никодим. Или, уж скорей, отыскал бы другую жертву. Ему, боярскому сыну, балованному, было безразлично, за чей счет развлекаться. А Никодим именно что развлекался.
Сел.
Рукой щеку подпер.
Глядит с жалостью, зная, что уж ее-то Люциана на дух не переносит.
- Ох, Люци, - сказал он медленно да и зевнул, веером рот прикрывши. - Я думал, что хоть ты умней, но верно говорят, любовь зла...
Люциана отвернулась.
Похоже, наставник сегодня вовсе решил на занятия не являться. А ведь никогда еще Люциана не ждала его прихода с такою надеждой.
- Вот представляю... солнце встает, рассвет брезжит... самый сладкий сон именно на рассвете. Но тебе спать некогда. Корову в поле выгнать надобно. Курам зерна сыпануть... свиньи... ты в свинарниках ведь не бывала, верно? А мне вот случилось заглянуть как-то. Такая вонь стоит... едва не сомлел.
- Это если не чистить, - тихо сказал Гуська, парень беззлобный, но не особого ума. Ему бы молчать, радуясь, что не его высокий лоб Никодима влечет, что иную забаву себе отыскал он.
- Да? - Никодим повернулся с Гульче, который, хоть и значился сыном боярским, но все в Акадэмии знали - землицы у отца его мало, бабкиным платком цветастым прикрыть можно. Да и та худая, неуродливая. Зато братьев аж четверо, и Гульча - младший. Учится он за казенный счет, оттого и старается, прямо из шкуры лезет. Каждый грошик считает.
Домой шлет.
...видала Люциана Гульчу ныне, точней не его, но многоуважаемого Гульяна Никаноровича, который при монетном дворе стоит, следит, чтоб чеканили золотые по весу да Правде.
Поправился.
Женой обзавелся, махонькой и кругленькой, будто булка, до которых он, помнится, зело охоч был. Брюшко отрастил. Лысина на макушке проклюнулась. А главное, сгинула куда-то его былая робость.
Сидел он в креслице красным сафьяном оббитом да покрикивал важно на холопов...
...своим умом до всего дошел.
Своими силами. Этим и гордился. И след сказать, что была у него причина для такой гордости.
- ...вот видишь, Люцианушка, свинарники чистить надобно. Готова ли ты?
- Не твоего ума дело.
Голос дрогнул предательски. Вот ведь, а говорила себе, что не забоится. Из дому-то уйти ушла? Ушла. И стало быть, сумеет и дальше... батюшка, конечно, Акадэмию стерпел, а вот на мужа-холопа его понимания не хватит.
Странно, что не донес Никодим, с него бы стало. Сволочь он. Хоть и талантливая.
- Да не скажи... - он оперся на стол, потянулся... и внове веер раскрыл. - По нраву ты мне пришлась, Люциана... вот смотрю на тебя и вижу. Кровь хорошая. Красива. Умна...
Сказал бы кто иной, не Никодим, Люциана б только порадовалась. Ее редко хвалили.
- Конечно, дури в голову набрала, но это и с лучшими бабами случается. Решил я на тебе жениться.
- А за женилку не боишься, - подал голос Архип. Но Никодим в его сторону и не глянул.
- И батюшка мой не против...
- Ищи другую дуру.
- Другой такой, уж извини, нет, - он осклабился, блеснул белыми зубами.
Хорошие.
Здоровые. Знать, от малых лет магики берегли здоровье Никодимово. И блестят зубы. Блестят волосы. Глаза... кафтан и тот лоснится, но не от того, что заносился.
Из атласу шили.
По особому крою, на манеру норманнскую. Плечи широченные, но не то, чтоб сами, а из-за рукавов, тканею подбитых. Еще немного и в дверь Никодимушка не пройдет...
Из дырок в этих рукавах другие проглядывают, из атласа золотого да шелка. Штаны белые, плотные. По первости Люциана все ждала, когда ж штаны эти возьмут да треснут, уж больно тесными гляделись. Но видать ткань хорошей была.
Не треснули.
Поверх кафтана цепь золотая. В руку толщиной. С каменьями, каждый из которых с яйцо перепелиное будет. На сапогах носатых - носы аж улиткою закручивались - и то самоцветы поблескивают.
Не человек прямо, птица заморская, павлином именуемая.
- За меня, конечно, любая пойти бы рада, - он веерок сложил и по ладони хлопнул. - Но дочки боярские все больше по теремам сидят, жиры наращивают. Глупы, что гусыни. А которые умны - озлоблены. Ты же и умна, и добра. И при даре, хоть малом, но все детям передашь. Подумай. Я тебя неволить не стану. Хочешь магией заниматься? Пожалуйста, препятствовать не стану. Ты многого добьешься, Люциана, если сможешь завершить исследование. Но тебе ведь деньги нужны, верно? Нет, ты не бедствуешь. Но батюшка твой, который готов тебя баловать серьгами да браслетками, не понимает, с чего ему тратиться на древнее барахло, ему ты про науку не объяснишь.
И это было верно.
Помирились.
Хоть и ворчал боярин, да любил дочерей, даже непокорных... любить любил, а разумения у него никакого не было. Готов был золотом за соболей платить, но не за рукописи древние.
- Обойдусь, - Никодим - не та цена, которую Люциана готова платить за рукописи, сколь бы ценными и древними они ни были.
- Обойдешься? Что ж... а ты не думала, что будет, когда вы поженитесь? Если, конечно, у тебя хватит духа с этим...
Никодим скривился.
- Отец от тебя откажется. Может, позже и простит, но не признает. Сестрицу ему твою еще замуж отдавать... так что забыть тебе, Люциана, придется и о нарядах, и об украшениях... и о науке. Из казны за твои рисунки никто платить не станет. А у супруга твоего, если все его имущество запродать, и на клочок твоей рукописи не хватит...
- Прекрати.
- Отчего? Не желаешь правду слушать? Ты же разумный человек, Люцианушка... не то, что эти дуры, прости Божиня за откровенность. Ты же осознаешь, что этот брак поставит на твоей карьере большой и жирный крест?
- Заткнись, - велел Архип и с места поднялся было. Но Никодим, к нему повернувшись, рученькой махнул.
- А вас, любезный, я просил бы в чужие беседы не встревать.
Архип набычился.
- Ты...
- Если полагаете, что я говорю неправду, - Никодим развалился на стуле, хотя местная мебель для подобных экзерсисов предназначена не была. Но вышло у него небрежно, с шиком даже. - То укажите, где и когда. Извинюсь.
Молчит.
Архип ведь понимает, что до откровенной лжи Никодимушка не опустится. Но и с правдою много чего сотворить можно.
- А если нет, то помалкивайте... послушайте. И подумайте. Если вы считаете себя ее другом, то поможете принять верное решение. Или вот ваш приятель... говорит о любви, но почему ради этой любви она должна жертвовать, что уровнем жизни, что перспективами?
- Почему...
- Почему жертвовать? А разве нет? Возьмем жизнь. Люциана у нас привыкла к тому, что может позволить себе очень и очень многое. Взять хотя бы ее наряды...
- Обойдусь и без нарядов, - она снова сделала ошибку. Нельзя отвечать Никодиму. И слушать его нельзя. И замечать не стоит, тогда, глядишь, и отстанет со своею блажью. А Люциана не сомневалась, что это и есть блажь.
В конце концов, не интересна она ему была в прошлом году.
И в позапрошлом.
Что изменилось? Ничего. Почти. Разве что... конечно, Никодим привык быть во всем лучше прочих, а значок отдали не ему. И если в позапрошлом году у него получилось, не за счет силы, но за счет знаний, которых Фролу не хватало, то в прошлом Фрол стал первым.
И в нынешнем будет.
Силы-то у него куда как больше. Вот и решил Никодим соперника позлить...
- Обойдешься. Некоторое время. Но потом устанешь носить полотняные рубахи. Они жесткие. А кожа у тебя нежная. Мыла, притирания, мелочи всякие дамские. От них тоже придется отказаться. Ладно, со скотиной я переборщил. Скотину заводить не обязательно. Но за домом твоим кто следить будет? Ты, Люцианушка, убирать умеешь? Полы там мыть? Или стирать одежду? Штопать? Не вышивать шелком по шелку, а именно штопать?
Голос Никодимов звенел.
И наполнял всю аудиторию. И думалось, что слышат его не только Люциана с Архипом. Прочие тоже... боярские дети... сидят, взгляды отводят. Одним неловко, но многим интересно. И еще смешно. И не сочувствуют они Люциане, ни на медяшку не сочувствуют.
Напротив, рады, что кто-то высказался.
Как же... боярская дочь себя позорит... вздумала с холопом под ручку гулять... а еще и замуж пойдет... она пойдет, потому что...
- Тебе кажется, что твоя любовь все одолеет. Может, и так... только... что дальше? Вот уедете вы в его деревеньку. Он заклинать землю станет. А ты? Бабам обереги мастерить? Для детей их сопливых, для скотины, птичников... не от демонов защиту, а от лис да хорьков? И будут тебя почитать в округе. Кланяться кадушкой меда и огурцами солеными. Или грибочками там...
- Зачем ты это говоришь? - глаза жгло.
Нет, Люциана не расплачется. Не хватало еще перед этим слабость подобную выказать. Она будет сидеть.
Улыбаться.
В глаза его синие улыбаться. И не думать о словах жестоких.
- Первое время, допускаю, тебе будет интересно... новизна... как мой батюшка выражаться изволит, экзотика полная. Но потом она прискучит. И останется рутина. Уборка. Готовка. Руки в мозолях. Бессонница. Понимание, что жизнь твоя вряд ли переменится. Разве что одна деревня на другую. Или на городок поплоше. В больших городах конкуренция. Там чужаков не любят. И не найдется твоему Фролу нормальной работы. Через пару годиков ты приспособишься. Родишь ребенка. Или двух-трех. А то и пятерых... чем еще тебе заниматься? То, чему тебя здесь учили, из головы повыветреется. К чему знания, которые не используются? И станешь ты, Люциана, обыкновенной бабой... может, торговаться приучишься. Скандалить... надо же как-то душеньку отводить. А она-то будет помнить, что имелась у тебя перспектива...
Никодим глядел прямо.
С вызовом.
Но хуже всего, что не было в синих глазах его насмешки.
- Потому и прошу. Подумай.
- Я...
- Его любишь. И он тебя, понимаю, - Никодим наклонил голову. - Но надолго ли твоей любви хватит? Та жизнь, которую я нарисовал, она ведь не для тебя, Люциана. Да и Фрол твой. Он пока на тебя молиться готов. Но со временем... он ведь привык к другим женщинам. И сколько будет терпеть ту, которая хозяйством заниматься не приучена? Разве задумается о том, что ты стирать не умеешь? Или готовить? Ему нужны будут обеды-ужины и чистая одежда. Порядок. Его ведь будут в хвост и гриву пользовать. Высасывать до дна. А силы любовью не восстановишь. Тут покой надобен. Уют. Ты же не сможешь его дать. И вот весело будет. Сударь магик в грязных рубахах. Или в драных. На деревнях такое видят и не прощают. Будь ты хоть трижды боярыня, а если пошла за мужика, будь добра за ним глядеть. И начнутся у вас ссоры... нет, сперва оба терпеть станете. Ради вашей великой любви. Потом кто-то да не выдержит, упрекнет... второй ответит. Слово за слово... первая ссора. Вторая. И третья... и там уже не дом - развалины. Нет, может, и сживетесь, да мнится, что не простишь ты ему этакой жертвы. Ответной ждать станешь. А ответить сообразно он не сумеет. И если сам поднимется, у него силенок хватает, признаю, но на двоих эту силу не разделишь... вот и спрашиваю. Готова ли ты, Люциана, к такому?
Скрипнул паркет.
И значит, спешит наставник. Бежит почти... всегда-то он торопится, все-то бегом, суетливо, и раньше сие Люциану не раздражало. А теперь обидно сделалось. Он опоздал, а ей гадости слушать пришлось. И мало что слушать, так нет, попала ядовитая игла в самое сердце. В нем и засела.
Крепко.
Ни вдохнуть. Ни выдохнуть.
- Подумай, - повторил Никодим шепотом. - Готова ли ты принести в жертву не только отцовские деньги, но и все свое будущее...
...скрипнула дверь, отворяясь.
- Добрый день, господа студиозусы... - старый магик был норманном и говорил по-росски хорошо, хоть и слова растягивал, отчего казалось, что он вот-вот запоет...
...поле.
...дождь шел всю ночь, и ныне небо смурное, насупленное. Трава обсохла, но не земля под нею - ступишь и разлезется зеленый ковер, подсунет ледяную лужицу под ногу. И промокнут нарядные чеботы.
...осень уже. Первая неделя.
Год последний.
А все одно странно... осень... и к весне надобно решать... батюшка сказывал, что сватались к Люциане. Он радый... давно ведь позабыли сваты дорогу к терему их, с тое поры, как четверых завернула... Магичка? Какая из Люцианы магичка... ей о другом бы подумать.
А она...
...и сваты.
...Никодим, сволочь, не отступился. Он упертый, коль втемяшится чего, то не отступит. Батюшку обхаживает, нашептывает, что, мол, до чего славно... Люциана магичка и он маг... и детки с даром будут... оба рода прославят... единственный сынок. Наследник.
За него многие были бы рады дочек отдать.
А он за Люциану... пусть и перестарок. По обыкновенным-то меркам перестарок. Вона, подружки сердечные давно уже мужние бабы, и кто с дитем, а кто и с тремя. Она же, Люциана, все кобенится. И батюшке не понять, с чего.
Сказал даже, что, коль Никодим нехорош, то пусть сама Люциана хорошего найдет.
Странно, что он не выдал.
Нашла уже... только не примет... холопа-то... в зятья... и правду говорит Никодим... позор... в столице такого еще не случалось, чтобы боярыня родовитая и за холопа... и не только в столице, во всем царстве Росском.
Как приключилось подобное?
Она ведь и не думала. И не чаяла. И по первости... ей просто нравилось, что ею восхищаются. А и какой бабе это по сердцу не придется? Никто и никогда еще не смотрел на Люциану с этаким восторгом, будто она - сама Божиня... а после-то...
...он ведь не глупый.
Только говорят, что все холопы - дурноваты. А Фрол... ему сперва знаний не хватало. Откудова им взяться-то? У него не было учителей, чтобы объясняли, показывали...
...зачем затеяли?
Петухи.
А она курица, если мается, не способная на поле ступить. Чего тогда пришла? Рассветный час, холодный. И ветерок шевелит шаль полупрозрачную, отцовский подарок. Диво дивное, вроде и шелк, а видно сквозь него, будто и нету этое ткани.
На плечи накинешь - и красиво, и греет...
Сердце не согреть.
...не примут.
...и батюшка отречется. Может, конечно, и простит... конечно, простит... потом, когда отгорит, откричится... но все одно от дома откажет. Ради сестрицы, которая в невестин возраст вошла.
И из столицы уехать придется.
Куда?
Громыхнуло. И Люциана, подхватив юбки, побежала... мокрая трава, скользкая... а до полосы деревьев далече. Но она успеет.
Остановит.
Не позволит одному другого убить... она ведь за тем сюда и явилась, чтобы остановить. А что медлила, так она ведь живая, а живому человеку свойственно сомневаться.
Алая молния разрезала небо.
И загудела земля, отзываясь на огонь. Ветром ледяным хлестануло по лицу, едва не опрокидывая.
- Стойте! - голос Люцианы развеялся на этом ветру.
Завыло.
Застонало небо. Выгнулось, закрутило черный столп вихревой.
- Стойте вы, безумцы!
...а ведь выбора не станет, если один другого...
...стерпится - слюбится, нашептывал голос разума. Зачем уезжать. Бросать все... ведь иначе быть может... дом в столице... батюшка стареет, у него дар слабенький, такого не надолго хватит. И Люцианина выходка здоровья подорвет. А если остаться... за ним приглядеть можно будет.
За сестрицею, которая дурное затеяла.
Отговорить...
...и Акадэмия... при ней сыщется для Люцианы местечко, ежель попросить по-родственному.
Любовь? У всех приключается. Отболит. Зарастет. Годы пройдут, с усмешкою сама вспоминать станет дурь эту девичью... боярыня и холоп... смешно ведь...
Не смешно.
Деревья захрустели и поломились, что спички.
- Остановитесь! - порыв ветра закрутил Люциану, опутал прозрачною сеткой заморское шали. - Пожалуйста...
...страшно стало.
Не слышат.
Не разумеют. Сошлись смертным боем... оба магики и не из слабых, куда сильней ее, Люцианы... ее попросту раздавит. Или спалит, или... не один, так другой... как мошку, которая... вот тебе... промедлила... выбора боялась. Без выбора - это облегчение, хуже, когда есть он. И только от тебя зависит. Как выберешь, так и жить станешь...
...а она не знала, как жить ей. И так плохо, и этак нехорошо...
Зазмеились корни.
И проломили броню ледяную, сковавшую землю. Полыхнуло огнем и в самое лицо.
- Стойте! - Люциана сама остановилась, едва сумела, удержалась над темной пастью расщелины. - Да стойте же вы!
Расплакалась.
Никогда-то не плакала прежде, а теперь вот от бессилия, от злости глухой на себя. Ведь могла бы... упредить... сказать кому, что затевается... попросить... Фрола попросить... Архипа... нет, тот знал. У Фрола от него секретов нет.
Одобрял ли?
Сомнительно. Не в его натуре, но молчал, поскольку нельзя предавать друзей, даже если предательство это им во благо.
И как теперь?
- Пожалуйста, - получился не крик, а сдавленный писк. - Пожалуйста...
И слезы текут по щекам.
Или снег тает, коснувшись кожи? И можно повторять сотню раз, что не виновата, что давно они друг с другом, с самого первого дня, когда приняли холопа в Акадэмию... когда вышло так, что этот самый холоп сильней многих бояр родовитых, когда она...
...не она.
Сами.
- Стойте... - с ладони сорвались крохотные молнии и растворились в кипении силы. Небо гудело, дрожало, того и гляди лопнет, пойдет трещинами молний. Земля тряслась. То расползались разрывы, то срастались... выгорела зеленая трава.
А что не сгорело - вымерзло.
Срезало ее ледяными косами ливня. Сбило градом.
Скрутило.
От силы выплеснувшейся в никуда, воздух сделался густым, тяжелым. И Люциана перестала понимать, где находится. Она стояла и повторяла, хотя никто не мог бы ее услышать:
- Прекратите... пожалуйста... прекратите...
Все и вправду прекратилось в одночасье. И издалека донесся сдавленный крик:
- Хватит...
Хватит.
Небу. Земле... хватит... ей тоже... она не хочет быть здесь. Она... вернется в общежитие. Закроется. Навек... или до вечера хотя бы... она...
Прояснилось. Будто кто-то свыше чистою тряпицей вытер мир. Наспех. Оттого и остались грязные разводы талое воды и земли, покрытой оспинами ям. Недопаленный лес. Недомученные травы... недо...
А ведь она почти дошла. Сейчас Люциана явственно видела - поляну рукотворную посеред остатков леска. Спекшаяся корка земли, которая и не земля вовсе - камень уже бесплодный. Лужи... если лужи... не вода в них, а грязь черно-бурая, не то с глины, не то с крови.
И в луже такой барахтается, не способный встать, Никодим.
Руки скользят.
Он то встает, то вновь падает в грязь, которой покрылся с ног до головы. И белый кафтан, и сапоги лаковые с заломами, и волосы... и сам он ныне похож на чудище диковинное... уродлив.
И смешон.
Люциана не хотела смеяться, но... стало вдруг легко.
Живы.
Оба ведь живы. И Фрол вот, тоже изгваздавшийся по самую макушку, стоит, к поломанной сосенке прислонился и стоит, дух переводит. И Никодим... пусть нелеп, но ведь живой... как есть живой... и нет, не тому Люциана радуется, что беспокоилась за него.
Не за него.
За Фрола.
Никодимовой смерти ему бы не простили.
Суд.
Блокировка дара.
И смерть следом, потому что Никодимов батюшка все бы сделал за-ради смерти.
Нет, не над ними Люциана смеялась, а... просто получилось так. И смех ее был громким, заразительным. Фрол тоже хмыкнул и расхохотался. Верно, и его душе тягостно было, а как от тягости этой избавилась, то и... Никодим встал на колени.
Поднялся.
Отер лицо.
- Вы... - голос его был глух. - Вы еще пожалеете... оба...
...глупый. Умный, а все равно дурак. Разве ж над ним смеялись? Разве кому хоть словом обмолвились о том, что в лесу случилось на самом деле? Нет... тренировка... работа в паре... верили. Или делали вид, что верят? Ныне Люциана уже не удивилась бы, узнай, что все-то их глупые студенческие игры на виду, тогда как самим мнилось - тайные...
Не важно.
Никодим переменился.
Зол сделался. И не с того, что не сумел холопа одолеть. И не с лужи, в которую угодил. Просто... просто чудилось ему, что каждый человек в Акадэмии видел его, смешного и нелепого, не способного подняться...
...пускай.
Перегорел бы.
Может, и понял бы чего, а может и нет. Как знать? Было бы время... дали бы время...
...не сам он до сырой силы додумался. Нет, умен был, конечно, порой чересчур уж... ум, что нож, иным и порезаться можно.
Кто ему мысль подкинул?
Кто подсказал, где искать?
Марьяна?
Она-то в те годы стара уже была. Носила шубу медвежью косматую, подбитую плюшем алым, а поверх шубы - цепь золотую... и не просто Марьяна Ивановна, но целительница царская, особым доверием облеченная.
Чем оно аукнулось?
Царские милости - что гадюка за пазухой, может и сгодится кровь разогнать, да большею частью опасна она. Ужалит и...
...не о том...
...день как день. Солнце бляхою медной. Небо синее. Облачка вот. А ведь такому дню особенным бы быть. Нет, обыкновенный. Тетрадь потерялась, с набросками которая... Люциане в голову идея одна пришла, простенькая, странно даже, что никто до такого не додумался. И если все получится, то... это если не прорыв, то качественный рост.
Барьер станет полупроницаемым.
...и добавить пару символов...
Она была так близка к отгадке, что потерялась. И не помнила саму дорогу от общежития до корпуса, только вот что небо было. И облачка.
Солнце-бляха.
Жарко, наверное... а Марьяна Ивановна в шубе своей идет... спешит так... куда? У нее ведь пары. Люциана точно знает, вчера еще расписание смотрела, подгадывая, когда удобней сдать реферат. Просрочила на полторы недели, а Марьяна ее и так недолюбливает, хотя и не понятно, почему.
Не преминет высказаться.
Будь ее воля, вовсе выгнала бы Люциану. Но воли нет, и наставница по травоведению говорит, что у Люцианы талант. Это, конечно, не дар, но тоже многое значит. Дар без таланта - пустое.
Помнит, дверь хлопнула, как-то очень уж громко.
И сделалось тихо вдруг.
Запахло грозой... нет, не той, легкою, осенней, что прокатится громом, пугнет парой молний да исчезнет, обронивши пару капель. Но зимнею. Тяжелой.
Горло словно рука сдавила.
Никодим ждал.
Теперь, оглядываясь сквозь годы, она прекрасно понимала: он ждал. И не столько Фрола, сколько ее, Люциану, дуру несчастную, которой смешно стало... с чего бы ей смеяться было?
- Доброго дня, - он стоял под аркою.
И был бледен до синевы.
Истощен.
Сила сжирает. Ему не сказали этого. А если бы и сказали, послушал бы? Гордыня сломала...
...и ее тоже.
- Доброго, - Фрол если и не понял, что именно произойдет, то всяко почуял - неладное. Он задвинул Люциану за спину, и Архип выступил, наклонился, готовый перекинуться.
- Вдвоем на одного? - Никодим подбросил на ладони кругляш молнии, не той, куцей, которую творят магики на первых курсах, но полновесный белый шар природной. - А и давайте... вдвоем... втроем... скольких вас хватит...
А она, вместо того, чтобы сказать... хоть что-то сказать, глядишь, и спасло бы слово, стояла и разглядывала узоры на полу.
Белый мрамор.
Черный камень.
Красный.
И зеленый.
Перплелись, свились будто бы случайно, но ведь пол этот - Люциана узнавала - суть точная копия пола в храме Луксорийском, от коего одни развалины остались, но величественные. А шеметцы знали толк в охранных плетениях. И значит, вот она, ее рукопись, та самая, которой не хватало, чтобы совершить прорыв. Чтобы доказать, не одна сила магику нужна.
Прославиться.
Осталась безделица - понять.
Почему белый?
И черный.
Зеленый с красным... сходятся и расходятся... а Никодим тут с молниями. Вдруг да повредит? Нельзя... никак нельзя... его, истинный, землетрясение разрушило, и этот пол - единственная точная копия.
А она, слепая, ногами.
Не видела.
И молния...
- Люциана, - позвал Никодим, и она растерялась, упустив что-то важное, несомненно важное. - Тебе больше не смешно?
- Нет.
На молнию белую, искристую, Люциана смотрела и страха не испытывала, лишь острое сожаление, что за столько лет не додумалась перерисовать узор. В архивах остались чертежи, но будут ли они точны? И делали ли их, соблюдая пропорции? Цветовую гамму?
...тот, кто строил Акадэмию, побывал в стране Шемет. И в храме, стало быть, тоже... и ходил, и глядел... и все одно будет искажение. Это закон.
- Ты ничего мне сказать не желаешь? - в голосе Никодима прозвучала... мольба?
Если бы сказала.
Если бы попросила не дурить.
Если бы... дура, голова которой забита была чем угодно, только не тем, чем следует.
- Пол не попорти, - искренне попросила Люциана.
...бежали.
...позабывши про степенность, несся по коридорам Михаил Егорович. И за ним спешил Вацлав Бискуповски, глава факультета боевиков... вот вскинула руки, сплетая сеть, Теофилия, но Никодим попросту отмахнулся от нее.
Не убил.
Подарил еще жизни... до самого темного леса, до разбойников, до...
...а она, Люциана знает, стыдилась слабости. Так и не простила себе ни Никодима, остановить которого могла бы, ни прочих. Ей было не за что прощать, не то, что Люциане.
- Пол, значит... - Никодим поднял молнию. - Пол тебе важен...
И ладонь наклонилась.
Сила, живая и кипучая, стекла с нее... последнее, что Люциана увидела - кожистые крылья виверны, заслонившие ее от осколков камня.
Белого.
Зеленого. И красного... а черный прочен оказался. Имелся ли в этом хоть какой-то смысл?

Глава 11. О стране Шемет и виверниях

Глава 11. О стране Шемет и виверниях 
Люциана сидела, поглаживая парпоровый бок чашки. Молчала. Глядела в окошко, и сквозь то, приоткрытое, ветер доносил душный аромат черемухи.
- Видели? - спросила она.
- Видела, - призналась я, глаза отводя.
- И что думаете?
- А вам...
Ей ли и вправду интересно, чего я думаю? Кто я такая? Девка глупая... только дивно, что были времена, когда сама Люциана Береславовна ошибалася.
- Не знаю, - она чашечку отставила. - Это сложно объяснить... сейчас, Зослава, времена все же несколько иные, но... и сейчас вряд ли найдется боярин, готовый отдать дочь за холопа, пусть холоп этот трижды могучим магиком станет. Тогда же... понимаете, когда вам с ранних лет твердят, что ты особенная, что Божиней поставлены над прочими людьми, что эти прочие - их место внизу... что это даже не совсем люди. Они глупы. Беспомощны. Что созданы они исключительно для вашего удобства... привыкаешь. Не моя вина. И не Никодима. Мы были такими, какими нас воспитали. И он... полагаю, он действительно был ко мне не равнодушен. И хотел остановить. Предупредить... а получилось... мне бы с ним по-человечески поговорить... но гордость мешала. И теперь мешает. Надо бы что-то сделать с ней, а не получается.
Оно и верно, себя не переделаешь, когда б и желал. Я вон из шкуры лезу-лезу, а никак не вылезу, крепко оная сидит. Да и у кажного человека.
Чай, святых немашечки.
- Самое отвратительное, что пострадали другие, не виновные... нет, Акадэмия выплатила компенсацию. Сам инцидент расследовали. Виноват был, как ни крути, Никодим. Только и мы чувствовали себя... я во всяком случае... Фрол к целителям угодил. Его хватило, чтобы купол поставить и держать... когда сила прорываться начала. Я этого уже не видела. Рассказывали. Страшно... человек будто изнутри вспыхивает, и огонь его выплескивается, разливается таким жаром, что камень водой течет. Если бы не купол, многие погибли бы... очень многие... а он держал. Сил едва не лишился, но все равно до последнего... его уже потом, когда упал он, Архип вытащил. Ему-то огонь ни по чем...
- Он... не человек, да?
- Архип? А вы так и не поняли? Ах да... углубленный курс по магическим существам у вас на второй год читают... читали... как теперь будет - не знаю.
Люциана Береславовна по чайничку постучала, пальчиком на боку белом парпоровом нарисовала тайный знак.
- Не люблю холодный чай... Архип - виверний...
- Кто?
Виверны у нас не водилися. Холодновато им, только та, которая подле Барсуков вздумала селиться, холоду не забоялася, а так-то им степи милей аль скалы. Но все одно, как ни крути, не походит Архип Полуэктович на крылатую тварюку, у которой всех желаний - брюхо себе набить.
- Виверниев еще драконовыми оборотнями называют, - в голосе Люцианы Береславовны вновь появилися прежние ноты, сухие, наставнические. Мол, сказывает она, а дело мое - слухать и внимать.
От и внимаю.
- На самом деле это те же оборотни истинно магического свойства, у которых вторая ипостась рептилоидного типа. С настоящими драконами общего у них немного. Настоящие драконы огромны. И если разумны, как полагают иные, то разум этот настолько нечеловеческого свойства, что не стоит и пытаться понять его. Виверны - младшая ветвь отряда драконообразных. Вы должны помнить, что отличаются они меньшими размерами, повышенным уровнем агрессивности... в целом, не особо умные, но крайне злобные создания с весьма прочной шкурой. Она весьма, к слову, ценится. Как и кости. И кровь... кровь виверния, Зослава, входит в состав нескольких весьма редких снадобий. И этим снадобьям придает особую силу.
Я слухала и кивала.
Драконы.
Виверны.
И вивернии... а что, есть же волки обыкновенные и такие, как Елисей. Или вот медведи и берендеи. Отчего тогда виверниям не появиться.
- На юге о виверниях знают. Более того, почитают, как потомков змеиного бога Сетха... не самое доброе божество, но и у нас Моране кланяются, пусть и не добра она.
...это как сказать, помнится, баила тетка Алевтина, что порой Морана милосердна, только милосердие этакое не кажный понять способен.
- Некогда... давным-давно, в стране Шемет, которую ныне поглотили пески пустыни, - взгляд Люцианы Береславовны сделался задумчивым. И чаю она мне подлила... и я пила, не думая об том, что времечко ныне позднее, а урок наш, который и не урок вовсе, затянулся.
Говорит человек.
Знать, устал молчать. Одиночество - оно ж тяжкая ноша, не кажный выдюжит. И жаль мне было ее, Люциану Береславовну, слишком гордую, чтоб через себя переступить, и оттого несчастную.
Хотелось ей славы?
Не сбылось.
Любви?
Не срослось.
И я б помогла, да чем? Разве что тем, что слухаю. Чаек вот пью духмяный, гляжу, как сумеречные тени ложатся на подоконник. Думаю... а не думаю, привыкла уже не думать, потому как... Арей вон к невестушке ездил.
Сказывал о том весело, с усмешечкой, мол, нечего мне бояться... да и клятву ж он дал, через которую не переступит. Только все одно больно сделалось. И обидно. А с обиды той вспыхнула угольком дареная монета, напоминая, что есть у меня отныне еще один жених. И мнится, не готовый он будет отступить, свободу мне, глупое, даровать.
Не для того сватался.
- ...и в той стране люди и боги жили вместе, и боги даровали детям своим не только тайное знание, магию истинную, но и способность менять обличье по своему желанию. Были люди-птицы и люди-шакалы. Зверь такой, навроде волка. Люди-кошки и люди-змеи... сохранились рисунки. Будьте добры, подайте вот тот альбом, - Люциана Береславовн указала на толстую книжку в кожаном переплете. - В свое время меня очаровали Аристарховы истории... а Фрол рисовал. Он великолепно рисует. И если бы пожелал стать мастером-артефактором, то за его творениями очереди стояли бы. У нас ведь как, или мастер талантливый, а фантазии нет, или фантазия есть, но мастерства не хватает. Вот и получаются артефакты грубые, некрасивые. И приходится носить.
Альбом был тяжеленным, как в руках удержала. Не книга - валун цельный. И то мне, а обыкновенному человеку его вовсе не поднять.
- Чеканка, - сказала Люциана Береславовна, принимая книженцию легко, будто вот не было в ней того весу, который я ощутила. - Одно время он баловался...
Баловсто?
О нет. Дивная то книга была. Страницы из тонкое кожи. А на них креплены пластины.
Нет, не серебро и уж тем паче не золото. Мнится, что дороги они б были для обыкновенного студиозуса. Но металл. Вот медь краснотой отливает. И бронза. И железо темное, рудное, заговоренное. Кажная пластина с ладошку. Но и того мастеру хватило.
- Это река, которая некогда текла по пустыне, - пальчик Люцианы Береславовны скользит по змеиному хребту забытое реки. - Она дарила жизнь среди песков... а вот это великие пирамиды. Их строили как гробницы для детей богов... боги ушли, а дети их остались, хранили землю Шемет.
И на пластине этое каменные пирамиды гляделися огроменными.
- Вот дорога солнца... когда умирал очередной правитель, то тело его оборачивали мягкой тканью, вымоченной в особом растворе. Уклыдвали на ладью из золота. А ее уже волокли белые волы с вызолоченными рогами.
Волы - это навроде быков наших, как я поняла, только рогастее. У наших-то рога спильвают, поелику зело бодучие оне. А те, шеметские, стало быть, иного норову, ежель хозяева этакие длиннющие рога оставили. Небось, ткнет таким и наскрозь...
- Шемет был могучей страной. Всего-то в достатке было... великая река поила землю, на ней выращивали зерно. И овес, и золотую рожь, которая давала по два урожая в год... - Люциана Береславовна перевернула страничку, нежно погладила склонившегося над землею хлебопашца, махонького, что мурашка.
И быка приласкала.
Рогастого.
А вот бы купить такого... небось, и на боярских дворах этакого дива не сыскать. В Барсуках и вовсе о подобном не слыхивали. Роги я б золотить не стала, баловство этое. А вот хомута на шею могутную вздеть да запрячь в телегу - от бы подивилися люди.
И телятки, глядишь, крепкие были б.
Особливо ежель свесть его с норманнскою коровой, которая зело молочная и молоко жирное дает, по ведру за раз, хотя ж сама и не сказать, чтоб велика.
- Но как водится, им было мало. Зачем довольствоваться тем, что выпало милостью богов, когда можно взять больше? И полетели колесницы, понесли магиков. Пали соседние царства одно за другим, склонили головы. И потекли вереницы рабов в благословенную землю.
И вправду идут люди.
Понурились.
Под ноги глядят, а может, на сами этие ноги, цепями спутаные. И над ними высится будто бы человек, а может и не человек. Тело человечье, а голова звериная.
Скалится.
- Наступила новая эра. Золотой век. Потомки богов не сеяли и не жали, не разводили скот, не занимались никаким иным делом...
Женщины и мужчины.
Веселятся будто бы, только как-то страшно мне глядеть на этакое веселье. Стоят люди в нарядах диковинных, вовсе срамных. На мужиках юбки. На бабах платья, но такие, что гляжу и краснею... да не в одежах дело. На лица гляжу, а оне - будто бы и не лица, как есть хари звериныя.
- С обыкновенными людьми они не соединяли кровь, но лишь друг с другом. И дети стали рождаться больными и слабыми. Ленивыми. Поколение за поколением утрачивали они, что силу былую, что знания... кому было передавать их, когда ученики приходили глупые да ленивые?
Люциана Береславовна закрыла книгу.
- И однажды случилось так, что рабы, которые размножились и заняли плодородные земли, восстали против хозяев. Поняли, что не осталось больше магов. В гневе истребили они почти всех. Уничтожили род Баст, людей-кошек и Сетхов-змей. Анубисов, Быков...
Она произнесла это печально.
- А когда последний из отмеченных древней кровью ушел в загробный мир, то и чары, землю хранившие, развеялись. Не прошло и десяти лет, как обмелела великая река. Пустынные ветра иссушили русло ее, растрескалась земля... мор поразил скот, а затем и людей. Уцелевшие же умерли с голоду...
- А вивернии...
Ежель все померли, то как вышло, что Архип Полуэктович остался? Он-то живее прочих, ноне вон бежал да все приговаривал, что мы, дескать, стараемся плохо, коль позволяем старику себя обогнать. Ага... старику... бежит и парасольку новую над головой держит.
От солнца, стало быть.
В лысину печет.
- Род виверниев всегда отличался любовью к перемене мест. Вивернии покинули земли страны Шемет задолго до восстания. Сначала они пересекли пустыню, вроде как желали убедиться, что за краем ее есть иные страны. Поднялись в горы, что отделяют Шемет от прочих земель... там и остались. Родовое гнездо, куда рано или поздно, но Архип вернется. Я так думаю... он как-то обмолвился, что его пока не позвали. Вивернии долго живут, дольше магов. И по их меркам Архип еще очень молод. Самое время ему пожить среди людей...
Я кивнула.
Раз так то... птицы вона кажный год возвертаются к гнездам своим, а вивернии, хоть от соловьев отличные, да все твари Божинины.
- Что-то мы с вами сегодня заговорились, Зослава, - произнесла Люциана Береславовна, альбом свой прикрыая. И нежно так обложку погладила. - Но спасибо... и будете зелье варить из черноягодника, аккуратней. Коварное растение.

Глава 12. О тяжкое жизни семейное

Глава 12. О тяжкое жизни семейное 
Щучку он заприметил издали, пусть и обличье она сменила. Куда подевалася бесшабашная девка, которой самое место в воровском шалмане? Боярыня прогуливается, а может, купчиха. Не первое сотни - те-то все больше на возках ездют, берегут ноженьки, но из второй точно.
На ней летник из саксонское гладкое ткани.
Шапочка бархатная да с опушкою из лисицы. На плечах шубка лежит новомодная, вязаная, про которые бают, будто бы протянуть такую скрозь колечко можно... а вот собой девка не сказать, чтоб хороша. Но и некрасивою не назовешь. Личико круглое да в конопушечках, щедро солнцем обласкано. Носик пухлый. Губки круглые. Бровки домиком.
Коса тяжкая мало что не до пят самых спускается.
- Доброго дня, сударыня, - Еська вежливо поклонился. - Где амулетик взяли?
- Где взяла, там уже нету, - ответила Щучка.
И глаза блеснули гневно.
От что он ей сделал? Ничего. Он тоже руки воровской царевны не искал. И от нынешней встречи отказался б, когда б не пришло письмецо на мятое бумаге. В нем ни словечка, только загогулины две кривоватые, будто бы детскою рученькою малеванные. Попадет письмецо в чужие руки, да и сгинет непрочитанным.
- Вам он к лицу, - не сдержался Еська.
- Рада.
Она шубку сползаюшую поправила. А от руки отказалась. Зря, Еська, может, вежливый, его, может, учили манерам всяческим... этикетам... даром что ль он того саксона до седых волос довел?
- Прогуляемся? - предложил Еська и на ворота Акадэмии покосился.
Надо было братьям сказать, да... по возвращении оправдываться пришлось, что сбег. И не до новостей этаких. Потом как-то и не к слову было.
- Прогуляемся, - сквозь зубы ответила Щучка.
Шли неспешно.
Рядом, но каждый о своем думал. Еська вот мучительно прикидывал: неужто исполнил Безликий свою часть сделки? И ответы дал? Но тогда, выходит, прислал он их с дочерью бедовой, а из нее поди, вытяни хоть словечко.
Сразу видно, стерветь.
Такая если и не переврет из вредности исключительно, то всяко поиздевается.
От улочки прямой свернули на Калачную, где калачами и вправду торговали. Тут сытно пахло хлебом, хотя ж пекарни стояли чутка в стороночке.
- Пряника хочешь?
Чистая улочка.
Метут, стало быть. И дома хорошие, каменные. Иные - в два этажа. На первом - лавка, на втором хозяева живут. Удобно, если подумать. Еська, может, когда вся эта история закончится, такую прикупит. И будет торговать... ну теми ж пряниками.
- А и хочу, - с вызовом сказала Щучка.
Мальчонка, что крутился подле с лотком, к шее привязанным, подскочил, затараторил.
- С изюмой... с орехами... ось на меду вареные... печатные...
Щучка замерла.
Она что, прежде пряников не видывала? Воровка же ж. И руки у нее легкие. Помнится, в былые годы это за развлечение было, пряника добыть. Разносчики, даром что малолетние, а тоже по-свойму ловки. Чуть зазеваешься и за руку схватят.
Неужто не таскала никогда?
- Этого бери, - Еська указал на печатного зайца с сахарными глазами.
Щучка взяла кошку медовую.
Ничего, тоже вкусная.
Мальчонке Еська кинул медяк. И тоже пряника выбрал.
- Не доедаешь? - не удержалась девка. Вот что за норов? Он ей ни слова, ни полслова, а она колючки растопырила.
- Да нет... на улице слаще... куда гуляем-то?
- Никуда. Просто...
За Калачной улочкой прятался Ильин переулок, в народе именуемый Портняжным. Здесь лавки стояли густенько, тесно. И пахло иначе - тканями. Торговали ими, а еще кружевом всяким, лентами атласными, печатными и расписными, платьем готовым. Вона, выволокли на солнышко болвана деревянного, разодели в широченный алый летник из стеганой ткани.
Красотень.
Поверху бусины крупные, блестят на солнышке, переливаются.
На плечах платок зеленый с ружами, золотом подмалеванными... глядеть больно.
И Щучка застыла. Вперилась в болвана пустым взглядом.
А после вздохнула и тихо сказала:
- Он меня выгнал.
- Кто? - Еська сперва не понял, об чем это она.
- Он... - Щучка с нетерпения ногой притопнула.
Безликий.
- Сказал, что его дело было замуж меня выдать... он и выдал. А дальше пусть со мной муж мается.
Это, конечно, было сюрпризом. И подумалось Еське, что сюрпризы, если разобраться, он не слишком-то любит. И вот что делать с этой... молодой женой?
Послать куда подальше?
Не пропадет. И, может статься, сама обретенной свободе рада будет. Но... Безликий не простит? Да и сам себе Еська, если влипнет она в историю - а эта, судя по клейму на физии, всенепременно влипнет - тоже не простит.
Все ж перед Божиней клятву давал.
Любить и заботиться.
Любить, это конечно, навряд ли... такую пойди-ка попробуй полюби, но заботиться он может. И должен.
- Вещи твои где?
- Нету, - она вцепилась в пряник. - Он сказал, что то барахло... что ты... новое... не думай, мне ничего не нужно. Я как-нибудь проживу и без тебя... и вообще...
- Помолчи, - поморщился Еська. У него и без ее трескотни голова пухнет. Проживет она... ага, амулет - дело хорошее, но он рано или поздно разрядится, и увидят тогда добрые люди клеймо на щеке боярыни. И станут недобрыми людьми.
У них это быстро.
Объяснить не позволят. Заклюют. А если и нет, то найдется кто, напишет челобитную, укажет тайному сыску, и уж тогда-то... как бы вновь на площадь не отправили.
- Остановилась где?
- Пока нигде.
- Понятно...
- Ничего тебе не понятно!
- Пряник жуй, - велел Еська, прикидывая, как быть. Все ж таки бросать ее - не дело, как оно дальше сложится, еще не понятно, может, если попустит Божиня, разбегутся пути-дороженьки... о другом варианте он старался не думать. - Отведу-ка я тебя...
...на постоялый двор? Нет, у девки характер шальной, да и... на дурной отведи, где физия Щучкина ведома, так Безликому мигом донесут. И претило Еське девку оставлять среди людей лихих. Может, она и не воплощение святости, но и он не безгрешен.
Выбрать какой получше? И там вопросы возникнут, как вышло, что боярыня-раскрасавица не бедного кошелька да одна мается? Где провожатые? Дворня? Хоть бы одна холопка захудлая, без которой и бедные боярыни обойтися не способны?
Нет, не вариант.
Дом снять?
Не так сие быстро.
Акадэмия... там тоже за полчаса вопрос не решить. Пока перед братьями покаешься, пока... матушку тревожить - лишнее... к Михаилу Егоровичу на поклон? Еська сходит, он не гордый, но пока суть да дело...
...а у Зославы дом огроменный. Хватит как-нибудь места всем.
Руку он все ж скрутил калачиком, и Щучка, фыркнув, что кошка раздраженная, в нее вцепилась. Пошли медленно, гуляючи...
- Поживешь пока у моей знакомой... сама она в Акадэмии учится... и послушай, надеюсь, не надо говорить, чтоб там, где живешь, не гадила?
- Не дура.
- Мало ли... - не удержался Еська. - Я тебя не знаю...
- Как и я тебя.
- Вот то-то и оно... тебе одежи прикупить бы какой. Сама гляди, чего тебе надобно, я в этом не очень... - Еська остановился перед лавкой, которая была вроде и не велика, но и не сказать, чтобы мала. Окна, пусть и махонькие, но стеклянные. Двери отворены.
Над ними колокольцы на нитках висят, позванивают.
И приказчик молодой, завидев гостей, поспешил навстречу:
- У нас ноне тканей привезли... есть сукно саксонское, беленое. А есть с печатею... - он говорил неспешно, с чувством собственного достоинства, отчего и Еська исполнился некой престранной уверенности, что сукно это и вправду самого лучшего качества. Всю улочку обойди - а другого такого не сыщешь.
...менталист, стало быть. Дар, небось, слабенький, если не взяли в Акадэмию. А может, и сам не захотел магиком быть. Оно ж дело долгое, муторное. Вот лавка - иной коленкор, сидишь себе целыми днями, на людей глядишь.
Торгуешь.
И прибавляется хозяину копеечка, и ему тоже...
Приказчик дернулся и замолк, уставился на Еську обиженно. Ага... воздействие - вещь опасная, особенно когда на одаренных действуешь.
- Я на улице постою. Ты тут сама... решай, чего тебе надобно, - сказал Еська и вышел, огляделся...
Нож он поймал пальцами, как учили, но выкручивать не стал.
Послал по железу горячую плеть.
И взвизгнул нищий, схватившись за ладонь.
- И что это было? - Еська нищего за шкварник ухватил.
Несло от того...
...стало быть из тех, которые за чертою обретаются, в норах да на дрянных улицах. При храмах братия себя блюдет, знает, что за страдания народ на монетку-другую расщедрится, потому язвы и раны казать можно, но вот вонючему да вшивому подавать побрезгуют.
- Отпусти!
Кривой на один глаз.
Нос рваный.
Во рту, до краев щек разодранном, осколки зубов гнилых торчат. И смотреть-то на этакое омерзительно. Но Еська смотрит. Рассматривает.
В одну сторону повернут.
В другую.
Тощий. Но знакомая физия... знакомая...
- Кто? - спросил он.
- Да пошел ты!
- А если сдам? - Еська голову наклонил. - Кликну стражу, скажу, что ты на смертоубийство покушался... знаешь, что за смертоубийство царевича полагается? То есть, за покушение? Живьем в масле тебя сварят. А магики постараются, чтоб не сразу ты сдох...
- Царевич? - осклабился нищий. - Это ты-то... царевич? Да я тебя... знаю...
- Знал. Тебе кажется, что ты меня знал, - Еська не спешил руку разжимать, хотя держать нищего на весу было мало, что противно, так еще и тяжко.
- Вот весело будет, когда узнают, что царевич - вор с дурной слободы...
- Кто узнает?
- Все!
- Неужели? - Еська, наконец, узнал его. И подивился. Кикша, старый дружок, с которым на пару не один кошель сняли, не одну девку золотом обсыпали...
Был Кикша молод.
И высок.
Хорош. Его в коты сманивали, сулили легкую работенку и золотые горы, а он не пошел. И верно, где это видано, чтоб почтеннейший вор тонкое работы мастер да подлым котярой стал? Кикша носил сапоги вощеные скрипучие. И пояс из кожи заговоренной. Рубахи шелковые. Картуз на бок.
Курил табак.
Плевал сквозь зуб выбитый. И девки слободские от этакой лихости млели. Он же не скупился на пряники и красное вино. Платки покупал. Бусы. Еще какую ерунду. Правда, пьянея, становился дурноват и в драку лез, а когда драки не было, то просто подружку свою колошматил.
Прощали.
- Думаешь, поверят? - Еська нищего отпустил, удивляясь тому, как переменился тот. Кикша... куда картуз подевался?
Волос тонкий, золотой?
Седые патлы свисают до плеч, скрывая изуродованное лицо.
- Кто ты? Нищий. Может, блаженный, а может, на царицу клевету возвести вздумал. Подбили тебя дурные люди... или с собственной злобы?
- Ты...
- Как ты докатился до жизни такой? - Еська шлепнул по шаловливым пальцам. А ведь неуклюж сделался Кикша, такой кошель не то, что у Еськи, у спящего не стянет.
- Да... связался с одною... дурной болезнью наградила... а там неудачно на дело пошел. Гульнули добре... надо было похмелиться, а у меня ни монетки...
Еська головой покачал: если поймали Кикшу похмельного, сам виноват. Кто ж на дело настоящее идет, когда руки дрожат и не слушаются.
- Били... у столба поставили... потом на каторгу... я сбег и вернулся... а оно как не везло, то и не везло... - Кикша всхлипнул и завел тоненьким голосом. - Человек хороший, подай монеточку на пропитание... ветерану старому... я уж за войском царским ходил, на поле стоял... с азарами рубился...
- Прекрати юродствовать, - Еська отвесил подзатыльник и руку платочком отер. - Сам виноват. Резать за что хотел?
- Я тебя как увидал... я ж глазам своим не поверил! От те клянусь! Думал, примерещилося с перепою... да только я уж седмицу, как тверезенький, самому тошно... подай монетку...
- Ты меня резать хотел, а я монетку?
- Не со зла, не со зла... слаб человек... от те клянуся... мы ж как братья были... одну постелю делили... - Кикша захныкал, и от того, от вида его, прогнившего, стало тошно. - А ты вона... в царевичи... и забыл про дружка своего... обида меня такая взяла... а тут еще в голове будто шепчет кто. Поди да ножичком ткни...
- Кто шепчет?
А вот это уже интересно было.
- Так мне откуда ведомо? Шепчет и все тут... прям спасу нет... я ж не дурной, порежу, меня Безликий крысам скормит. Он за свою шалаву любого в дерьме утопить готовый. Доченька, - передразнил Кикша. - В позатым годе один... из котов... решил, что хорошо бы девку к делу приставить. Хоть тоща, но и на такую охотники найдутся. А может, для себя? Не ведаю... а красивый был... страсть. Но Безликому донесли... и где наш котик? А сгинул... и так сгинул, что весь рынок седмицу гудел, вспоминая... нет, я не дурной... просто шепчет, понимаешь?
- Что шепчет?
Ментальное воздействие?
Не контроль, но опосредованно... как на старуху... тот, кто затеял игру, с ментальной магией на короткой ноге, и Еська ему не ровня. Дар у Еськи слабо выражен, только и хватит, что другого человека убедить. А вот чтоб другому да мысль об убийстве внушить.
- Поверь, я не хотел, - Кикша вытер рукавом нос, из которого сочилась зеленоватая слизь. - От те крест, не хотел... а он все зудит... иди, мол, к Акадэмии... иди... он вышел... и за все хорошее... за то, что сам в люди, а дружка свово верного позабыл-позабросил... и под руку как толкает! Я ж не ведаю, откудова и нож взялся! У меня-то такого не было! Сам посуди.
Нож лежал на камнях.
А и хороший. И вправду, не для Кикшиной руки. Попадись такой, мигом бы скупщику снес, сменял на медь звонкую, а ее - на зелье зеленое, то самое, которое обиды души топит в дурмане хмельном.
Хорош нож.
Клинок невелик, с полладони, но видно - остер.
Рукоять гнутая, из рога резана и узорами. На пятке камешек. Не самоцвет, конечно, белый, прозрачный, что слеза... интересно.
Еська руку к ножу протянул.
Ладонь раскрыл.
Прислушался.
...магией тянет.
Не огненною, нет... но явственно... темная будто бы, с горечью полынной, от которой зубы вяжет. И Еська руку убрал. Надобно бы этот ножик к знающему человеку снести. Спросить, что за чары на нем лежат. Но мнилось, для Еськи те чары клали. И хватило бы царапинки малой...
Руки были чистыми.
Слава Божине... нет, смерти Еська не боялся, но вот умирать так, по-глупому...
Он ножик поднял платочком и в него же завернул. Оглянулся... понятно. Кикши и след простыл. Ничего, старого дружка, коль нужда в том случится, Еська отыщет.
Нож он убрал в кошель.
Пуста улочка. Почти. Прогуливаются неспешно купчихи да боярыньки молодые, снуют девки простого звания, иные останавливаются поглазеть на выставленные перед лавками наряды. Мальчишки носятся, спеша друг другу лихость показать... дремлют приказчики....
Обыкновенно все.
И все ж таки... кто-то ж внушил Кикше старого дружка ножичком ткнуть... кто-то, кто рядом был.
Вел зачарованного.
Поддерживал морок.
Кто?
Дверь лавки отворилась, выпуская Щучку. А что о ней Еська знает, кроме того, что первого мужа она извела? Ничего.
Он глядел.
И приглядывался.
Идет... ровненько ступает. И спину держит, как сие заведено средь благородных. Еська, помнится,, с этой спиной намаялся. И корсеты вздевали, и доску привязывали, чтоб не горбился.
А она, стало быть, ученая...
Голову держит.
Улыбается так, мило... говорит что-то приказчику, который вьюном вьется, мало что не стелется перед гостьюшкою дорогой. Смотреть тошно... да только все одно смотрит.
- Уже управилась? - Еська улыбнулся и руку подал. - Устала?
Даже сквозь морок видно было, что бледна она.
И в руку вцепилась.
С чего бы?
- Немного, - тихо ответила Щучка. Да потупилась. Вспыхнул на щеках румянец...
Вот актерка!

Глава 13. В которое внове вспоминается Никодим

Глава 13. В которое внове вспоминается Никодим 
Зелье из черноягодника булькало. И пузыри выходили правильные, крупные да с переливами. Медленно поднималися они над черною жижей, росли и лопалися с громким плюхом. Я ж аккуратней, посолонь, зелье помешивала.
Малое осталось.
В третий раз силой напитать да сказать слово, чтоб не попортилося зелье. А то ж бывает такое, что варишь, маешься, а после чары раз и развеются, и останется - свиням вылить. И то сомневаюся, что будут они такое ести. Из черноягодника зелье-то горькое выходит.
- А теперь, помешивая посолонь... посолонь, я сказала, - Марьяна Ивановна хлопнула Елисея по рукам длинною лозиной. - Сыплем толченый мел... толченый, боярин, а не кусками рубленный... и не смотрите на меня так, будто я вам неприличное предлагаю.
Лойко и вправду зыркал, что направо, что налево. И мыслил лишь о том, как бы поскорей сбегчи с лаборатории, где ему было неуютственно.
Столики узенькие.
Посуда стеклянная, такую и схватишь покрепче, а она возьми и раздавися... или еще локтем смахнуть...
Нашие столы из дуба крепкого, не одно поколение студиозусов пережившие. И с того оне пятнами пестрят, подпалинами черными. На одном и слово срамное вырезано, да так въелося, что видно - отчищали его, а не очистили.
У самое стеночки, вдоль оконца, вытянулись иные столы - из дерева-бука, который есть дубу самый первый родич. На столах тех - подносы чеканные. А уж на них стоят пауки железные. Держат в лапах колбы да пробирки. А под оными огни горят, где зеленый, где ружовый, а где и вовсе белый, высокого накалу. Марьяна Ивановна то и дело к огням подходит, проверяет, значит, как горят. Над одним рученькой проведет, притишвая, над другим... третий и вовсе до малое искорки свернет. Что уж за зелье у ней варится - того и мне не понятственно, прочие в ту сторону и глядеть опасаются.
Пахнет в лаборатории травами.
И след сказать, что тут травов имелося. Висели пучки мяты да мелиссы, одолень-травы и махонькое, черное, что хвосты мышиные - былянки. Лежали в высоких банках ягоды шипшины и черники. Корни сабельниковые, махонькими кусочками резанные, кувшинки болотное и акониту. Наособицу стояла высоченная банка из горного хрусталю, в которой прятался махонький человечек будто бы, именуемый мандрагорою.
Имелись тут и шкапы с посудою.
Со ступками и пестиками всякоразными, от махоньких, на одну ягодинку, до огроменного, где, верно, цельную бычью кость на муку истолочь можно было бы.
- А вы, Зослава, замечтались ныне... что-то с вами в последнее время не ладится... да... - Марьяна Ивановна и меня лозинкою перетянула, благо, не по рукам, но по плечам. - Весна действует?
- Ага, - сказал Еська, который подле меня вертелся.
Егоное зелье было черным и густым, что деготь. Уж не ведаю, сколько черноягодника он сыпанул, да только этаким лекарством и потравиться недолго.
- Весна... птички... коты опять же орут... романтик!
- Где орут?
Марьяна Ивановна, верно, не нашла к чему придраться - переварить зелье я не успела, вовремя сыпанула мелу щепотку, чтоб загустело оно. И тепериче мешала, как бабка сказывала: неспешно, но аккуратне, ложкою до самого донца, а после посолонь, сошкрябыая крем с боков котелка налипшие остатки зелья.
- Так... везде орут! - Еська мешал старательно, ажно брызги во все стороны летели. - От выйдешь поутряни... они прям соловьями заливаются.
- Коты?
- Коты... в каждом коте соловей живет! Ну или жил... главное ведь что? Чтоб песня от души шла!
Я-то призадумалася. Небось, котов в Акадэмии я не видывала.
- Здесь нет котов, - сказала Марьяна Ивановна и ложку у Еськи отобрала. Не выдержала душенька ейная этакого глумежа над зельем.
- Как нет?
- Обыкновенно...
- А кто тогда орет по утрам?
- Соловьи, - с усмешкой ответила она. - В каждом соловье кот живет... Илья Мирославович... скажите, вы сами понимаете, что сварили?
В котелке Ильюшкином булькало чегой-то... лазоревое да с переливами. И пузыри поднималися удивительное красы, всеми колерами переливалися, лопались со звоном.
- Я подумал, что если добавить щепотку краснокоренника тертого и каплю сока веретеновки... - Ильюшка на свое утворение глядел с нежностью небывалою, так и на девок любых не смотрят. - А потом...
- Зачем? - не дослухала Марьяна Ивановна.
- Интересно стало... свойства сходные. Краснокоренник, согласно энциклопедии травника, обладает ярко выраженными противовоспалительными свойствами. А веретеновка - природный усилитель. Она, теоретически, увеличила бы эффективность зелья, правда, ненадолго, поскольку свойства ее нестабильны. Отсюда куриная желчь и рыбий жир, которые...
Марьяна Ивановна слушала.
И на зелье поглядывала.
Потом вздохнула и так молвила:
- Много в тебе ума, боярин... только умом умения не заменить. Ты бы сначала научился делать простое, а после уж эксперименты свои затевал.
Уши Ильюшкины покраснели.
- Твоя ошибка в том, что теория и практика - суть разное. С одное стороны верно, одно с другим смешай, третьего добавь и выйдет чудо зелье... да только...
Марьяна Ивановна зачерпнула ложечкою серебряной из котла да перевернула над столом. Зелье, хоть и гляделось легоньким, но с ложки стекало тяжко.
И на стол плюхнулось.
И зашипело.
- Усилить-то усилить... да вспомни, что краснокоренник - едкий дюже, его и обыкновенного мешают с баранцом, чтоб не пожег рану...
Темный дуб посветлел.
- И веретеновка едкая... и еще верно, нестойкая, и потому имеет обыкновение свойства свои менять...
Из лазоревого зелье на глазах прямо зеленым делалося.
- ...и потому вместо одного, задуманного, выходит другое...
Шипение стихло. А зелье оставшееся еще больше потемнело. И Марьяна Ивановна по нему ж ложечкою стукнула. Звон был стеклянный.
- И теперь представь, что вот этим ты чью-нибудь рану вылечить попытаешься...
Ильюшка представил, потому с лица и сбледнул.
- Я...
- Твое счастие, что до раны оно не доживет...
Марьяна Ивановна ложечкою же на котелок указала. А зелье в ем уже не булькало. Оно темнело и прям на глазах стекленело.
- Теперь только выбросить. Вместе с котелком, - вздохнула Марьяна Ивановна. - Горазды вы, бояре, Акадэмическое имущетво портить. Запомни, Илья Мирославович. Нет такой теории, которая б помогла тебе на бумажке чудо-зелье составить. Или заклятье универсальное... или еще что... и даже если мнится тебе, будто ты, гениальный, узрел то, чего иным неведомо, не спеши теорию в практику претворять. Скорее всего ты просто пропустил какую-нибудь безделицу, которая всю твою гениальную теорию перекрутит...
Ильюшка стоял, пунцовый-препунцовый...
- Идите уж... травники... после занятий явитесь, чтоб порядок тут навести, раз уж от вас иной пользы нету.
Она рученькой махнула, и к иным котелкам подходить не стала. А зря. Вот у Емельяна все верно получилося. Но у него завсегда все получалося оттого, что сам Емельян старательный. Он, прежде чем сделать, пять раз с бумажкою сверится. И коль писано истолочь в пыль - потом изойдет, а исполнит... Ерема вот почти сумел, только порядок попутал.
Сделался он в последние дни презадумчив.
И Елисея сие беспокоило. Да только будто бы кошка меж братами пробежала, были они разом, но все ж чуялось нечто... неладное?
Не знаю, как сказать.
- А тебя, Зославушка, уж попрошу задержаться... - Марьяна Ивановна мою ложку перехватила. - Доделай уж, будь ласкава... ох, тяжко ныне... толкового помощника не сыщешь. Хворать все горазды, а вот зелье изготовить, пусть и самое что ни на есть простенькое - тут охотников не сыщешь. Девки, которые помоложе, сплошь бестолковые. За ними глаз да глаз нужен... давече на втором курсе одна курица рецепту попутала. И вместо сока солодкового пареного аконитову слезу плюхнула. От души. И хорошо, что заметила я! А то б вышла кому микстура от кашлю...
И головой покачала этак, укоризненно, дескать, ты, Зослава, никогда б этакого глупства не допустила б.
Я ж стою.
Мешаю.
Гляжу на пузыри, которые поднималися крупными, с перепелиное яйцо, да и лопалися беззвучно. Осталось немного. Пара капель полынного отвару. И в самом конце, когда уже огонь погаснет, ложку воску.
- А те, что постарше, поумней, тем на Акадэмию работать неохота. Боярыни вовсе к работе не обучены. Им бы только крема да маски варить, чтоб кожа бела, чтоб волос пышен... а которые простого звания, то и на город работают. Им выгодней сварить да продать кому... а я маюся одна-одинешенька... благо, бабка твоя оказала любезность.
Киваю.
Ото ж, оказала... и мне-то с этою любезностью чего делать?
- А ты, Зослава, вовсе старую забыла. Обижаешься за что? - Марьяна Ивановна присела.
- Нет. Работы. Много. Занятая...
Говорю и на зелье гляжу.
Варится.
Булькает.
И рано еще огонь гасить, рано... силою питать - самое время. А на душе вновь кошки скребут будто бы... ох, неспроста разговору эту завели. А у бабке я вчерась была, проведывала. Пряников принесла ей и еще ниток всяких, она-то у меня хоть и плачется, что глазами стала слаба, да без рукоделия не может.
- Занятая... и чем же ж? - Марьяна Ивановна улыбалась ласково-преласково. - Слыхала, Люциана учить тебя взялась... правда?
- Правда.
От того я не скрываю.
- И чему?
- Да... всему... понемногу... основы... - от не умею я илгать. И дивно. Правда-то простая, немашечки в том тайны никакой... учуся.
Пальцы свои ставить верно.
Говорить, чтоб слово Словом делалося.
Писать... чертить... да всякому и по-малости, навроде и проста наука, а без нее никак не выйдет из меня магички.
- Учишься... а зачем тебе, Зослава, эта наука?
Она сама погасила пламя под котелком.
- Как это, зачем?
- Люциана у нас была честолюбива. Хотелось ей всего и своим трудом. Славы снискать. Магичкою стать... в прежние-то времена все больше мужчины магией занимались. И в том имелся смысл. Зачем на женщин время тратить, когда интересу ей - муж и дети? И забудет она, что за мужем этим, что за детьми, всякую науку... это у меня дар был велик, вот и не спрашивали, чего желаю... а ты... да, ты одарена, Зослава... но чего ты хочешь?
А того и хочу.
Дома своего.
Мужа.
Деток... обыкновенного. И чтоб жили душа в душу. И чтоб детки здоровы были... и чтоб бабка их понянчить успела, как сама того желает... жизни простой, смерти легкой.
- Не науки, явно... извини, но из тебя исследователя не получится, - Марьяна Ивановна протянула мне баклажку с воском. - Нет в тебе желания экспериментировать, того естественного любопытства, которое и дает в итоге результат. Я вот сегодня Ильюшку ругала. Но это так, чтоб не загорался. А то ж иные эксперименты до добра не доводят... батюшка его... не важно. Главное, что Ильюшке-то все не сидится, что мало ему всегда... и будет искать большего. И, глядишь, найдет. Ему наука не ради славы нужна, а ради самого процесса познания. Понятно?
Я пожала плечами. Не сказать, чтоб сильно понятно.
Это она про тое, что Ильюшка порой за книгою света белого не видит, да и не надобен ему свет оный, разве что к книге впридачу? И что любит он всякое... этакое... по-свойму вывернуть? Так оно и есть... а я что? Мне б писаное усвоить.
Намертво.
Кивнула.
Стою, мешаю воск, которому бы давно разойтись, зелье скрепляя, да и думаю, что разговора эта - не спроста. Бабка моя просила вразумить? Аль по собственному почину Марьяна Ивановна решила? По надобности некое?
- И вот возникает закономерный вопрос... зачем? Ладно бы тебе еще среди целительниц, все занятие пристойное для девки. Да и нужное. В Барсуках-то ваших целительницы нужны... жила бы себе, горя не знала... да и в прочиих местах. Полезное дело. Уважаемое. А ты куда поперлась? В боевые магики? Защиту магическую ставить?
Она фыркнула и велела:
- Прекращай дурить. Неси заявление, Фролка его мигом подпишет. И я против не буду. По знаниям твоим сразу на третий курс и переведу. Нечего тебе с молодыми дурищами делать. Ты девушка серьезная, ответственная... оформим тебя заодно на кафедру мою, скажем, на половину ставки.
- Чегось?
- Работать будешь, - ласково пояснила Марьяна Ивановна. - Травки там перебирать... а то лето ж идет, а рук не хватает. Прежде-то Милослава помогала, упокой Божиня ее душеньку. И чего с нею случилося? Никогда-то она прежде на сердце не жаловалась... а тут не выдюжило... ну да ладно, Фролушке видней... сказал сердце, так оно и есть.
И глазоньки потупила.
Коснулась лба, сложенными щепотью пальцами. Вздохнула будто бы тяжко, та в том вздохе мне притворство услышалось.
- Мы ж не о ней, мы ж о тебе, Зославушка. Вот станешь травки сортировать. Кого сушить, кого парить... кого вот на нарезку и в стазис. С этим бы ты управилася. Чай, работа знакомая... ты присядь, Зославушка, присядь... а то ж с тобою и словечком не перемолвишься. Всюду то один, то другой хвостом ходит. Почетне, конечно, да неудобственно.
Я и присела.
От удивления.
Нет, травы перебирать, работа и вправду знакомая. Небось, в последние-то годы я сама их и перебирала. Бабка все на глаза жаловалась. Да и марудно сие, неприятственная. Посидишь денек, травинку к травинке раскладывая, после и плечи ноют, и спина болит.
И перед глазами мельтешит.
- Отвары какие попроще... настои... и платют тут неплохо, поверь... - и в глаза смотрит.
Платют?
Это хорошо, а то милости милостями, но свою копейку завсегда иметь охота. Да только мнится мне, что, пожелай Марьяна Ивановна, мигом желающие отыскались бы. Неужто средь выпускниц все-то при делах да при местах? Ладно те, которые при мамке да тятьке ждут и не чают как в дом родный возвернуться. А вот девки звания простого?
Им-то и есть куда возвращаться, да...
Одно дело в каких-нибудь Барсуках целительницею жить. А другое - при Акадэмии... этак, глядишь, потиху и помалу в преподаватели выйти получится. Марьяна Ивановна, будто мысли мои подслушавши, продолжила:
- А диплом получишь... и на моем факультете ты его всенепременно получишь. Я своих девочек в обиду не даю... так вот, получишь и при желании тут останешься. Дам тебе для начала курс попроще. Скажем, будешь летом на практику выводить, травки показывать... или там методы сушки прочитаешь. Сдашь минимум преподавательский... помощником годик-другой, а там и сама... мне на смену... у меня-то годы не те...
И вновь вздохнула тяжко.
Это она от бабки набралася. Та-то вздыхать горестно зело умелая была. Бывает так вздохнет, что прямо сердце в грудях от жалости переворачвается. Спытаешь, чего, мол, сталося... а у нее горе какое, навроде мухи, что на варение села да попортила.
- Сердце-то ослабло... и спину тянет... сил никаких нет. Бывало, лягу и лежу, лежу... сяду и сижу, сижу... а чего сижу? Сама не ведаю. Охохоюшки... у всех у нас век недолог...
Марьяна Ивановна смахнула слезинку и елеейным голосом продолжила.
- Ты уж послушай совета моего... я-то долгехонько живу... притомилась уже даже... не знаю, что Люциана задумала, да не выйдет у вас любви. Поверь моему опыту, не выйдет. Она хитрая девица... у всех взять сумела... не сказывала про то, как училась? Сама-то боярыня... славна, грозна... но что тут от ее грозности? Или сила, или знание... а у ней ни того, ни другого... дома-то ее учили... кой-чему и учили. Как силу в себе держать, как здоровье беречь да красоту...
Я сижу.
Киваю.
Улыбаюся, мыслею вежливо, всем видом своим показывая, что слухаю превнимательно, ни одного словечка не пропускаючи.
И вправду же ж слухаю.
- Первый курс еще ходила... горделива ходила, плавала павою меж прочих... как же, одна девка на теоретическом факультете. Никто ей не ровня. Боярыни, которые целительству учатся? Так не столь умны, чтоб беседы с ними вести. Прочие - не родовиты... так и пошло, что год-другой, и осталася одна...
Марьяна Ивановна ложечку серебряную оглаживает.
Да на рученьки смотрит.
Надо же... вновь темны сделались и морщинисты, и перстней на них богато. Камни сияют, что радуга...
- А чем дальше, тем сложней учиться. Ныне-то вас по общим наукам гоняют, чтоб все едины стали, что бояре, что простые люди... но дальше - специализация пойдет. И вот тогда-то ясно будет, кто чего гораздый. Люцианушка, как дело до дела дошло, - Марьяна Ивановна пальцами щелкнула, слово подхватывая. - То и быстро сообразила, что не сдюжит сама. Честолюбие в ней имелось. А вот талант отсутствовал напрочь. Работать она могла, тут правда истинная, но когда идеи нет... а у Фрола идеи были всегда. Он сам не понимал. И теперь не понимает. Бывает скажет чего, а ты думаешь, как оно это сам не додумался до такого.
Марьяна Ивановна вытянула шею, заглянула в котел.
- Она-то и сообразила скоренько, что, если к Фролу не прицепится, то и останется одна, а одиночество, Зославушка, не всяк человек сдюжить способный... да... и ничего-то, гляжу, не изменилось... учит она... чему учит? Кому эта ее начертательная магометрия нужна? А обряды? Шаманизм... понабралась глупостей... и тебя вон дрессирует. Зачем, спрашивается? Какая ей в том выгода?
И воззарилася.
А я что? Я молчу. Роту приоткрыла... как есть девка глупая, мудрым наставлениям внимающая. А самой... нет, не то, чтобы и вправду... но если хоть краешком глаза глянуть... по ледку, как говорила... весенний ледок... тонюсенький...
...как у Люцианы.
...у всех есть тайны, и Марьяна Ивановна - не отличается от прочих. Так я думаю... думаю и поглядываю скрозь ресницы. Глаза бледные, но яркие... горят, что звездочки...
...звенят монетами.
Катятся по столу. Золотые да звонкие, только-только с монетного двора сошедшие. На одной стороне - птица-сирин дивная, голосом золотым поет, разума лишает. На другой - царь-батюшка. Носат и грозен. Его-то Марьяна Ивановна не боялась.
Справедлив.
А вот сынок егоный - это беда... нельзя такого и ко власти, разорит он все, распылит.На баб, на глупства всякие. Это родителям мнится, что перерастет дитятко, перебесится...
Зачем, когда и так ладно?
Но бояре поддержат. Не все. Есть разумные, понимающие, что в разоренном царстве всем худо жить будет, но большинство-то лишь о власти и думает. При слабом царе Дума сильна. И каждый себя в ней первым думарем видит.
- Так вы мне поможете? - юноша глядел на Марьяну свысока.
Боярская порода.
Мнит, что весь мир деля него одного сотворен. И Марьяна живет исключительно, чтоб Никодимушке сподручней было.
- Чем же я, дорогой, помочь могу? - и сжимается душенька.
Сколько лет уж минуло... нет больше девки Марьянки, которая на своего хозяина снизу вверх глядела, с восторгом и почтительностью, с надеждою, что помилует, одарит, коль не бусами, то хоть словом ласковым. И хозяина нет.
И хозяйки.
И мужа, ею дареного. Но о нем не жалеет Марьяна. Тоже боярин, но захудаленький, оттого и поступился гордостью, взял ее в жены... у нее-то к тому времени сундуки добра полны были. И слава шла-летела по землице Росской. Многие приезжали, многие кланялись, в Марьяне лишь спасение видя. А она помогала. Поначалу просто потому, что могла помочь.
Потом...
...муженек золото к рукам скоро прибрал. И прочим добром не побрезговал... а вот на Марьяну до самое смерти своей, благо, не задержала его Божиня на землице, свысока поглядывал. Гулял, паскудина этакая, не скрывая, не стыдясь.
А что?
Она, холопка, потерпит. И так облагодетельствовал. Верно, тогда и почтения она лишилась последнего к званию боярскому... а то и раньше? Когда поняла, что болеют они не меньше, нежель простые люди. И кровь у них красная.
И сердце обыкновенное, четырехкамерное.
Жилы там.
Кишки. Все, как у всех, а он свысока... ни монетки малой собственным трудом не заработал, только и умел, что щеки дуть да шапку каракулевую носить. Ступал важно. Говорил... как со служанкою говорил. Но собою был хорош... повелась она на эту красоту.
Волос русый.
Глаз синий.
И сыночек ладным вышел, хотя и дурноват, в отца... а что тут сделаешь, кровь - не водица...
- Мне говорили, - Никодим в беседе глядела поверх Марьяниной головы. - Что вы знаете, как сделать так, чтобы маг сильнее стал...
А золота принес два кошеля. На стол вытряхнул, мол, любуйся этаким богатством. Монеты разлетелись-рассыпались... и сынок вот до золота падкий был, правда, как и у отца, утекало оно меж пальцев водицей студеной.
Да и как иначе?
Гуляй, душа... да не одна, в развеселое компании. Сколько она говорила, совестила... упреждала даже, да разве послушает? От батьки вновь же набрался. Марьяна кто? Холопка дурноватая. А уж он-де кровей боярских, стало быть умен.
Горе, горькое горе... отболела, казалось бы, душенька, но нет, жмет, мучит... уж как она просила... в ногах валялась, чтоб простил царь-батюшка... клялась, за двоих клялась... и не напомнила, сколько раз ее силой дети царские живы были.
Зря не напомнила.
Может, и простил бы. Царь, хоть грозен, а справедлив. Но эти, псы его цепные, заголосили... прецедент. Где это видано, чтоб смутьяна миловать... небось, за прочих тоже найдется кому попросить. И все-то - слуги верные...
...а Осип Ряженский с речью выступил.
Про закон.
И про то, что закон этот соблюден быть должен. Хорошо говорил, соловьи и те заслушались бы. И думцы кивали, мол, верно. Марьяне бы самой радоваться, что жива осталась, что не удавили ее и не лишили ни земель, ни богатства, ни доверия царского.
На словах не лишили.
А на деле... нет ей больше хода в покои царские. Другие нашлись. Не столь сильны, да зато без смутьянов в роду. И знать, и вправду перерос царевич свои болячки, коль Марьяну к нему не кликали.
Ничего.
Она подождет. Что ей осталось, кроме лет да внученьки?
- Золото забери, - Марьяна подняла монетку, которая на пол скатилась.
Птица сирин.
Царь носатый... он в глаза-то не глядит, а значит, мучит совесть. Или боится увидеть чего? Жаль, заглянул бы, Марьяна, глядишь, и углядела б сердце слабое... у иных болезней признаки таковы, что не всякий целитель заприметит.
Но ей ли дело?
- Значит, тебе сила надобна? - она поставила монетку на ребро и к боярину подтолкнула. Та и покатилась солнечным колесом. - И зачем?
- Какое вам дело?!
Вспыхнул.
Вскочил.
И на место сел, сообразивши, что ныне он просителем явился.
Марьяна не торопила. Ждала, монетки собирая. Одну к другой, и третью наверх... в казне золота много... царь давече, наградить ее желая, самолично отвел. Показал сундуки, доверху наполненные, что монетами, что бревнышками золотыми, по мерке царской литыми да печатью опечатанными. Что шкатулки драгоценные, каменьев полные...
Пустое все.
И посуда золотая сердце не грела.
Броня. Оружие. Возьми, чего сама пожелаешь... она бы взяла, да не осталось уже желаний иных, кроме запретных.
- Правду говори, боярский сын, - Марьяна подвинула столбик из монет к самому краю. - Если и вправду желаешь стать сильней.
- А вы... можете?
- Могу.
- И насколько сильней?
Белый. И желваки ходят. Хорош. Зол... отец его любит. Гордится. Единственный сынок, наследник... дочерей, тех пятеро аж... но девки. Что с них? В чужой дом отдал и забыл... а Никодимушка - свет в оконце...
- Настолько, насколько сам пожелаешь, - Марьяна улыбнулась ласково.
...тяжко будет, когда свет погаснет. Ей ли не знать, каково это - век во тьме вековать.
- Если, конечно, духу хватит...
Оскорбился.
Оскалился, что конь злой да горячий. Как же это она, холопка, баба, да усомниться посмела в силе егоной... дурачок.
И ее сыночек дурачком был.
Так и не понял, что не игра это. Всегда-то матушка помогала... дурная, ох и дурная... и виновна не меньше, чем он... ну да ей свою вину ныне до конца веку изживать. А он... пусть примет Божиня беспокойного. Уж она-то ведает, что не было его вины.
Смутьян?
Какой из него смутьян. Неслух. Неуч, магии лишенный, он бы и так раньше в ирий отправился, да все своею смертью. А эта...
- Подумай, боярин, - Марьяна руки сложила. - Хорошенько подумай. Та сила, которой ты ищешь, она ведь и тебя сломить способная...
Не поверил.
Голову задрал. Взглядом окинул пылким.
- Стоит ли рисковать? Ты и без нее силен довольно. Зачем?
Не думала, что ответит. Но Никодим вдруг сел, плечи опустились.
- Она его выбрала. Его... х-холопа! А я... я...
Рукой махнул.
Слов не хватило? И смешно... и вправду смешно. Вот стоит, мечта девичья. Сама бы Марьяна, будь на лет на полста моложе, побежала бы за этою мечтой, понеслась бы, юбки подобравши. Все, что угодно сделала, лишь бы глянул ласково.
А Люциане, стало быть, нехорош?
Смех и только.
Вот только Никодиму не смешно. Белый, аж до синевы. Губы кусает. Глазами молнии мечет, глядеть страшно.
- А ты ее любишь, - Марьяна на стул указала. - Бывает... может, лучше сварить тебе, боярин, зелья отворотного?
Его аж перекосило.
Ну да, не бывает любови наведенной, она всегда только истинная, от сердца идущая. И ее дурачок так думал... отворотное зелье... тогда это казалось подлостью. Марьяна пыталась принять его выбор.
Видела же, что девка гонорлива.
Что не любит она.
Что...
Все одно пыталась. А надо было. Он бы ничего и не понял. Решил бы, что охладел к жене, а лучше, к невесте... сразу надо было... но нет, тянула все, думала, что сам образумится... а потом ради внученьки, в которой видела искру истинного дара.
Как было сиротить ее?
Какая ни есть, а все одно мать...
И что вышло?
- Подумай. Остынешь. Забудешь. Найдешь другую, посговорчивей...
Набычился упрямец. Конечно. Не нужна ему другая, такая, которая сама любить станет, преданно и безмолвно, готовая ради этой любви сердце из груди вытащить. Сколько их было? Брал дар.
Игрался.
Бросал, наигравшись.
А они шли... несли к Марьяне обиды да слезы, молили дать приворотное. И пили горький чай, чтобы остыть, удивиться, как же вышло... устыдиться...
...и не ее вина, что стыд этот порой...
...нет, справедливо все. По заслугам. Божиня знает, как кому дорогу вести. И потому Марьяна подняла монетку.
- Что ж, если ты того желаешь, боярин, помогу я тебе... как помогу... расскажу кой о чем. Ныне-то магики все больше по науке... словоформы. Жесты. Черчение... а вот, чтоб как в прежние времена... или ты силу подчинишь, или она тебя сломит... готов рискнуть?
...он был готов.
Это я еще увидела.
И то, как полыхнули ясные глаза надеждой... и даже поняла, на что он надеялся. Станет самым сильным, и тогда, быть может, она взглянет ласково. Если не полюбит, то хотя бы не отвернется, другого избравши...
- Что увидела, Зославушка? - спросила Марьяна Ивановна преласково.
А когда я не ответила - ох, не умела я быстро думать, - головой покачала.
- Опасный у тебя дар... и многие рады будут его использовать. Потому, коль не желаешь остаток дней провесть при боярине каком, которому возжелается твоими глазами чужую правду видеть, заблокируй.

Глава 13. Про Ерему-царевича и сделки тайныя

Глава 13. Про Ерему-царевича и сделки тайныя 
Глава 13. Про Ерему-царевича и сделки тайныя Ерема чуял на себе внимательный братов взгляд. И не знал, куда спрятаться. Рассказать? Тогда надо будет не только об обряде, но о человеке, без которого этот обряд не совершить… и значит, о разговоре… нет, можно было бы соврать про то, что лист заветный в библиотеке отыскал, да только… не поверят. И что с него, с листа? Сам по себе – ничто. Тот, который к Ереме подходил, знал, что делал. Переписваючи заклятие половину взял да вымарал. Да только и того, что осталось, хватило, чтобы связь ослабела. Успокоилась луна. И Елисей спать стал сном глубоким, беспробудным, почитай. И если так, то, может, и вправду полный обряд разрубит связующие нити? Елисей станет свободен. И Ерема… …он остался в библиотеке, надеясь, что тот, который подошел однажды, вернется. И опасаясь этой новой встречи, и желая ее всем сердцем своим. У него было, что спросить. - Ты идешь? – Лис задержался и носом повел, язык высунул, воздух пробуя. - Иди. Я еще… останусь. Братец кивнул. Глянул с неодобрением – мол, прежде-то не было меж нами тайн. Прежде не было . И теперь не будет. Просто… дело такое… магия на крови. И если уж мараться, то одному. Елисей и без того натерпелся. Ерема открыл толстенный талмуд, который взял просто, чтобы было. Читает человек, тяга к знаниям у него прорезалась. И за то хвалы удостоен быть должен. …книга пустая. …а обряд повторить надобно… и приходится раз в три дня, на полнолуние, стало быть, чаще… или реже? Полное бы описание получить, тогда, глядишь, Ерема и разобрался бы. Без него он, что слепой, тычется носом в углы, ищет чего… не находит. - Доброй ночи, царевич, - он все же пришел, человек без лица. - И вам доброй. Как мне вас называть? - Мором. - Смело. - Как уж есть… - И чего вам от меня надобно? – Ерема не поворачивался. Он чуял, стоит Мор в шаге всего-то, но этот шаг разделяет их не хуже пропасти. Кто он таков? Не друг. Но враг ли? Добродей, которому известно больше, чем должно быть известно обыкновенному человеку. Нет, Ерема не столь наивен, чтобы поверить в бесплатную помощь. Весь вопрос в цене. - Мне казалось, это я тебе надобен, царевич… Тишина. Библиотека местная и ночью открыта. Дежурит при ней старичок из слабых магиков, про которого говорят, будто назначен он был на сей пост еще первым ректором. Врут, наверняка. Даже магики столько не живут. Старичок был глуховат. Подслеповат. И хватало его лишь на то, чтоб обходить огроменные залы со светляком, пересчитывая оставшихся студиозусов. Да и того довольно. На книгах, небось, не одно заклятье наложено. Недозволенное не вынесешь, а понесешь дозволенное – так и метку получишь. Но все одно тишина. Благодать. Дрожит неровный светлячок, и вправду на светляка похожий, в банке запертого. Если прислушаться, слышно, как похрустывает что-то, поскрипывает… - Решился? – Мор первым нарушил тишину, и в том увиделся признак слабости. - Еще нет. - Тогда зачем? - Интересно стало, что ты взамен попросишь. - А если ничего не попрошу? Такого не бывает. Или? - Кто ты? - Мор. - Что тебе надобно… Мягкий смех. И холод по спине. И слова. - Мы, кажется, уже говорили, что надобно тебе. А я… я просто могу исполнить твое желание. - Ничего не попросив взамен? - Хочешь, клятву принесу? На крови? – Мор отступил вбок. Ереме не было нужды поворачиваться, чтобы видеть его. Серое пятно, а не человек. Может, и вправду не человек? - И в чем поклянешься? - В том, что проведу обряд разделения сутей, как то сказано в книге. И что не попрошу взамен ничего… - И что не причинит тот обряд вреда ни мне, ни братьям… Снова смех. И такой легкий, будто родничок по камням бежит… не мужской… или все же? Под маскою любой прятаться может. - В этом клясться я не стану. - Почему? – Ерема все же повернулся. Неудобственно это – искоса за собеседником наблюдать. – Присядь, раз уж беседу беседуем. Или боишься? - Разумно опасаюсь… …и вновь почудилось нечто до боли знакомое. - …твои братья… несколько резковаты. Никогда не знаешь, что выкинут. - Ты и с ними… - А то как же. Я со всеми говорил, но только ты пожелал беседу продолжить, - Мор все же отодвинул тяжелое кресло. – Прочие… кто боится, кто… видит не то, что есть… кто… не суть важно. Ерема кивнул. Может, и вправду не важно. Главное, что не у него одного тайна появилась. Выходит, каждый из них… нет, не солгал. Просто промолчал. И Емелька, который всегда все по правилам делает, и тем втайне гордится, хотя гордость холопу ни к чему. И Егор с его непробиваемой уверенностью, что боярская кровь его над прочими ставит… и даже Лис… его душа, его половина… смолчал. - Обидно? – спросил Мор, голову склоняя. - Нет. Да. Немного. Ему нет нужды врать. - Но если думаешь, что обиды будет довольно, чтобы нас рассорить… - Ссорят тех, кто дружен, - Мор присел. Библиотечные кресла неудобны, верно, для того, чтобы студиозусы, коим посчастливится в обители знаний работать, преисполнялись уверенностью, что для степени ученой надобна не только ясная голова, но и железная задница. - А вы разве друзья? Или вот братья, как вас учат? Нет, вы случайные попутчики, связанные чужою волей… В этом имелась своя правда. - Ты к ним привык, но дай вам свободу, и разойдетесь. Добре, если станете вспоминать друг друга. - И все-таки… - И все-таки, - эхом повторил Мор. – Та клятва, которую ты желаешь, слишком… расплывчата в своей формулировке. Обряд не причинит вреда тебе и твоим братьям? Но что есть вред? И не будет ли вредом вернувшиеся к Елисею способности менять свой лик? Сам посуди, - Мор сцепил пальцы, тонкие и бледные, паучьи какие-то. – Допустим, он не устоит перед желанием убивать. И убьет. И смерть эту не получится скрыть даже царице… расследование… охотники… и как результат – смерть твоего брата. Ерема нахмурился. Нет, притворством будет сказать, что он не думал о таком исходе. Думал. Всю седмицу. И потом еще одну. И снова… он почти утратил остатки сна, которые были, пытаясь понять, как поступить правильно. Не знал. Оставить все как есть? Им с Лисом плохо. И Лис сходит с ума. И, возможно, не только он, просто со стороны оно заметней, а себя Ерема не видит. - И вот, логически размышляя, эта смерть будет итогом обряда. То есть, я, совершив его, причинил Елисею зло. Или тому, кого он убьет. Вы ведь вместе держитесь, а значит, и цели будут близкими… - Он уйдет… - Не важно, - Мор покачал головой. – Уйдет. Останется. Главное, что он может погибнуть. И кровная клятва сочтет, что я виноват в этой смерти. Такая магия – вполне себе разумна. Нет, Ерема, подобную клятву я не принесу… Если бы он стал уговаривать. Убеждать. Или соблазнять обещаниями, что все выйдет именно так, как желалось бы Ереме: свободу для обоих. И надежду, что Лис все ж останется больше человеком, нежели зверем. И со зверем управится. Ведь в той, заклятой книге, наверняка имеются иные заклятья. И если бы Ереме позволили хотя бы пролистать ее… Мор ждал. И разглядывал Ерему. Не понять, то ли с насмешкою, то ли с укоризной. Как быть? Отказаться? Мор уйдет, а Ерема останется. И Лис останется. И оба они сойдут с ума… и даже если расскажут обо всем… кому? Архипу? Фролом? И что они сделают? Ничего. - Я… - Ерема облизал губы. – Я согласен… если ты… и вправду поклянешься, что проведешь обряд разделения. И что этот обряд и вправду нас разделит. И что иного за ним нет… Мор молча вытащил из широкого рукава черную свечу, которая вспыхнула бледным светом, и нож. Он рассек ладонь и не поморщился. Капли крови падали в белое пламя. Сгорали. - Я… клянусь сутью своей, силой своей, душой своей, что проведу над тобой, Ерема, и братом твоим, ныне нареченным Елисеем, обряд, именуемый обрядом разделения душ. И что, проводя, не извращу сути обряда ни словом, ни делом, ни молчанием, ни бездействием, ни иным способом. Да будут Богини свидетельницами клятвы моей. За спиной раздался тяжкий вздох. И холодом повеяло. Ерема обернулся. А когда повернулся вновь, увидел, что Мор исчез. Куда? Кто знает. Только и осталось, что белое, будто выжженное пятно на столе. Его Ерема потрогал… - Молодой человек, - скрипучий голос библиотекаря заставил вздрогнуть. – В читальном зале магию практиковать запрещено… 

Глава 14. Об игрищах боярских и сватовстве (начало)

Глава 14. Об игрищах боярских и сватовстве (начало) 
Гостя этого Кирей не то, чтобы ждал, но понимал, что рано или поздно явятся. И потому не удивился, когда мальчонка в алой шелковой рубахе, перетянутой дрянным пояском, протянул грамоту.
С поклоном протянул.
И со страхом.
И с любопытством. Небось, никогда еще живого азарина так близко не видел. Оттого не спешил уходить. Стоит, глазеет, рот приоткрывши, запоминает. Будет ныне на боярском дворе развлечение - как станет рассказывать-пересказывать про диво дивное, девки все и заслушаются.
Печать на грамотке хрустнула.
Посыпался сургуч крошкой.
Приглашение.
В гости.
Составлено найлюбезнейше. Патоки налили - как не утонуть.
- Передай хозяину, что буду... рад... - последнее слово Кирей произнес так, что стало ясно и дураку - рад он не будет ни на медяшку, но раз приличия требуют, солжет.
Сложная эта вещь - этикет.
Утомительная.
Посыльный побежал - прямо пятки засверкали.
- Чего хотят? - Лис держался неподалеку. Опять приглядывает, волчья душа. И нос вон дернулся.
- Полагаю, шкуру мою у кровати кинуть, - Кирей повел головой. В шее хрустнуло. Спину кольнуло. Надо же, этак он и разваливаться начнет того и гляди.
Раны-то зажили.
Затянулись.
А нет-нет, и дают о себе знать.
- А на словах если? - Лис отличался звериной понятливостью.
- На словах... просто-таки горят желанием пообщаться со мною в обстановке приватной. Беседы побеседовать...
Нет, точно задождит. Вот и ломит кости, крутит, особенно левую руку. Порой начинало казаться, что лучше б ее и вправду отрезали, чем так.
Кирей сжал кулак.
И расправил пальцы. Пошевелил каждым, пусть и движение это далось с немалым трудом. Ничего, скоро пройдет. Такие приступы, если и случались - на счастье его, сие происходило редко - то проходили быстро. И главное, что руки после слушались.
Огонь тоже.
- Понятно, - Лис поскреб за ухом. А потом тихо-тихо произнес. - Я перестал Ерему слышать.
- Что?
- Остальным если сказать, дергаться станут. А не надо. Может... просто... время выходит... а я перестал его слышать. И сны видеть.
Он замолчал ненадолго, потом добавил.
- Луна не зовет. Плохо.
- Может, к целителю...
Лис глянул искоса. Ну да, глупость Кирей сморозил. Где этого самого целителя отыскать, которому верить можно? Да так, чтоб целитель оный, теоретический, не пришел в ужас от того, что особа царское крови перевертнем оказалась.
Еще слух пустит...
- Нас связали. Ты знаешь. Давно, - Лис по-прежнему говорил тихо. Кратко. А значит, волновался. - Думаю. Заклятье износилось? Одежда носится. Обувь. Заклятье?
Он опять замолчал и уставился, не на Кирея, на скворца наглого, что по птичьей своей надобности забрался на забор и сел, распушил черные перья. Клюв приоткрыл.
Дышит?
Лис точно сказал бы, он слышит и дыхание птичье, стук маленького сердца.
- Не знаю... в теории возможно, - Кирей присел. - Любые заклятья время от времени нуждаются в подпитке. Если не подпитывать, то заклятье развеивается. Да... но обряд... если бы знать подробности...
- Приходил человек. Ко мне. К Ереме. Я знаю, что приходил. Ерема не сказал. Молчит. И сердится. Устал. Он не волк. Я не человек. А привязали. Я тоже устал. Человек говорил, что может отпустить... я думал, он снова придет. Нет. А Ерема молчал. Почему?
- Спроси.
- Обидится.
- И что?
- Не знаю, - Лис опять задумался. Они с Еремой привыкли жить одну жизнь на двоих, и сама мысль о том, что брат способен скрыть что-то, его пугала. - Я подумаю.
- Подумай.
Кирей тоже думал.
О том, как бы до лета дотянуть. Пара месяцев осталась, а там... там или выйдет все, как задумано, или он, Кирей, умрет. И тот, и другой вариант в принципе устраивали.
...еще бы родственничек дорогой дурить бросил.
Боярин, мать его.
К вечернему визиту Кирей готовился старательно. Коль уж желает урядник лицезреть наследника престола, так тому и быть...
...город не степь.
Тесно коню.
Шумно.
И встряхивает он гривой, скалится зло. Тронь бока, и полетит, понесет по узеньким улочкам, да на простор, на волю... обоим охота воли.
...чтоб земля дрожала, отзываясь на удар копыт. Чтоб ветер в лицо хмельной. Чтоб кровь полыхнула. И лететь, бежать, не от города, но к тонкой черте горизонта, хотя ж и зная, что никогда его не достигнешь.
Нельзя.
Не время.
И смиряется конь дивный, ступает величаво, словно ведает, что несет не лишь бы кого. Сияет драгоценным шитьем попона. Переливается самоцветами упряжь. И расступаются зеваки.
Царевич едет.
Едет...
Сидит. Глядит перед собой, ибо не престало особе важное головой крутить. Подбородок задрал. Рукой бок подпер. Хорош. И самому смешно, да смех этот...
...сегодня же донесут Кеншо-авару, который - о диво дивное - не возвернулся в степи с посольством, но остался в царстве, чтоб торговлю ладить. Будто бы не было никого, кому бы сие дело доверить можно.
...донесут, доложат... кто соглядатая? Та ли молодка с ведром, что застыла, рот раззявивши. И глядит влюбленно, небось, этакой красоты не видела? Или просто спешит запомнить все, чтоб рассказать тихому человечку, который за сплетню верную монеткой пожалует? А может, не она, но мальчишка? Мальчишек на улице много. И что за диво, если привяжется такой? И не один... проведут от Акадэмии до особняка урядникового... или не они, а купчишка в дрянном кафтане. Сразу видать, дела его плохи, отчего б и не поправить золотом азарским?
Нет, гадать вечность можно.
Не угадаешь.
Остается сидеть.
Ровно. Прямо. Будто и не мерещатся в подворотнях стрелки. А что, амулет амулетом, да не всякую стрелу он отведет... родственничек, небось, на заговоренную расщедрится. Или нож... или яд старым азарским обычаем. И страх привычный оживает. Да с ним Кирей справится,
Всегда справлялся.
Улицы-улочки... велика столица...
Дымна.
Людна.
И в толпе не разглядеть лиц... конь всхрапнул, шаг замедлил. Устал? Нет, дивный конь, такой день деньской бежать может по степи, а и потом не покроется...
- Боярин, кинь медяшку! - под самые копыта выскочил юродивый. - Кинь, кинь... медяшечку кинь! А я уж спляшу!
И пошел вприсядку, коленца выкидывая.
Трясет косматой головой.
Подвывает сам себе будто поет. Трясутся руки голые, перекатываются плечи, одно другого выше.
- Кинь монетку за старание...
...плеткою бы его... небось, нашлись охотники, вон, исполосованный весь... глаз гноится, зубов почти не осталось. И руки-то, руки... калечные, ломаны и срослись неровно. А левая без пальцев. И Кирей таким бы быть мог... почему нет?
Сложись все иначе.
На цепь посадили бы. Водили бы на потеху народу. Вона, хохочут, не то над юродивым в его старании, не то над Киреем, не способным избавиться от докуки.
- Держи, - Кирей вытащил из кошеля пригоршню серебра. Монетку кинул юродивому, который ее и не увидел... нет, отберут. - Эй ты... поди сюда.
Он поманил из толпы бабу, которая на юродивого глядела, как почудилось, с жалостью.
- Знаешь его?
- Так то Микитка, боярин, - баба заробела. - Он тихий. Его в маленстве конь потоптал, от и вышло... с мамкою живет, та старая, не доглядит.
- Понятно, - Кирей протянул горсть серебра. - На, передай его матери. На пропитание.
Народ зашевелился.
Зашептались.
Завидуют? И на бабу глядят волком. А она, на деньги воззарилась с удивлением, будто не верила, что этакое богатство перепало.
- Отдашь? - спросил Кирей.
И вздрогнула баба, избавляясь от морока жадности.
- Божиней клянусь.
- От и хорошо, - Кирей снял кошель. - А это тебе... за доброту.
Ныне пойдет по городу сказка гулять-перегуливать, обрастет враньем, да и пускай себе. Пусть шепчутся, что богат азарин, едва ль не самого царя богаче. Что щедр он. Что...
...а его ждут.
Вона, улочка осталась.
И переулочек.
- Боярин, - окликнул юродивый Микитка, переломанною рукой монетку подбирая. - Не ходи тудою... там злые люди.
- Да?
Конь стоял.
И ему одному, доставшемуся едва ль не обманом, но в том не было Киреевой вины, он верил.
- Били Микитушку... гоняли Микитушку... а у самих самострелы! И стрелы огроменные! Сказали, иди отселева, иродище... а Микитушка забоялся!
- Спасибо...
...может, и примерещилось.
Но конь не идет.
И улочка темна, а переулочек узок. Тесно тут дома стоят, прилипли стенами друг к другу, срослись намертво. И окошки в них узенькие, что бойницы. А крыши низенькие. Стрелять с такой сподручно, если людей поставить грамотно - а мнилось, найдутся у дорогого родственника грамотеи - перекроют отступление. С двух сторон...
...с трех.
Если не с четырех сразу. Пальнут... глядишь, да пробьет какая из стрел щит, войдет в сердце. А если и не войдет, то хватит махонькой царапины.
- Здраве будь, боярин, - Микитка поклонился. - Гореть тебе весело... и не ходи к морю, там ваших не любят, к горам бери. В горах люди иные, там не будут выспрашивать, откуда вы с женою явилися... не принято...
Баба Микитку за руку взяла, зашептала что-то быстро, спешно, то и дело на Кирея оглядываясь. Боится, что осерчает он с таких речей?
Нет.
А ведь про море он никому не рассказывал. Ни одной душе живой. Да что рассказывать, он и думать-то о море лишний раз боялся... мало ли... и откуда тогда?
...сам не решил.
...море манило. Кирей читал, что оно на степь похоже, только из воды. Бескрайняя синяя гладь... он озера видывал, и они были удивительны, безбрежными казались иные, но вот чтобы море...
...а горы пугали. Пару лет тому, когда вновь переехали, куда - им не говорили, да и не имело то значения, но горы были видны, стало быть к самой границе царства Росского. Сине-зеленая гряда, обманчиво близкая, обманчиво низкая. Будто из цветного стекла отлитая.
Еська, дурень, решил, что доберется.
Три дня в лесу его искали.
Лис вышел по следу, нашел бестолкового на сосне, куда его медведь загнал. Еська и сам вспомнить после не мог, как на сосну эту, огроменную, ветвей лишенную, вскарабкался.
А горы ближе не стали.
Значит, туда?
Почему бы и нет...
_______________
Коня Кирей повернул. Если взять по Малокузнечной, оно, конечно, дольше будет. Да и улочка эта неудобная, не мощена, настилом не уложена, в яминах она, грязью по весне полных. По такой коня благородного мучить ни один боярин не станет.
Не на то ли расчет был?
Но другое интересно, если правду сказал убогонький, то... откуда узнали? Грамота заговоренная, а такой заговор снять непросто. Мальчишка вряд ли правду знал. Отследили? Возможно. За Акадэмией давно наблюдают, тут ничего удивительного нет... и проводить мальчишку до подворья просто. А дальше... дальше теория... может, и не знал дорогой родич.
На удачу людей послал.
И была б за ним...
...а может, и не на удачу. Боярину что? Ему все едино, с которым наследником договариваться.
Ждали.
И ворота распахнулись. Подскочили холопы, один спину согнул, боярину подставляя. Другой коня под уздцы перехватил. Попытался.
- Не стоит, - Кирей сам спешился, потянулся, разминаясь. Кости ломило. Точно к вечеру задождит, хотя ныне на небе ни облачка.
Ясное.
Высокое.
Как море, которого ему, судя по всему, не видать.
- Так... - холоп замер, не зная, как быть. Небось, не отправишь боярина на конюшню, самолично коня расседлывать, хотя ж и конь этот диво, какого во всем Росском царстве не видывали.
- Показывай, - Кирей не доверит Ветерка чужим людям.
И тот, благодарный, ткнулся бархатным носом в шею, дыхнул, напоминая, не ты ли, Кирей, обещался за хозяина отомстить?
Не забыл ли?
Не забыл.
Сочтется... этого перекрестья не минуть.
А конюшни у боярина знатные. Из камня сложены. Потолки высокие, полы каменные. В загонах на полу мягкие опилки лежат, да видно - меняли недавно. И навряд ли к Кирееву приезду.
Холоп услужливо дверцу распахнул.
- Может...
- Воды принеси, - велел Кирей.
И конь вновь вздохнул. Тесно ему было в городе, и конюшня, сколь бы ни была хороша, а все не то, чего душа желала.
- Потерпи, - Кирей провел ладонью по горячей шее. - Скоро уже...
Он ослабил подпругу, после подумал и вовсе снял седло. Коль выпадет из гостей быстро уходить, то некогда станет с ремнями возиться.
Недоуздок оставил.
Оно, конечно, и за гриву уцепится, если нужда выпадет, но со сбруей оно как-то привычней.
Растереть не успел...
- А я все гадаю, куда ж это гостьюшка наш долгожданный подевался? - Рязенский урядник больше всего походил на быка. И не на благородного тура, которого землепашцы лесным царем именуют, но на быка обыкновенного, к стаду коровьему приставленного.
Не сказать, чтоб высок.
Широк. Кряжист.
Голова с лбом покатым крепко на плечах сидит, шеи, той почти не видать. И мнится, что нет ее вовсе. Нос широкий.
Ноздри вывернуты.
Губы лупаты и блестят, что намасленые. Боярин их то облизывает, то покусывает.
А безбород.
И удивительно, потому как не в росском обычае это...
- Да вот, - Кирей похлопал коня по шее. - Норовистый. Как бы не покалечил кого...
- Если и покалечит, то за дело, - Игорь Витюйтович Жучень двигался нервозно, дергано, и виделось в том волнение...
С чего бы? Не с того ли, что не чаял уж гостя дождаться.
- А хорош... хорош... и вправду, чтоль, от водяного прижитый? - он остановился у загона и губы облизал. - Продай?
- Нет.
- По весу золотом дам...
...было бы у него это золото. Храбрится боярин, пылит золотым песком в глаза недругов, мол, все-то у него ладно. Полна казна самоцветами, что ни выезд - то люду забава. И кидает нищим деньгу полными горстями, а шептуны верные народу весть несут - выйдет из Жученя славный государь.
Кровь-то сильная.
И город под его рукою цветет да процветает. И сирым он помогает, и убогим... для сирот дом построил специательный, почтенные вдовы там живут да вместе детей ростят, наукой учат...
...коровы чистым маслом доятся.
...а куры яйца несут через одно - золотые.
- Нет, - Кирей забрал у холопа ведро с водой, поставил у дверей.
- Не запалишь?
- Он умный. Да и не так далек путь был, чтоб притомился...
Шкура блестит, переливается, и сам конь, дивный, боярина манит. Ишь, вперился взглядом, небось, уже своим полагает. Не коня ли ему обещали? Нет, конь, хоть и хорош, а короны не стоит. И стало быть, конь - это так... небольшим подарком новому другу.
- Закрывать не станешь? Смотри, а то сведут...
- Не стану.
Доска дубовая на дверях, но конь и ее вынесет, силен он иною волшебною силой, но к чему имущество портить?
- Да и кто сведет-то, боярин, с твоего подворья? - Кирей в глаза глянул.
Глянул и не разглядел.
То ли серые, то ли синие, а то и вовсе чернотой дурною отливают. Нехорошие эти глаза. И глядеть в них неприятно.
- Что ж, дело твое, азарин. Так может в дом пройдем? Стол стынет. Уж моя-то хозяйка расстаралась... даром, что помирает. Не помрет никак. Вот скажи, азарин, вправду говорят, что у вас столько жен можно брать, сколько восхочется мужчине?
- Не совсем. Столько, сколько содержать он сумеет.
- Но не одну... а у нас-то... женился - терпи. А что она едва-едва одного ребенка вымучила, так кому интересно? Нет, другой бы сослал в монастырь, пусть сидит, грехи замаливает, а я вот...
Он говорил громко, нисколько не стесняясь бледной женщины, что вышла встречать гостя. Она же сделала вид, будто не слышит.
Поклонилась.
Подала кружевную салфетку с куском хлеба.
- Прими этот хлеб и гостем вступай под этот кров...
- Да хватит уже... - отмахнулся боярин. - Набралась блажи, никто тут...
- Благослови твой дом и тебя Божиня...
Кирей хлеб принял с поклоном.
- Иди уже... немощная... видишь, сынок твой носу домой не кажет... бестолочь. Неблагодарный...
Стол был богатый.
Нашлось тут место и перепелам, в клюкве тушеным, и рябчикам, и утице с кислою подливой. Олений бок и ягнячьи ребрышки. Возлежал посеред моченых яблок поросенок, целиком зажаренный. Стояли лебеди печеные, фазаны да цесарки...
...грузди соленые.
Опята печеные... грибов в Росском царстве множество, и не все съедобны. А вот мясо с острою подливой неплохо миндальную горечь скроет.
И вино лишним будет.
- За здоровьице! - боярин поднял тяжеленную чашу. - Иль не пьешь?
- Магикам не рекомендуется, - Кирей наполнил свою водой.
...рыба печеная, рыба соленая... и все-то пряное да острое. С того ль, что любит боярин откушать - вон, развязал пояс, кафтан распахнул, волю брюху давая, и ест сам, причмокивая, не чинясь. Сок жирный по пальцам течет, и он, ничтоже сумняшися, пальцы оные о бархат кафтана вытирает.
Прихлюпывает.
Вздыхает.
И так у него это смачно выходит, что, хоть был Кирей сыт, а все одно есть захотелось.
- Магики... куда ни плюнь, одни магики... человеку простому совсем житья не стала. А ты чего вылупилась? Иди уже... болей... хворая... - Рязенский урядник рученькой махнул, и боярыня повиновалась.
Бледна, что тень.
Но... не сказать, чтобы вовсе нездорова. Нет, Кирей не был целителем, однако болезни смертельные красили человека чернотой. Боярыня же была светла.
И значит, проживет еще долго.
На свою беду?
- Сколько я на нее истратил! Одного целителя, другого, третьего... и каждый только руками разводит, мол, не знаем, отчего у нее здоровье-то такое... иные-то мужу и троих родят, и четверых... Аненникова ажно семым разрешилась. А ведь предлагали ее...
...а ведь о застольях, боярином учиняемых, по городу слухи всякие ходили. Про паштеты из соловьиных язычков, про кубки, из цельного бурштына точеные, про... да про что только не сказывали, спеша расписать, до чего богат боярин.
На Роси бедного царя не потерпят.
Только пыль все, пустота. Давно уже казна разошлась. В долгах боярин, что в шелках, только долги не греют. И те, кто деньги ему ссудил, назад их ждут, им-то гульба этакая не по нраву, да и шансы у боярина на престол малые.
...если, конечно, не упрочит.
- А эта родила, что вымучила... едва-едва разрешилась. Уже и давили, и резать хотели, так дед не дал. Глядишь, если б порезали, то и иначе все было бы...
Кирей кивнул.
Отщипнув хлебную крошку, он катал ее в пальцах, разглядывая и стол, и боярина говорливого, и убранство...
...и ведь не скажешь правды. Нельзя. Не поймут.
Обидятся.
И обиду затаив, однажды сторицей возвернут. А если и не обидятся, то возвернуть, просто так, потому что случай выпадет такой. И как быть?
Устал.
Простора.
Свободы. Роскошь недозволенная... что золото, каменья... коня бы и в горы... в горах, говорят, воздух чистый и орлы живут, у которых под крылом дом поместится, а то и два... добыть бы такого.
А он тут Рязенского урядника слушает.
- Потом-то только скидывала... тьфу... я уж и царю челобитную писал, мол... бесчадная она! Ан нет, жрецы озлобились... сына родила... это еще поглядеть надо, от кого нагуляла! - боярин стукнул кулаком по столу, да так, что кубок подскочил, упал, расплескав остатки вина по белой скатерти. - На меня-то не похожий! Вот ты сходство видишь?
Кирей склонил голову на бок.
А интересный вопрос.
Сходство? Не то, чтобы ему Лойко Жучень был по нраву... чужой. К рыжим он привык, а эти двое, взятые матушкой не то из жалости, не то по случаю, все еще чужими и оставались.
Но сходство...
Иные жесты.
И Лойко крепок, но иначе, он плотно сбит, а все ж высок и статен, чего боярин лишен.
- Вот! - молчание гостя тот расценил по-своему. - И все это видят! Я уж ее за косы таскал, от кого нагуляла... призналась бы, покаялась... так нет, божится, что мой сынок...
- А кровь...
- Магики? Что они могут... скажут, что велено... небось, нету им веры ни на ноготочек! - боярин мизинец корявый оттопырил. - Все сговорилися. Дед ейный тоже магиком был. И батька с даром... свои там везде, вот и дурят мне голову.
Он всхрапнул, и вновь получилось как-то по-звериному, со злобой. Вперился в Кирея красным глазом.
- Он-то другое сказывал?
- Нет.
Лойко Жучень, если и имел чего сказать, то помалкивал, что было в высшей степени благоразумно.
- И верно, - боярин пальцы облизал. - Дед-то егоный, ее батька уперся... одиный внук. Ему-то и внук, как ни крути, от дочки-лярвы... а мне-то что? Наследство... как будто оно мне нужно.
- Нужно, - Кирей понял, что бесконечно устал от этого разговора.
Ему бы вернуться.
Пройтись по Полигону, по дорожке, не думая ни о чем... разве что о земле под ногами и небе, которое ныне темнеет поздно. О скором дожде. О лете...
...свободе.
...горах и орлах... интересно, и вправду ли они так огромны, как пишут? Способны утащить горного яка... яков Кирей видывал, косматые здоровущие быки...
- Нужно, - повторил он, отодвигая золотой кубок. - Вы почти разорены. Точнее, вы разорены, но упрямо не желаете этого видеть. Вы дали свои земли на откуп. И доходы с них давно идут в карман другим людям. А людям этим, которые пришли на пять или десять лет, плевать на то, что будет с землями дальше. Они тянут из них все, что могут... а могут многое. И вы не столь глупы, как пытаетесь казаться. Вы отдаете себе отчет, что, когда земли вернутся к вам, их придется восстанавливать... а на это вновь же нужны деньги.
Кирей подкатил ягодку клюквы.
Моченая.
И кисловатая. За этой кислотой вновь же можно спрятать яды.
- А вот у вашего сына есть земли... обильные. Богатые. Доставшиеся ему от деда. В обход вас. И вам это кажется несправедливым, верно?
- Много говоришь, - хмуро произнес боярин.
И вытер рукавом сальные губы.
- Сколько есть. Что вам нужно?
- Если такой умный... сам скажи.
- Корона. В вас есть капля царской крови, но этого мало. В списках наследования вы на каком месте? Во втором десятке? И это вас не устраивает... вы ведь жену выбирали не только за богатство, у нее прав побольше. А Лойко - единый наследник с двух ветвей... так? Не станет царевичей, случится какая беда с Ильей Мирославовичем, тогда, глядишь, и о других наследниках вспомнят.
Боярин откинулся на стуле, и от холопа с кувшином вина сунувшегося было, отмахнулся.
- Славно баишь...
- Чего, казалось бы, проще... выдать девку Батош-Жиневскую за сыночка. Она по прямой линии царевна, он - тоже царской крови, все законно и ладно... что не пошло? С Лойко договориться не сумели? Так и не простил вам своей сестрицы?
- Дурак!
На лице боярина проступили красные пятна.
- И она дура... возомнила себя... тьфу. Плюнуть и растереть. Нет, носится со своею обидой, как девка с новыми чоботами...
Ну да, чужие обиды всегда кажутся пустыми, лишенными сути. То ли дело собственные.
Кирей мог бы сказать.
Пожалуй, многое мог бы сказать. Но не стал. Достал собственный кубок малый, который всегда с собою носил. Водой ключевой наполнил из своей же фляги.
Пригубил.
- Я ему... царем бы стал... стал бы..
...если бы согласился послушать мудрого батюшку... что он попросил? Помочь от царевичей избавиться? Или от Ильюшки? Или ничего еще не просил, но Лойко сам все понял.
Очередность установлена не им.
И пусть бояре закричат, что Жучень им надобен в цари, да все одно останутся верные, а значит, смута. И чтоб упредить ее, надобно будет избавиться.
Ото всех, кто кровь царскую имеет.
Лойко понял.
Отказался.
По этим ли резонам, по иным каким, но отказался. И тем уже был Кирею симпатичен.
Не бывает власти, чтобы руки чистыми были. А раз все одно пачкать их придется, то уж лучше кровью нежити... или вот орлов... как-то ж добывают их?
- А он... дурень, - Рязенский урядник рукой махнул. - Как есть дурень... магик... тьфу...
- От него ведь тоже избавиться надо будет.
- Что?
- Если он на корону не согласен, то почему бы вам ее не взять? Вы мужчина не старый. Женитесь на девчонке из Батош-Жиневских. Она здоровая, надо полагать. Прямая наследница, прямее некуда... если, конечно, случится ее братцу, скажем... захворать.
- Он с маленства болезным был, - пробасил Жучень, кубок пустой протянув. И полилось в него вино красное, густое. Интересно, он холопу так доверяет? Или после Киреева ухода поднесет ему угощение особое? А может, немого да глухого при себе держит, как отец?
Тот еще скопит, чтоб не было у рабов иного смысла в жизни, кроме как служить своему кагану... и менталисты помогают, чтоб уж наверняка. И окружают кагана рабы верные, сердца которых горят любовью к хозяину, горят и сгорают в год или два... а там и новые вспыхивают.
Недолгое это дело.
Главное, что от любой беды собою заслонят. Уберегут.
- Как и ваша жена... в монастырь вы ее отослать уже не сможете. Слухи пойдут. Скажем, о том, что второй ваш брак не действителен, коль первая жена жива... конечно, по новым порядкам в монастыре она от мирского отрешится. Но староверы не признают вторых браков. А раз так, то и детей, в нем рожденных, не признают... сынок ваш опять же вряд ли позволит мать обидеть.
Боярин пил.
Глядел поверх кубка.
Что видел? Кирей надеялся, что видел нужное.
- Вот и придется устранить... кого? Царь? Ему недолго осталось. Как бы еще и не помер раньше времени... не испоганил ваши планы.
Боярин фыркнул.
А взгляда не отвел.
- Царица-матушка... вы ее ненавидите... ваше личное дело, но вот живой не оставите... это уже политика. Царевичи... вы не станете разбираться, кто из них кто. Ни один вам не годен. Поэтому всех порежете... думаю, вы не один, если так осмелели. Что дальше? Илья... если разбираться, он прямой наследник. Пола мужского, как то надобно. Возраста подходящего. Норовом смирен. Учен. Чем не царь?
Засопел собеседник.
Наклонился.
А глаза-то кровью наливаются. Ох, не по нраву ему Илья... и значит, есть такие среди думы, которые поговаривают, что ближняя кровь лучше дальней.
Надо будет упредить Ильюшку. Он парень тихий, незлобливый... в книгах весь. Понимать-то понимает, что грозит ему, да понимания одного мало. Привычка нужна.
Кирей яблоко со стола взял.
Отер.
Снял кожицу своим ножом. Повертел в пальцах, будто бы любуясь... чисто... нет следов от укола, нет пятен подозрительных. И пахнет яблоком, как и должно.
___________________
- Ваша жена... ваш сын... как-то многовато выходит. Не кажется?
- Не твое дело меня судить! У самих-то... батька твой, небось, как на кошму сел, не помиловал родичей прошлого кагана. Всех удавил, и детей малых, и баб, чтоб не понесла какая... а ты меня стыдишь.
- Он удавил. Не я.
- И ты удавишь, когда твой час придет. Цена такая... за все в этой жизни платить надобно.
И прозвучало это... да, неубедительно прозвучало.
- Неужто ты сам помилуешь кого? - боярин глядел на яблоко с насмешкой, мол, больно надобно тебя, нечисть азарская, травить.
Может, и не надобно.
Да осторожней будешь - дольше проживешь. Сие правило простое Кирей всей шкурой своей усвоил. И отступать, демонстрируя, не то доверие, которое ноне с дуростью равно будет, не то лихость, что та же дурость, но с другого боку, не собирался.
Он откусил кусок.
Прикрыл глаза.
Расслабился, позволяя себе насладиться яблочной кислинкой. Правильный вкус. Такой, как и быть должен, еще бы боярина убрать... вот с матушкой Лойко он бы иначе поговорил. Не то, чтобы отобедал, нет, не настолько он глуп, но просто рассказал бы... скажем, о вчерашнем дне.
И зелье черноягодниковом.
О коровах, которых Лойко проведывает со всей ответственностью, даже чистить сам пробовал, примеряя роль будущего владельца. О полосе. О магии. Кирею отчего-то казалось, что найдутся у них с боярыней общие темы.
А вот об орлах он никому не скажет.
Кто их, орлов, ведает. Может, и вовсе их не осталось... а если есть, то придет время и Кирей увидит.
- Помилуешь, - хихикнул боярин. - Ты ж добренький... отправишь братца малолетнего куда подальше. Запрешь в поместьице каком, чтоб поплоше. Своими людьми окружишь, только не забудешь. Будешь жить да гадать, не нашелся ли среди тех людей предатель. А то ведь сильный каган многим не по нраву. Вот и сменять бы его на иного... он-то и есть, законный, по крови... найдутся охотники, верно?
- Может, и так.
О том Кирей не думал.
Не хотел.
А боярин все на свой лад перевернул. Он-то иного складу будет. Недовольных - под пяту, негодных - на плаху. А тех, кто опасен, после плахи сжечь и пепел развеять, чтоб ничего, ни имени, ни памяти не осталось.
Не повезло Лойко.
- Может... - боярин тоже яблочко принял, подкинул на ладони и зубами впился. - Приходил ко мне давече человечек... долго распинался... о том, что один в поле не воин, что не сдюжу я против всех-то... про долги напоминал... помочь обещался, что с ними, что с этой... прости Божиня, женушкой.
Боярин голову наклонил, и высокий лоб его показался еще покатей, еще толще. Небось, этакий лоб и не всякая сабля с лету рассечет.
- И взамен-то малость просил... как приедет в гости славный Кирей, с которым я породниться желаю, так угостить его вином или мясом, или еще чем... главное, чтоб от души. Для гостя-то мне ничего не надобно...
- И чем угостить?
- Да вот, - Рязенский урядник поставил на стол пузырек махонький, из горного хрусталя сделанный. - Саламандрова слеза... редкая штука, я узнавал. Дорогая.
Прозрачен хрусталь.
И пузырек этот пустым глядится.
- На от, - боярин ткнул пальцем. - Поглянь... хорош подарочек?
Саламандровы слезы... про них Милослава рассказать не успела. Или этот курс Марьяна читать станет?
Редкая тварь для царства Росского, а вот в степях, на выжженных просторах Озер, в которых не вода, но алая лава кипит, саламандры во множестве водятся. Только попробуй, добудь ее, если воздух над озерами горяч до того, что сухой лист вспыхивает.
Да и саламандры норовом добрым не отличаются.
Впрочем, имелись у отца умельцы-заклинатели с дудками костяными.
- Хорош, - Кирей протянул руку. На мгновенье замер. Саламандров яд - хитрая штука. Хватит и капли на язык, чтоб просочилась эта капля в кровь.
Смешалась с огнем.
И с ума свела.
Полыхнет человек... а с азарином что станется? Явно, ничего хорошего... сила, внутри запертая, свободу обретет.
- От и чудно. Люблю, когда гость доволен.
Кирей все ж коснулся хрусталя.
...а если на кожу? Саламандровы слезы прозрачны. Но на открытом воздухе быстро силу теряют... и стало быть, глупо тратиться, пузырек обмазывая. Иные яды есть. Но ни одного, который следов бы не оставил. А значит, можно принять удивительный дар.
В хозяйстве пригодится.
- Что ж не воспользовался?
- Да вот... слышал, что такую тварь, как ты, не всякая отрава возьмет. Так к чему рисковать?
- Лукавишь...
- Есть такое, - Рязенский урядник довольно осклабился. А зубы у него были, хоть и желты, но крупные, ровные. Целые. - Подумалось мне, что с тобою договоримся... сынок мой... царевичи... я ж не прошу тебя собственные рученьки марать, раз уж ты таким чистоплюем выродился.
Прозвучало сие отнюдь не похвалою.
Но Кирей ехидцу пропустил мимо ушей. Боярин же, яблоко дожевав, крякнул, хлопнул ладонью по раздувшемуся животу.
- Эх, грешен, грешен... к чревоугодию... от женки своей, если б охота была, я б давно уже... и никто б не осудил. Сама плакалась всем, что хворает. А когда зело хворый человек возьмет да помрет ненароком, то кто ж тому удивится? Но нет, живая вон... ходит, душу мотает видом скорбным. Дескать, вся такая мученица... сынок мой, наградила Божиня чадушком, своего счастия не понимает. Но ты с ним, думается, скорей договоришься, нежели я. И верно ты судил, азарин, но неправильно. Может, и нашлись бы те, кто готов был меня на царство крикнут, но царство это было б недолгим... да... кто я? Свой среди своих... старый... сердечко пошаливает. Чревоугодничаю без меры... нет, народ меня любит, но кто его слушать станет? А вот Лойко - дело иное... вразуми бестолкового, что жениться ему надобно и на девке правильной. Меж собой лаяться мы и дальше будем, не без того...
Он поднялся.
Двигался тяжко, сгорбился, точно на широченные плечи его тяжесть немалая легла.
- Я, может, не самого лучшего свойства человек, однако же ж... нет, не я им надобен... не я управлюся... а вот Лойко, он сумеет...
Кирей кивнул.
Пожалуй, и вправду сумел бы. Он боевитый, не тихий книжник, навроде Ильюшки, которого за сильную разумность опасались. Мало ли, что в ученую его голову взбредет-то?
Нет, при поддержке...
...молодой. Не глуп, но и умником не назовешь. Аккурат такой, который прислушается к разумным людям, ежели оным благодарен будет за помощь.
...хорош собой. Народ красивых царей любит.
...оженить правильно, а там...
- Не пойми превратно, но... я не смутьян. И царю клялся. И клятву блюду. И до самой его смерти блюсти буду. Ему, а не ей. Появилась, не пойми откудова... и родила... кого она родила? Когда? Это ж как заповедано было? Когда у царицы роды, то семеро бояр доверенных при них присутствуют, чтоб, значит, не подкупили девок, не подменили младенчика, а то ж всякое могло бы... а эта... сначала таилась, не объявила, что непраздна, как сие полагается. Нет. До последнего в широких летниках ходила. А там уже, как брюхо на нос полезло, то и сгинула... от кого понесла? Он-то, что зачарованный сделался. Вроде ж разумным был мужиком, ан нет... кажное словое ее ловит, в рот глядит. Слышать не желает, что она его заворожила... ты-то тоже, сказывали, зело о ней печешься... ага... только как бы не вышло тебе это боком.
- Справлюсь.
Боярин подходил.
И доски пола поскрипывали под тяжкой его поступью.
- Не говори так о матушке... не стоит... вы ее все ненавидите. А за что?
- Матушка... еще один бестолковый... а скажи, за что нам любить ее надобно? За то, что села на чужое место? За то, что кровь благословенную со своей смешала? Или за то, что Ремезских на плаху сослала? Всех... никого не пощадила, в отличие от тебя, чистоплюя. Уж она-то понимает, чуть дашь слабину, мигом на шею сядут. А в чем Пархом виновен был? Не в том ли, что спросил, откудова наша царица-матушка явилася? И кто ее родичи будут? А следом и Курбичи пошли... Вышняты... Зимуты... ты-то не скалься, не скалься, - рука боярина на плетку легла, и почудилось - перетянет. Кирей ему не по нраву.
Азарин.
С азарами воевать принято, а не дружбу водить. И с того ли сам себе Рязенский урядник кажется едва ль не предателем. Нет, не короны, но самое земли росской.
Ничего, перетерпит.
И знать, есть чего ради. Неприятно было осознавать, что Кирей ошибся. Не царствовать жаждал Игорь Жучень, но лишь не позволить царствовать ей, которую ненавидел столь люто, что руки холодели.
- Старые рода. Верные. Славные. И кровью к царю близкие. Неужто я бы, со своими каплями, полез бы, когда б было кому... Вышнята-то царю двоюродный братец... а Зимуты и вовсе роднились частенько... у них крови верной было поболе... куда подевались? Не на плаху отправила. А знаешь, что случилось? Попросту не стало их... ни самого Тавлая, ни женки егоной... а ведь непраздна баба была. Ни деток. Старшенькому моему столько, сколько Лойко, а младшенькой и годика не сполнилось. Куда делись? Стоит подворье. Тихо там, мертво... врет, будто уехали. Куда? И когда? Думаешь, тут дурные? Весь город перетряхнули, да никто не видел, чтоб ехал куда Тавлай, ни с телегою, ни с возком... пешью ушел? Да у него нога рубленая, куда ему пешью? Нет... а на том подворье ныне и крапива не растет. Как прокляли! А может, и вправду прокляли, да...
Он примолк, выдохнул тяжко.
- И с Курбичами так же... были и сгинули. Куда? Когда? Ежель судили б... но нет, не судили... просто явилися одного дня на пир царский... и домой выехали. А не доехали. Такого она тебе не сказывала? Нет? И я думаю... ни к чему лишние печали...
- Я не думаю...
- Не думаешь. И никто не думает. Вам сказано, что бояре - зло суть, каждый о своем печется. Так это ж нормальне. Ты тоже, небось, о своем радеешь, а не об обчественном.
В этом была доля истины. И Кирей не стал спорить.
- Батош-Жиневские... смутьяны... да Мирослав человеком был тишайшим. Он кроме книжек своих не видел ничего. И царицу принял, что родную. Радый был, что братец, наконец, счастие свое отыскал. Тьфу... от иного счастья не сбежишь... это ему Божиней воздалось... и нам, грешным, которым старая царица не по нраву была. Нате вам новую, радуйтесь...
Он кипел.
Давним гневом. Злостью. И Кирей не мешал. Слушал.
Интересное... нет, кое-что он знал, от иных слухов, как ни крути, никуда не денешься, особенно, когда слухи эти столь интересны. Были и сгинули... выехали и не доехали...
- И чем все закончилося? Где Мирослав? А нету... казнили... как заговорщика и смутьяна... или, может, как наследника законного? Самое интересное, знаешь что? - боярин наклонился, оперся руками в подлокотники кресла резные. Лицом к лицу он был еще более страшен.
Видны стали и шрамы белые.
И рубленое ухо, до того прикрытое космами.
Пахнуло пивом кислым, капустою.
- А то, что не дожил он до казни. Преставился. И знающие люди сказывали, будто бы смерть его мучительною была... его ж под замком в покоях царских держали. С уважением. С почетом. На дыбе не мучили. Вовсе думали сослать, потому как слабые доказательства были... слабые... письма подметные? А кто их писал? Свидетели? Тати темные, которые за монетку и послабление саму Божиню оговорят... нет, не присудили б его бояре на смерть. И он об том ведал. А еще, душа светлая, верил в брата, что разберется тот с наветами... на другой день назначено было ему перед думою выступать, держать ответ по делам своим. И ему было, что сказать...
Боярин дыхнул.
И Кирей с трудом удержался, чтобы не поморщиться - гнилым было дыхание.
Черным.
Диво... и надобно бы Лойко сказать? Или не стоит? В дела чужие семейные нос совать себе дороже.
- Я с ним беседовал накануне. Не верилось вот, что Мирослав трона возжелал... нет, не верилось... он был печален. И сказал, что завтра... что тошно ему так ошибиться... а ночью его не стало. Сердце... да... только сказали, что сердце это не просто так стало. Вырвали его из груди...
Боярин с силой оттолкнулся от кресла.
Распрямился.
- И кому бы то сделать?
- Царице? - Кирей встал. - Конечно... всегда виновен чужой. А она для вас чужой была... ты говоришь, таилась. А если б не таилась, разве вы б дозволили дитя доносить? Устроили б несчастный случай. С лестницы там сверзлась. Или в бане угорела. Или еще что... родила не при вас? Так опять же, знать, были причины... пропавшие ваши... так с чего ты, боярин, решил, будто она виновная? Нет... они семьями пропадали, а Батош-Жиневские живы. Жена в монастыре, как положено. Сын вон в Акадэмии учится... магиком станет. Дочки... думаю, видывал ты их, раз надумал сына женить.
Боярин насупился.
И дышал тяжко.
- А сердце... что ж, нехорошо говорить такое, но... не все книжные тропы белы да чисты. Ты говоришь, что Батош-Жиневский ученым был. А никогда не задавался вопросом, какою наукой увлекся он?
Боярин сопел.
Сердито.
И гнев, клокотавший в этом теле, не стихал. Не поверит ни слову.
- Спроси... а лучше спроси про книги, которые в поместье изъяли. Попроси заглянуть. Она позволит. И прочесть даст. В тебе-то дара нет, боярин. Тебе-то их читать безопасно... за иные знания кровью платят. Обычно чужой, но когда ее не остается, то и своею приходится. Так что, боярин, взято с него было по заслугам. И не людьми вовсе...
Молчание.
Тихо.
Слышно, как стучит в разноцветное окошко муха... гудят слюдяные крыльца, плюхается тяжко тело. И скребется она, ворочается, норовя в щелочку махонькую протиснуться.
Скоро пригреет солнышко, и мух станет множество великое. Будут ползать, что по стенам расписным, что по потолкам, соглядатаями. И не спасут от них ни ленты, медом пропитанные, ни отрава мушина, ни мухоловки...
- Нет, боярин... не найдем мы правого. И виновного не отыщем, - Кирей убрал флягу, пояс поправил. - Я для чего ехал... сказать тебе, что есть уже у меня невеста. И одной доволи...
- Нашел невесту... девку... тьфу.
Посветлели глаза боярина, отступил гнев, а с ним и запах дурной, темный, о болезни упреждавший.
- Уж какая есть... тебе ль не ведать?
- Ведаю... дуришь ты старика, - боярин усмехнулся кривовато. И вдруг спросил. - Что, тяжко?
- Как есть.
Жаловаться Кирей не привык.
- Воли охота... помнится, я когда на границе жил... беден был, не мышь, конечно, но и... конь, броня да сабля, а остальное - воинская удача. Вы к нам ходили. Мы к вам. А там, как уж свезет. Кто в землицу сляжет, степные травы кормить, а кто и при золоте-серебре... да... зато понятно. Тут друг. Там враг... эх, благодать... и главное, что свободен ты, и телом, и духом...
Он вздохнул тяжко.
- Потом большего захотелося... да... а душа в степи просится. Душе золото ни к чему. Слушай ее, азарин... а про дело это ты подумай... тебе все одно, кого невестою звать, а ей хоть малая, да защита.
- Что?
Этакого поворота Кирей не ожидал. Боярин же присел на ближний стул, зачерпнул горсть орешков каленых и стал из пальцами давить.
- Седмицы две пришла ко мне девка. Сенная девка, из простых, с записочкою... мол, есть ко мне дело... их блюли прежде, за кажным шагом смотрели. А ныне других забот стало, вот и позабыли... Ружана приходила. Младшенькая. Хорошая девка, азарин. Пригляделся бы. Вторая-то потише, скромница, моему б по душе пришлась бы... он-то у меня гонорливый, что петух, а эта - чиста курочка... от и жили б душа в душу.
- Так просватали же твою курочку...
Боярин только сплюнул, мол, вот он где это сватовство видывал.
- Ружана за сестрицу беспокоилась. Сонной та стала. А сны-то дурные... до того дурные, что слабнуть стала. И спит цельными днями, ворочается, стонет, а будить станешь - не добудишься.
- Больная?
- Целители твердят, что здоровая. А главное, что и Ружане беспокойно. Говорит, что будто бы смотрит кто-то и недобрым глазом. Дар у нее слабенький имеется. Чует она... и я сам, хоть и без дара, но чуял... стоим, беседу ведем, вокруг никого, а все одно будто бы взгляд чужой спину мозолит. На шубуршание жаловалось, на теней, на... и молила забрать ее. Царица перечить не станет, если в невесты...
- Так есть уже жених. Или не слыхали?
Сомнительно. И тогда чего ради все нынешнее представление?
- Того жениха... к тому же люди бают, что не больно-то он радый этой милости... и что иная ему невеста по нраву. Вот и ладно бы сложилось, ты ему одну девку, он тебе другую. Все довольные, все счастливые...
- А матушка?
- Что твоя матушка? Ему-то, коль вздумает кобенится, мигом укорот даст, а вот ты - дело иное... коль попросишь, неужто в такой малости откажет?
Попросить, значит.
Одну для себя, а другую - для Лойко? Или для самого Жученя-старшего... все равно не понятно. А Кирей не любил, когда ему было не понятно.
Коня Кирей сам седлал. И любопытный холоп, то ли сам, то ли велено было ему приглядывать за высоким гостем, вертелся рядом, глазел во все глаза.
...а после и боярыня явилась.
Вошла тихо.
И холопу рученькой махнула. Тот и сгинул, как не было.
- Мой супруг вас утомил, - голос у нее и тот был мягкий, болезненный. Да и гляделась она печальною. Ликом бела, глазами темна. Гляди в такие - не наглядишься. И уводит взгляд, путает.
Зубы конские за плечо ухватили.
Нет уж.
- Не стоит, - Кирей не без труда, но отвернулся.
И жеребца погладил: спасибо, родной.
- Мне хотелось проверить, и вправду ли вас морок не берет, - она не выглядела смущенной. - Ко всему... конюшня - это уже не дом.
- Да и дурного вы не желали, - поддержал Кирей.
- Верно. Не желала. Друзья моего сына мне дороги... почти как родные...
...а ведь родни у боярыни и не осталось. Единственная дочь, балованная-избалованная. И замуж-то вышла по любви, не иначе. Жучень ей не родня.
Правду сказал.
Не водилось за родом их ни богатства, ни славы...
- Гадаете, что меня с ним связывает? - боярыня глядела уже не на Кирея, на коня чудесного. И тот стих, шею выгнул, красуясь.
Всхрапывает.
Головой потряхивает.
Косит лиловым глазом, да с прищуром, будто соблазнить боярыню желая. Кирей аж сам головой встряхнул, унимая этакие мысли крамольные. Взбредет же...
- Не поверите, в молодости он был очень собою хорош. А уж песни как пел... истории рассказывал. Все мы, девки, падки на истории. И теперь, хоть утомил меня изрядно, а все супруг. Божиней заповедано чтить его.
Рученьку протянула, а конь-то попятился.
Вдруг.
И захрипел, упреждая, что вот-вот поднимется на дыбы, махнет копытом...
- Осторожней, он чужих не любит, - Кирей в упряжь вцепился.
А непроста боярыня. Дар слабый? Может, и слабый, но и одной искры порой довольно, чтоб пожару случиться.
- Как сынок мой?
- Жив. Здоров. Кланяться велел.
- Что ж не кланяешься?
- Спину прихватило, - почти честно ответил Кирей и на дверь покосился: открыта ли. А то мало... вдруг да и он, выехать выедет, но до Акадэмии не доедет? И кому сказать, но побежали по хребту мурашки. А боярыня стоит.
Усмехается.
- Спину беречь надобно, азарин... передай моему сыночку, что матушка его жива и здорова, что ждет и не дождется часа, когда обнять сумеет.
Как-то так сие прозвучало, что Кирей лишь кивнул. Передать-то он передаст, невелика тяжесть, да на Лойковом месте он бы в этие обьятья не спешил.
- И верно, что отказал ты... Ружана, может, и молода, но хворая. Я ее видела... собой красива, а внутри чревоточина. Не будет от нее здоровых деток. Уж мне поверь, я это знаю...
Кирей вновь кивнул.
И это передаст.
...будь матушкина воля обеих Батош-Жиневских в монастырь сослала б, где им самое место. Так нет, не дают. Власть, что угорь, из рук выскальзывала. С каждым вдохом проклятого царя ее все меньше и меньше становилось.
Слабел поводок, на котором дума сидела.
Как вовсе ослабнет, сорвутся цепными псами.
Разорвут.
И она знает. Ждет. И девки те, о которых матушка обмолвилась, что не приведи Божиня этакой невестой одарить, тоже ждут... и многие иные...
...боярыня отступила в стороночку, и Кирей вывел коня.
Жеребец приплясывал.
И на нее, колдовскою марой опутанную, глядел сердито, обиженно... а она стояла и молчала. В спину вот глядела.
- Не забудь, - сказала, когда Кирей в седло сел. - Уж будь любезен...
- Не забуду, - он поклонился. - Здраве будь, боярыня...
- Куда уж здоровей...
...она рассмеялась.
И бросила на след конский жменю семени льняного...
- Езжай уже, пока не пришли...
...слова сказанного Кирей не услышал. Тронул коня, и понесся он ветром степным, суховеем лютым. Прочь со двора.
Не касаются копыта земли будто бы.
Не летит - скользит водой над водою. Только мимо мелькают, что домишки, что люди. И где-то там, в суматохе, перебирает дареное серебро Микитка, приговаривая:
- В горы иди...
...и ест боярин, Рязенский урядник, мучимый голодом, не способный наесться. Он сидит в низком креслице, поставивши на колени блюдо с кабаньим боком. Кромсает его ножом, глотает, почти не жуя, да вином запивает.
...предупреждали, что умерить надобно аппетиту, да только как? Чуть опустишь, и голод возвертается. И тогда становится урядник зол, собачлив.
...вот и заботятся о нем слуги.
Боярыне угождая.
А что в боку колет, так то бывает...
...улыбалась боярыня, дула на семя льняное, шептала заговор, от матери услышанный...
...перебирали девки в тереме ожерелье жемчужное, и каждой примерить хотелось. Скоро уже... утомились они ждать, как батюшкой было велено. Тише воды, ниже травы, любезны... и бледны... сиротки под рукою царицыной...
...недолго уже.
- Примерь, дорогая, - Ружана обвила жемчугами тонкую сестрицыну шею. Прижалась к холодной щеке. - Погляди, до чего ты хороша...
- Думаешь, азарин согласится?
- Конечно, - она погладила сестрицу по потускневшим волосам. - Уже согласился. А царица отступить ему не позволит... лучше бы оба, конечно, но и один сойдет. Для начала.
И усмехнулась.
...летел конь. Уносил от забот, ветром тревоги унимал. И всадника попускало.
И вправду, на море он как-нибудь потом глянет. То ли дело горы и воздух чистый. Орлы опять же.

Глава 15. Про сиротскую судьбинушку тяжкую

Глава 15. Про сиротскую судьбинушку тяжкую 
Глава 15. Про сиротскую судьбинушку тяжкую
- Зось, а Зось, хочешь пряничка?
Еська цельный день вокруг меня кругами ходил. То с одного боку подберется, то с другого. Станет, в глаза заглянет и отойдет.
Чего ему надобно?
И пряничек вот принес. Печатный. С серебрением. Стало быть, не сленился на Белые ряды сбегать, только там такие продавали. Правда, нес за пазухой, потому и пооблезло серебрение, а к прянику нитка прилипла.
- Вкусный. Свежий почти, - Еська вытер пряник об рукав.
Вот что за обхождение у него с едою! Прям и тянет по рукам надавать.
А пряника я хотела. С утреца на полигоне бегали. И был Архип Полуэктович дюже задуменный, а я все бегла и пыталася придумать, как бы это так сделать, чтоб он нам крылы показал.
Когда ж еще случится живого виверния увидать?
И вовсе виверния...
Попросить?
И тогда придется сказывать, откудова я ведаю. И слово за слово... не думаю, что по нраву придутся ему мои копания в чужое памяти. А он знай себе, бег ровнехонько, только пятки босые по землице стучали сухо. И парасолька на плече покачвалась.
Ныне то другая: на спицах деревянных бумага тонюсенькая натянута и расписана цмоками алыми да девками в нарядах преудивительных. Страшные девки, от честное слово. Лицо белое, глазья узенькие, а рты и вовсе красными точками. Волосья кругляшами уложены, а из них спицы торчат, навроде тех, которыми бабка носки вяжет.
Но не суть дело.
Главное, что от виверния в нем-то ничегошеньки не было.
От с этою мыслею я и на лекции пошла.
А были те ныне на диво занудственны. Ладно, Люциана Береславовна расповедала про правила магических сочетаний. Тут-то я и разумела кое-чего, и даже самолично две из пяти задач решила, чем премного загордилась. Правда, гордости этое хватило ровным счетом до третьего уроку, на котором Фрол Аксютович начал новую тему.
Нет, он хорошо сказывал... красиво... да все одно тема занудною была.
...основополагающие принципы построения базовых защитных заклинаний первого типа. Пока писала - умаялась. И главное вновь же, гляжу на него, а думаю вовсе не об базовых защитных заклинаниях, которые, на доске черченые, гляделися предивно.
Непонятно.
И вот выходит, что руки у меня об одном, голова о другом, на сердце вовсе третее - Арей с его невестою жалованною - и с того выходит такие разброд с шатанием, что никакой науке в организме моем удержаться не выйдет.
...Фрола Аксютовича сменила Марьяна Ивановна, которая ныне была хмура и недовольна, то ли зелье у ней какое перебродило, то ли вовсе жизня не заладилась, но сказывала она про травы азарские сухо и скупо.
Дескать, есть такие в степях.
Полезные.
А чем полезные, вы, дорогие студиозусы, об том реферату написать извольте. И кажному по траве вручила. А у нас и без того реферата на реферате сидит да рефератою погоняет. Пальцы смулятся столько писать.
А тут еще Еська со своим пряником.
И подсел ближей.
По столом сует.
- Перекуси, а то вон с лица сбледнула... щеки опали... куда тебе без щек?
Я не утерпела, отщипнула кусочек и в рот кинула. Может, оно и не по манерам верным пряники на лекциях жевать, но жизнь... должна и в ней какая-никакая радость быть?
Еська еще ближей подлез.
Нос в тетрадку сунул.
А в ней-то одни каракули. Я-то сперва честно писала про виды ковыля, каковые где растут и чем один от одного отличаются, после-то притомилася и бросила.
С ковыля польза малая.
Почти пустая трава. Разве что в первую седмицу, как с земли проклюнется, собрать его и, в печи высушив, чтоб набрался огненною силой, стереть в порошок. А того порошка, смешавши с просвирником и ромашкою, коням в воду добавлять, то будут кони на ногу легки, не запалятся после быстрого бегу. А когда шкарлупок яичных прибавить, и зубы конские покрепче станут.
Впрочем, шкарлупки и людям полезные.
- Зось... - Еська мою тетрадочку прикрыл, перо из руки вынул - у меня от этое писанины сегодняшнее, пальцы ажно свело. - У меня к тебе дело имеется...
И вновь пряник сует.
Хабаром, стало быть.
- Что за дело?
Марьяна Ивановна за стол преподавательский присела, рученькою щеку подперла, глаза смежила. Целительницы - лекция у нас ныне общая, хотя ж нам этая наука с первого по третье надобна - сидять тихенько, что мыши под веником. Оно и верно, дремлет человек, стало быть притомился.
Пущай.
А про ковыли кому надобно, тот в книге прочтет. Про ковыли книги не секретные, в открытом, стало быть, доступе.
Нашие головами крутят.
Кирей сел бочком, и будто бы руки свои разглядывает, камушек самоцветный величинею с яйцо перепелиное в пальцах катает, а сам нет-нет да на Велимиру поглядывает.
И знает она.
С того взгляду розовеет легонько. А сама-то на Кирея не глядит. От так не глядит, от совсем не глядит, как сие девкам, у кого на сердце неспокойно, свойственно.
Елисей на столе разлегся, руки перекрестил, на них голову положил и спит. Только ухо не по-человечьи подергивается. Во сне, стало быть. Ерема на брата уставился, губами шевелит... чего? Не расслышать.
Ильюшка пишет и так споро, будто на ухо диктует кто.
Лойко откинулся, с девками перемигивается... глянул на Марьяну Ивановну и перелез через стол. К целительницам, стало быть, поближе.
От же ж!
Я ему пальцем погрозила, мол, шалить будешь, Станьке все поведаю! Он голову покаянно склонил, но от девок не ушел. Прибился к Добронраве, чегой-то шепчет, а та знай, головушкой кивает, этак снисходительно. И на меня глазами то и дело зыркает...
- Зо-о-сь, - Еська за рукав дернул.
- Чего?
- Дело, говорю, к тебе имеется. Важное.
- Это я уже уразумела. Чего надобно? - а пряник-то отламываю и ем. Солодкий! И вкус-то предивный, сладость сладостею, а будто бы и кислинка имеется, и даже горечь. Эх, еще б чаю, который на веточках вишневых вареный. От их краснота хорошая прибывает. И листу брусничного.
И вареньица.
Перинки...
Головою покачала, этак вовсе б на печь взобраться, сховаться под тулуп и лежать, бока вылеживать до самое старости. Что за мысли-то такие.
А Еська ерзает, но говорить не говорит. Вздохнул. Присел еще ближей - этак он мне на колени взопрется - и молвил страшенным шепотом.
- Я в твоем доме жену свою поселил. Добре?
- Чего?
У меня ажно пряник из руки выпал, недоеденный. Упал бы, но Еська на лету подхватил, протянул.
- На от, не теряй. И лицо попроще сделай.
- Это как?
Лицо у меня одно. Какое Божиня дала, такое и есть.
- Расслабься. Мы внимание привлекаем... и чего тут такого? Я ведь человек живой... так?
Я кивнула.
И на всяк случай пальцем тыкнула. А то мало ли... может, и живой.
- Прекрати, - Еська от моего тычку в бок согнулся. - Ребра сломаешь... ну а раз живой, отчего б мне и не жениться?
Ох, чуется, не все так просто с тою женитьбою. Когда ж успел только?
- Еська!
Я под столом кулак показала. И он вздохнул, опустились плечи.
- Видишь ли, Зослава... мы много чего не знаем, а незнание в нашем случае, это скорая гибель. Мне же жить охота. Вот и пошел я к одному человеку, который на многое способен. Думал, золота ему хватит. А он мне условие поставил.
- Жениться?
Еська кивнул.
- И ты женился?
- Уж лучше женатому и живому, чем холостому да в могиле, - сказал он, и мнилося, от чистого сердца. - Так что... я братьям пока ничего не сказывал... а ей жить негде. И в гостиный дом вести нельзя... я вас познакомлю. Заодно глянь на нее, добре?
- Глянуть?
Я кусок пряника за щеку кинула.
- Как ты умеешь...
...глянуть я глянула. А то ж что я за хозяйка? В доме моем уж который день гостьюшка обретается, а я ни сном, ни духом.
Дожилася.
А девка-то гонорливая. Села пряменько. В меня взглядом вперилася и мозолит, мозолит...
- Дыру протрешь, - сказала я, хотя самой няемко было, страсть.
Гонору-то в ней на трех боярынь, не иначе. Ох, и намается Еська с этакою женой.
- Звать-то тебя как...
Сама бледна. Тоща.
- Щучкой зови, - бросила.
- А на самом-то деле?
Губки поджала куриною гузкой. Небось, хотела ответить, что не мое сие дело, да сдержалася. Верно. Я тут хозяйка, а она - гостья...
- Щучкой, - повторила она сухо. - Зови...
- Лицо покажи настоящее, - Еська держался в стороночке.
А Щучка зыркнула на него... с ненавистью лютою зыркнула. И по лицу рукой провела. Мамочки родные... нет, я ничего, верещать не стала.
Случалося мне клейменых видеть.
Но чтоб девка... это ж чего совершить надо было, чтоб клеймо да на физию поставили?
- Хороша? - осклабилася она и повернулась, чтоб, значится, я клеймо ейное в мелочах да разглядела. - Хочешь знать, за что?
И подбородок остренький задрала, так что шея худющая выпятилась. Как только на этое шее голова-то держится? Ее ж двумя пальцами переломить можно.
- Цыц, - велел Еська.
И девка, плечиком дернувши, отвернулась.
- Зося... такое вот... ну понимаешь, почему я матушке сказать не могу. Она не одобрит.
Я только и нашлася, что кивнуть.
Как есть не одобрит.
Да ни одна баба, которая в здравом уме и при памяти, этакое невестки не одобрила б, чего уж про царицу говорить. Она, может, сама б Еське женку выбрала.
Из боярынь.
Чтоб красива, телом обильно, косою толста и при приданом. У этое, мнится, за душою только и есть, что волосья рыжие и норов.
И вот чего мне делать-то?
- И в гостиный двор ей нельзя. А ну как амулет истончится, или еще какая пакость произойдет? Не знаю точно, но вот ощущение у меня такое, что к моей нареченной пакости так и липнут.
Девка хотела чего ответить, но смолчала.
Ох и тяжко ей молчание далося. Я чуяла, как прям ее распирает. Этак и треснуть недалече.
- А бросить я ее не могу...
И вид такой виноватый-виноватый, ажно руки опустилися. И вот чего мне делать с егоною женою? Погнать, как розум говорит? Небось, за дурной норов физии не клеймят. А если так, то... вот оставлю я ее ныне в доме, а она сворует чего. И ладно, когда просто сворует, не велика беда, а вот ежель чего похужей? Наведет мужиков с топорами, а они всех домашних и посекут. Бабка про такое писывала, когда еще при розуме была, и зело того боялася. Вона, даже кобелей во двор купили злющих, чтоб никто чужой не пролез.
...только от духа мертвого да заклятия кобели не уберегли.
- Щучка, значит?
Она нахмурилася.
А бровки светленькие, рыжеватые. Глаза яркие, что самоцветы... подкормить бы ее, а то глядеть тошно, одные кости. С такою спать поляжешь, в синяках подымешься.
- А что? - она оскалилась.
- Ничего, - отвечаю и в самоцветные глаза гляжу, только пусто, не глядится ныне. Капризен мой дар проклятый, когда не надобно, то пожалте, а когда в охоту про кого глянуть, тут тебе ни в жизни не проявится.
- Я, - она еще выше голову задрала, этак и шея переломится, - в милостыне не нуждаюсь...
- Чай пить будешь?
Милостыня... тоже мне сказала. Небось, на милостыню я не богатая. Это бабка моя по столичному порядку взяла моду кажную неделю в храм захаживать. И широкою рукой медяшки сыпать, тем, кто на паперти устроился.
Боярыня.
Не, сама-то не видела, это уже после было, когда мы с нею добре разлаялися, но Станька сказывала.
...а про Щучку молчала.
И ныне сидит тихенечко, не шелохнется даже, в пол глядит.
Боится? Тогда чего ко мне не послала. Вона, людев в доме полно, и сыскался бы мальчонка, чтоб записочку передать. А она...
- Чай буду, - Щучка плечи и опустила. - С вареньем?
- С вареньем...
...а время-то позднее, но пока самовару ставили, пока стол накрывали хрусткою скатерочкою-вышиванкой, пока несли на него пряники и сушки, пироги с черемухой, курники и прочую снедь, вовсе стемнело.
...у меня ж еще реферата неписаная.
Про ковыли.
Иль другая, про пользительные свойства камня-гагата да его применении в амулетах всяческих. И если с ковылями я быстро управлюся, то с гагатом оно сложней. Про камень энтот я только и ведала, что есть он такой...
...ничего, Еська сподмогнет. Только ловить надобно, пока его душеньку вина грызет. Вона, глазки долу опустил, щечкой розовеет, что девка, которая с милым обнималася да тятькою застукана была.
Ага...
...хороша девка, саженны плечи и рожа хитрющая.
- И давно ты тут живешь, - я самолично чаю налила.
Самовар в доме справный, медный да пузатый, начищенный до блеска. При короне, шишками да сосновою щепой набитою. Стоит взаправдашним царем над пузатыми кружками, только бока поблескивают.
- Третий день уже, - Щучка чашку приняла осторожне.
На меня глядит искоса, примеряется.
А вот с Еськи взгляду не спускает. Стоит ему шелохнуться, как прям сжимается вся, будто отскочить готовая... с чего б?
Он ее бил, что ли?
Не, Еська не таков. Дуроват, не без того, но чтоб до бития...
- Ты не думай, - она на чай подула. - Я не буду красть. Я умею, но не стану. Не по чести это. И не наведу на твой дом никого...
- Тоже не по чести?
- Да.
Сухо. И коротко.
- И его трогать не буду. Если первым не обидит.
Еська бровку этак приподнял. Мол, когда это он девок да обижал?
- А... - Щучка на чай глядела. - Ты магик, да?
- Буду. Если доучуся.
- И... как оно? Учится?
- Тяжко, - призналася я, припоминая, что окромя гагата с ковылем у меня еще цельная глава про младшие руны, коии мы с Люцианою Береславовной переучваем. Разбирать надобно, отчего они младшие, и где какую писать можно, а где - нельзя. И отчего нельзя. И что сделать, чтоб все ж можно было.
Замудреная эта наука, магия.
- Но ты же не целительница? - продолжала допытываться Щучка, с меня взгляду не сводячи.
- Нет.
- И значит, можно не на целительский?
- Ну... да... если возьмут.
- Я на целительский не хочу. У меня к этому призвания нет, а сила имеется. И я подумала, что если поступлю, проучусь... магиком стану. Хорошо будет, если стану.
- Чем хорошо?
А Станька ко мне поближе подвинулась и за рукав дернула. Когда ж я наклонилася, то зашептала в самое ухо:
- Не гони ее, Зосенька. Она славная.
- Магики вольно живут. Им никто не указ.
Она подвинула жбанок с вареньем ближе и локтем заслонила, точно я могла передумать вдруг и жбанок отобрать.
- Еська, сходи, погуляй, - велела я.
- Вы, значится, чаевничать, - он поднялся, да только промолчать не сумел. Оно и верно, молчание вовсе не в Еськиной натуре, - а меня за двери. Жестокосердные!
И рученьку к груди прижал, глаза закатил...
- Скоморох, - сказала я, когда за Еською дверь закрылася. - Но не думай, он хороший. Тебя не обидит.
Щучка фыркнула:
- Пусть попробует только.
И вновь замолчала.
Сидим.
Хлебаем каждый из своей чашки. Станька тихенечко вздыхает, жалко ей, не то гостью, не то чай наш. Щучка пьет маленечкими глоточками, кажный варенья ложкою заедая. Я от шумно хлебаю, как кобыла на водопое, ежель Люциане Береславовне верить.
Я-то всяко этую кобылистость в себе изживала.
От и сейчас сижу и хлебануть боюся. Губы трубочкою, и при том надобно, чтоб выражение лица благостным было. А где ж оно благостное, когда губы трубочкою. Тяну, тяну, а оне никак не вытягиваются, чтоб правильно.
- Так ты это... - Щучка первой не сдюжила, поерзала по лавке. - Одна живешь, да?
- С бабкой. Она сейчас хворае...
...и навряд ли, возвернувшися, гостьице этакой обрадуется. У нее и в прежние-то времена норов был не мягонький, а ныне она вовсе переменилася... в слезы ударится?
В крик?
И чего мне делать тогда с ею? Или... бабка еще когда домой возвернется, про тое сама Марьяна Ивановна ведать не ведает. А вот как ведать будет, тогда и печалится стану.
- А родители твои где?
- Померли.
- Повезло тебе, - сказала Щучка, палец облизывая. И прищурилася, до того ей сладко было. - А мой... живой... надеюсь, недолго ему осталось.
___________________
У меня и мову заняло.
Как же так, чтоб про своего батьку и... я к Щучке повернулась, не ведая, хочу ли спрашивать и ответы слышать, да за взгляд ее зеленых глаз зацепилась.
...зеленый глаз - дурной.
Так говорят.
Кто?
Говорят. Пахнет паленым. Целый день, и стало быть вновь чего-то на заднем дворе жгли. А чего - не скажут, не ее это дело, не Мулькино. Ей бы тихенечко сидеть, что мышка, как мамка велела, но нет же, скучно... он-то ушел. Хорошо б, надолго.
А то и насовсем.
Мулька даже представила, каково это будет, если он насовсем уйдет.
Тишина.
Благодать. И нет нужды под лавкой хорониться, зарываться в кучу грязных лохмотьев и сидеть, боясь шелохнуться. Ноги и руки наливаются тяжестью, спина каменеет, а после, когда получается выйти, спина и болит, а руки, те вовсе огнем горят.
Но не приведи Божиня заметит. Если в настрое, то еще ладно, а если нет, то закричит.
Или пинком выкинет на свет, а там уже...
...по правде говоря, случались и хорошие дни. Он приходил тверезый и с подарками. Мамке бусы принес одного дня. И еще отрез ткани, мягкой и легкой, скользкой с птицами-ласточками. Мамка в нее закуталась, так и ходила... зеркальце подарил... и шкатулку... а Мульке - пряников да куклу с белым лицом. Ее Мулька берегла. Кукла-то, небось, хрупкая, чуть сдави и треснет.
Да, подарки он делал хорошие.
Правда, после принял стопочку и озлился, и ткань эту на клочья подер, а мамку опять побил, но не сильно...
Мулька выбралась из-под лавки да на подоконник влезала, прижалась к грязному стеклу.
Дымом тянет, а вот чтоб разглядеть чего, так ничегошеньки не видно. Окно не откроешь, намертво застопоренное. А дверь мамка заперла. Или нет? Мулька дверь толкнула. Тяжкая та, старая, на петлях провисших. Ее и не запертую поди отвори, но ничего, справилась.
Выглянула в коридорчик.
Тишиня.
Это потому как утро раннее, все девки и легли спать после долгое-то ночи. Ноне весело было, Мулька слыхала и крики, и песни, и как за стенкою стонали да повизгивали. А он не приходил...
...давно уж не приходил.
Может, вовсе не явится? Может, среди новеньких отыскал кого покраше? Нет, для Мульки краше мамки никого-то не было, но хорошо бы отыскал. Пусть ей носит свои пряники и бусы...
Она шла по стеночке, таясь скорей привычки ради, нежель из опасения.
Когда его не было, опасаться было некого.
Мульку любили.
И девки называли ее подружкой. Давали шляпы примерить. И свои бусы. И еще одна накрасила даже, правда, мамка озлилась крепко, ругаться стала и даже вцепилась Зазе в волосья. Потом помирились, обнялись и плакали.
С чего?
Не понятно.
Она добралась до лестницы и замерла.
- Смотри, Березка, он тебя вовсе со свету сживет, - это говорила Гаруна, старшая. Она уже давно не работала, но только приглядывала за девками. Она вовсе была не из царствия Росского родом, но с другого края земли, про который рассказывала, что там живут люди черные, будто уголь. И звери есть предивные, элефанты и рербюды. У одних нос длиннющий до самое земли и уши огроменные, а другие в жизни воду не пьют.
Чудеса.
Про зверей Мулька верила. А вот про людей - так не очень. Хотя у самой Гаруны шкура была темная, что загорелая. А может, и вправду загорелая.
- Будто я не знаю, - и в голосе матушки такая тоска прозвучала, что сердце Мулькино сжалось. Она отступила к стеночке.
- Уходи.
- Куда?
- Неужто вовсе некуда? - Гаруна носила диковинные наряды, возьмет ткань, обернется, и еще волосы закрутит и так, что ни одного волоска не выбивается.
А на лоб камень цепляла.
Красный.
Нет, не самоцвет, сама сказывала, что стекло сие крашеное, но все одно красиво получалось.
- Сирота я, знаешь ведь. А дядька... он меня сюда и продал... да и... куда бы ни пошла, отыщет ведь. Он любит меня.
- С этакой любовью и зашибет.
- Быть может, - голос мамкин сделался мягким да ласковым. - А может, и нет... он ведь хороший... на самом деле хороший, просто как выпьет, так и дуреет. Ревнивый...
- Себя не жалеешь, девку пожалей.
Мулька выглянула.
Мамка сидела за столиком, прижимая к лицу кусок сырого мяса. Стало быть, он все ж приходил и не в настрое, если побил. Когда? Мулька заснула? Или он не поднимался?
- Ее он не бросит. Обещал. Дочка ведь... он к магику ходил, носил кровь... и точно знает, что его... а остальное... он ведь мужчина... и какой простит, что жена... здесь... - мамка рукой обвела.
Зала пустая.
На полу солома грязная, скоро будут подметать, убирать, новую сыпать.
Гаруна следит, чтоб чисто было в ее заведении. Будут столы драить, лавки перетягивать... после полудню, зевая и почесываясь, спустятся девки снедать. И со сна, растрепанные, с размазанною краской, будут страшны.
Гаруна заставит их мыться.
И чесаться.
Особливо Жевжату, которая вечно вшей цепляет, но потому как волосья у ней густые-прегустые, такие не кажный гребень возьмет.
- Он ведь женой меня сделал. В храм свел, все по чести... а жена повинна слушать мужа своего, - тихо сказала матушка.
Тогда-то Мулька и решила, что никогда замуж не выйдет.
Будет лучше как Гаруна... хозяйкою.
...матушка лежит и стонет. Целую ночь стонала. И день, и белый с лица человек трогал ее за руки, голову ворочает и хмурится.
Человека он велел позвать.
Он тоже тут. Сел в углу, ногу за ногу закинул. Смотрит, не отрываясь. И Мулька смотрит.
Лицо у мамки и синее, и зеленое, с одное стороны спухло. На щеке кровь. На шее - лиловые пятна... лютовал крепко. А с чего?
Мамка с тем человеком только словечком и перемолвилась. Она и вниз-то за Мулькой пошла, которой не спалося и хотелось глянуть, как Заза танцевать станет. Заза долго училася, чтоб на азарскую манеру. И платье шила с шальварами... интересно же ж.
А мамка ходить не велела.
Мулька ослушалась.
Выскользнула за двери. Она б возвернулась, вот честное слово, возвернулась. Куда ей деваться-то? Но мамка завидела и следом, а тут этот пьяный ее за руку схватил... чего-то говорить стал, цветок свой совать...
Из-за него все.
И из-за Мульки... она сидела, дышать боялася. Никогда больше она не ослушается... никогда... только бы мамка ожила, только бы...
...он того пьяного увидел. И цветок. И мамку... и сразу да кулаком. Пьяному. А мамке - по лицу, но не кулаком, ладонью. Громко получилось, хлестко.
И Гаруна пыталась удержать, объяснить, а он ее оттолкнул. И мамку за волосы ухватил, потянул наверх. Мулька тоже кинулась, но ее Зара схватила. Сказала, что не на что там глядеть. И по волосам гладила. А Гаруна к себе унесла, у ней в комнатах нет ни стульев, ни стола, но лежат на ковре махонькие подушечки, на которых сидеть надобно.
Мулька и сидела.
Грызла пряника, Гаруной оставленного. И все ждала, когда мамка за нею придет. А мамка не пришла. Он явился. И молча Мульку за шкирку ухватил, поволок...
...а мамка лежит вот.
- Боюсь, - целитель разогнулся и поглядел на него... с неодобрением?
Он хмурится
Он не привык, чтоб его не одобряли.
Он всегда самый главный и никто не смеет думать иначе. Или глядеть. Мулька сжалась, дышать ажно перестала - вот сейчас как побьет целителя...
- Боюсь, - тише сказал тот. - Я не в силах помочь. Никто не в силах. У нее череп проломлен. Три ребра. Одно проткнуло легкое. Отбиты почки. И печень, скорее всего, вот-вот откажет... это чудо, что она еще жива. Единственное, что я способен сделать - это облегчить ее мучения.
- Так облегчай!
Он вскочил.
И добавил пару слов покрепче, про которые Мулька знала, что слова эти нехорошие и ей их повторять никак неможно.
А он вышел из комнаты и дверью хлопнул. Целитель же подошел к Мульке. Взял за подбородок. В глаза заглянул и глядел долго-долго, пока мошки перед этими глазами не побегли.
- У тебя дар, девочка, - сказал он, наконец. - И неслабый. Но и у твоей матери был дар.
Та застонала.
- Этот дар позволил бы ей жить. Очень неплохо жить. Из нее вышел бы неплохой стихийный маг... полагаю, земли. Земля многое терпит. Она могла бы заклинать поля, выращивать сады. Или вот лес... ее бы уважали и ценили. Платили б за ее умение...
Магик говорил тихо, но каждое его слово Мулька слышала.
- ...и она прожила бы долго. А еще сумела бы защититься от этого урода. Не повторяй ее ошибок, девочка.
- Ты возьмешь меня с собой?
- Нет.
- Почему?
Магик не сразу ответил. Взгляд отвел.
Вздохнул.
- Во-первых, у тебя есть отец. И каким бы подонком он ни был, Правда на его стороне. Во-вторых... я не настолько добр, чтобы поддавшись порыву связывать себя такими обязательствами. В-третьих, не настолько глуп. Твой отец не похож на человека, который просто расстается с тем, что считает своим. И он тебя вернет. А меня... я не так уж силен. И если в прямой стычке выстоял бы, то от удара в спину... нет, девочка, тебе придется самой жить свою жизнь. Просто помни, что я сказал. В Акадэмию берут с восемнадцати лет...
Она запомнила.
...похороны.
И жрец поет отходную дребезжащим голосом. Он зол. Он стоит рядом и пальцы впиваются в Мулькино плечо, а она и шелохнуться боится, чтобы не сделать хуже.
- Она сама виновата, - это были первые его слова. - П-потаскуха...
Он напился.
И напившись, отвесил Мульке оплеуху.
- И ты потаскухой будешь... нет, не будешь, - он засмеялся. - Не дам. Чтоб моя дочь и в потаскухи... пусть делу учат.
И отдал кривоглазому старику.
Делу учили в подвале.
Темно.
И страшно.
Повсюду веревки натянуты с колокольцами, заденешь такую и зазвенит. Мулька сперва задевала, все не понимала, почему нельзя просто подойти к чучелу, в дальнем конце комнаты поставленному. Да и другие толкали, норовили подножку поставить.
Или просто, стоило на тропу встать, за веревку дергали.
Нарочно.
Старик был полуслеп, но видел.
И ничего не делал. Разве что, когда кто-то оказывался слишком уж близко, мог перетянуть по плечам кривою лозиной, приговаривая:
- Не подставляйся...
Мульку приводил отец. Он же и забирал. Остальные ночевали в той же комнатушке, на грязном полу. А у нее отец был. И что с того, что сама Мулька с радостью променяла б отца на самый дальний и темный угол комнатушки?
Иногда он был добр.
- Ничего, поначалу ни у кого не выходит, зато потом... пойдет. Моя порода. Смотри, не подведи.
Она старалась. Не потому, что не хотела подводить, но боялась, что стариковой трости, что его гнева. Она быстро сообразила - хвалить не станут. Даже если она будет лучше всех, все одно не станут. Зато отцепятся, и это уже хорошо.
И вскоре она тенью скользила по подвалу.
И с глазами закрытыми, сутью своей ощущая, где натянуты веревки. Научилась подходить к чучелу и отступать, едва коснувшись, но унося с собой драгоценный кусок хлеба.
Ее вывели на улицу вместе с другими.
Сперва - на лобное место, поглядеть, как казнят неудачливого вора. Назидательное зрелище, от которого занемели руки. Но разве это ж повод, чтобы не работать? Бояться оно полезно. А кошельки собирать - и того полезней.
Мулькин улов был мал.
И он, ожидавший, что Мулька соберет больше всех, обозлился.
- Что, в шлюхи захотела? - он вцепился в волосы, как делал с мамкой, когда наказать желал. И приложил об угол. В голове разом загудело. - Или работай нормально, или быстро определю, не посмотрю, что ты моя дочка...
...до этого дня он только оплеухи отвешивал. А оплеухи - дело не страшное, их легко перетерпеть.
Тут же он головой в угол впечатал. И что-то хрустнуло, то ли в голове, то ли в носу... юшка полилась. А заодно уж... Мулька сумела вывернуться, ее и этому учили, полоснула по руке его заточенною монеткой.
...надо было по горлу, но она еще боялась убивать.
- Сука, - сказал он, но как-то... с удовольствием. - Знаешь, что я с тобой сделаю?
- Убьешь, как маму?
Она отступила к углу, понимая, что бежать некуда.
...и с восемнадцати берут, а ей лишь четырнадцать. Ко всему дар у нее имеется, это она проверяла, но спящий. А проснется или нет - большой вопрос.
- Осмелела, значит?
В его руке ножик появился, а с ножиком, как Мулька успела убедиться, он управлялся изрядно.
- Сюда иди, - велел он.
И ножиком качнул.
- Нет.
Пусть режет.
Пусть хоть на куски порежет, но терпеть такое Мулька не станет. Она не мать...
...первый удар она пропустила.
Согнулась, отлетела к скамье и о скамью ударилась спиною, только монетку не выпустила, и когда он подскочил, сама ударила, только рука разом онемела. Ничего, вцепилась в ладонь его зубами, стиснула, как умела и держала... держала...
- Цепкая ты, - сказал он, когда к Мульке сознание вернулось. - Щучкой будешь.
Она хотела сказать, что у нее имя имеется, но не сумела издать ни звука. Только стон из горла вырвался.
- Радуйся, дурища, что совсем не зашиб, - он приподнял голову и напиться помог. - Я ж, когда не в настрое, дурею. Сама виновата. Чего под руку полезла?
Он привел целителя, старенького, но умелого, и тот составил переломанную руку. Он мазал синяки пахучей мазью, наполнял Мулькино тело силой, которая ей казалась колючей, что молодая солома. Он же и присоветовал:
- Не зли его, девонька...
Когда б сие было просто.
Нет, пока Мулька оправлялась, он был добр. Привел девку, не Гарунину, та б не стала держать таких размалеванных и наглых, но его девка побаивалась. И худо-бедно за Мулькой ходила. Помогала обтереть тело. Подняться.
До ведра дойти.
И это самое ведро выносила.
На него девка глядела с каким-то собачьим восторгом, едва ль не стелилась, чтоб угодить. А он это видел. Ему это нравилось. И девка как-то обмолвилась, что ей свезло, что теперь, глядишь, ее оставят тут. Лучше, чем на улице...
Мулька не стала ее разочаровывать.
Она бы улицу выбрала...
...он избил девку на четвертый день, когда пришел подпивший и злой, видать, проигрался в кости. А эта дура ничего не поняла.
- Бьет - значит, любит, - сказала она на другой день, замазывая лиловый синяк пудрой.
Точно дура.
...и ее он залюбил до смерти.
- И с тобой так будет, - он не стал звать целителя, но просто вышвырнул девку подыхать на улицу. - Если кочевряжиться станешь. Баба должна быть покорна мужской воле.
Воровала Мулька недолго.
Не сказать, чтобы сие занятие вовсе было ей отвратительно. Да и получалось у нее, а чужие деньги в руках давали ощущение собственной власти, хотя Мулька, которую он упрямо продолжал называть Щучкой - и попробуй не отзовись - прекрасно понимала. Никакой такой власти у нее нет.
Захочет - прогонит.
И на улицу, и с улицы.
Захочет - вернет... будет желание - вовсе горло перережет и бросит подыхать, а то еще к потаскухам отправит, как грозился.
Одного разу она рискнула из города сбегчи... вернули. На семый день, когда она сама уж подумывала вернуться. За городом все иначей оказалось. Ни толпы тебе, в которой удобно прятаться, ни улочек узких, где Щучка могла б скрыться от любой погони, ни кошелей со звонким золотом на поясах. Всякий новый человек что на ладони.
В другой город какой податься?
Так там свои ж... и примут ли они Щучку? А если примут, то кем? Она уже не была столь наивна, чтобы полагать, будто бы ее где-то ждут с хлебом и солью. Хорошо, если дозволят на улицах промышлять старым знакомым делом. А если и вправду в дом дурной отправят?
Нет уж...
Чем больше думала, тем ясней понимала, что не так много у нее дорог. Одна в могилу ведет, ежель он сорвется, а Щучка не успеет спрятаться. Другая - на плаху, где девку не пощадят, третья - в Акадэмию...
...восемнадцати дождаться б.
Она бы сумела. Она читать научилась и писать, благо, он в кои-то веки не стал говорить, что нечего голову лишним забивать. Даже книжек каких-никаких принес, кинул, что кость собаке, сказав:
- На от, может в голове чего и появится.
Книжки были интересными.
Она и принялась почитывать, когда получалось добыть. После уж и со стариком одним, что книжную лавку держал, сговорилась. Разрешал за пару медяшек приходить и читать, она ведь тихонько, никому не мешая. И дотянула б до Акадэмии... а уж в ней-то он, поди, и не достал бы.
Щучка представляла, как поступит.
Выучится.
И станет могучею магичкой, к которое на кривой козе не подъедешь. И тогда... что тогда она не очень представляла. Порой видела себя важною, в шелках и атласах, навроде тех боярынь, которые и на рынок, жемчугами обвешавшись ходют, и все-то вокруг кланяются угодливо.
И никто не швырнет в такую гнилою картошкой, не обзовет приблудой.
Или вот еще не в шелках, но в мужском строгом наряде да с шаблей на поясе, тогда все узрят, что Щучка - не просто баба, а воительница горделивая. И он десять раз подумает, прежде чем подойти к ней, вспомнит, как шпынял, как бил...
Мечты были сладкими.
Не сбылося.
Ей семнадцатый годок пошел, когда ему вперлась в голову новая блажь: выдать Щучку замуж. Да не просто так. Небось, среди своих сыскались бы охотники на царевну такую, но ему вздумалось за благородного.
И богатого.
- Будешь у меня взаправдушней царевной жить, - он ударил ладонью по кривому креслу, в котором полюбил сиживать. - И мамка твоя... от встретимся, скажу, что вырастил и доглядел. Как умел. И нечего меня попрекать.
И в Щучку, которая ни словечка не сказала, поленом кинул.
Она увернулась.
Сбегла из дому на денек-другой, надеясь, что образумится... а он не образумился.
Приволок женишка.
Точней, прислал Бизюка, которого держал за подлость и проворство, а с ним записочку, чтоб, мол, нарядилась для свадьбы.
Нет, жадным он никогда-то и не был. Платье сам справил. И рубахи шелковые, с шитьем тонким по горлу, с рукавами широченными, с запястьями золотыми, коими этие рукава прихватвались. Летник гладенький, переливчатый, то синим цветом вспыхнет да ярким, что небо весеннее, то спокойною прозеленью. Щучка этакой красоты и не видала, не то, что нашивать.
Гаруна, постаревшая, раздавшаяся в боках, только языком цокала.
Ее, значить, в помощь прислали.
Волосы расчесать гребешком густым, чтоб, ежели есть платяные звери, всех выбрать. А заодно и волос распрямить, густой да кучерявый.
Лентами переплесть.
Лицо набелить, а то ж смуглым сделалося от загару. Где это видано, чтоб у девки благородное да лицо смуглявое?
- Может, - сказала, глаза отводя, - и получится чего...
- Чего?
Щучка глядела на себя в зеркало - отыскал же ж для этакого случаю, и не медное, в которое глядись аль нет, но толку мало, а взаправдашнее, которое купцы из-за границы возят. Глядела и не узнавала.
Она ли это?
Лицом округла.
Глаза зелены. Губы пухлы. Румянец и тот имеется. А уж волос рыжий переливается, что шкурка лисья драгоценная.
- Ничего, дорогая... только... - Гаруна вздохнула. - Неспокойно у меня... он, конечно, скотина еще та, но тебя по-своему любит.
Щучка фыркнула.
Такая любовь горше ненависти. Ненависть, небось, честней.
- Любит, любит... ему ж неможно было жениться. И чтобы дети законные. Не по-правде это вашей, - Гаруна волосы заплетала косичками тонюсенькими, из них узор вывязывая. - Ты не знаешь, скольких ему положить пришлось, доказывая, что с вами силы он не утратил. Его и травить пытались. И на нож поднять. Один умелец и амулета прикупил... выдюжил... твою мать любил. Любил, а не сумел простить, что она у меня работала... что с другими, стало быть, была... гордый. Вот и сломали его любовь с гордостью, перекорежили.
Вздохнула и коснулась губами макушки Щучкиной.
- Он тебя хотел отослать к саксонам. Есть у них школы для девочек, я сказывала. Может, и лучше было бы, чтоб поехала. Там бы тебя манерам учили. Себя держать... и всякому другому... но он не нашел сил расстаться. Ты на мать свою очень похожа.
...ага, такая же потаскуха, если ему верить. Хотя Щучка ни с кем еще... да и как тут, если за нею в оба глаза приглядывают. Вон, Макуше, которому вздумалось, что он всех сильней да умелей, живенько руки переломали.
...а ее за Макушины шуточки он головой о стену бил и приговаривал:
- Не смей блудить... я из тебя эту дурь повыбью...
...повыбил.
- И хорошо, что он о тебе заботится. Без его заботы, девонька, ты бы скоро у меня оказалась. Или где похуже. В этом мире женщинам тяжело...
- А если женщина магичка?
Годок всего перетерпеть.
- Магичка? - Гаруна усмехнулась. - Что ж, магичкам, мыслю, легче. Только с силой своей сладить непросто. Да и учиться... думаешь, примут тебя?
- Примут. Всех берут.
- Говорят, что всех берут, - поправила Гаруна. - Но почему-то учатся одни боярские детки. Однако я не о том с тобой хотела. Он отыскал тебе мужа. Это хорошо. Плохо, что парень гнилой.
Щучка закрыла глаза.
Боярские дети?
Пускай... она сумеет... пройдет... станет... кем-нибудь да станет... у нее ведь дар, пусть и дремлет пока, но раскроется. А по правилам и с дремлющим даром брали, помогали... и неслабый ведь... ладно, пусть не в боевые магики, тут она поспешила, но к тем же целительницам.
Целителей везде ценят.
А уж она-то будет стараться. Она уже читает книги про травы всяческие. Правда, сложно... по луне, под луной... сушить как, тереть, резать. В голове это все не умещается. Да и травы она с трудом одна от другой отличает. Но это ничего...
- Он к нам частенько заглядывал. Кутила. Игрок. Проигрывается и пьет, дуреет... девок моих колотить повадился. Силенка у него не та, что у твоего батьки... да и как тебе объяснить. Твоему, когда злость глаза застит, все одно, кто перед ним, хоть сам царь-батюшка. Это честная ярость. От крови ли, от проклятия... не знаю. А этот завсегда понимает, кого цапнуть можно, чтоб зубы уцелели. И горделив-то... боярин он, значит, все дозволено. Мы же вроде как и не люди.
Щучка закрыла глаза.
Ленты зеленые, летник драгоценный. Подарок, стало быть, от тятеньки... и женишок с нутром гнилым. Но ничего, если он послабей будет, то Щучка справится.
Она не потаскушка затурканная, чтобы себя в обиду дать.
- Помни, он тебя любит. Бить бьет, тут ничего не изменишь. Натура у него такая, скотская. Но кому другому пальцем тронуть не позволит. Понимаешь? И если этот твой... женишок, вздумает тебе обиду чинить, только слово скажи, и он из него чучело сделает.
...кто бы из него самого чучело сделал. Вот была бы удача.
Щучка даже улыбнулась этакой мысли. И так улыбалась, пока не встретилась с полным презрения взглядом молодого парня.
- Ну что, хорош ли жених? - а он был доволен. И редкое дело - трезв. Он сидел на своем троне подбоченясь, и для случая торжественного, не иначе, шубу на плечи накинул с горностаевым подбоем, которую по-правде если только особам царское крови носить положено.
- Хорош, - она давно уже усвоила, что неможно с ним спорить.
Себе дороже выходит.
- И рада ты?
- Рада, батюшка, - она склонила голову, стараясь скрыть усмешку.
Женишок.
Высок. Тонок. Костляв. Физия беленькая и чистая. Бороденка реденькая кучерявится, усы встопорщены. На кота похож, но домашнего, ухоженного. Говорят, иные боярыни котов на поводках гуляют, будто те собаки.
Этот с поводка, стало быть, утек.
Случается.
Кафтан синий.
Портки парчовые. Сапоги с высокими голенищами да пряжками самоцветными. Чего ж он в счет долга пряжки не отдал? Или самоцветы эти из стекла вареные? Может и так.
Стоит. Бок рукою подпер.
- Вы права такого не имеете! - а голосок-то дрожит, петуха пускает. И сам он на петуха подобный. Смех один.
- Какого? - спрашивает тятька. Этому бы примолкнуть, а он только кудрями тряхнул.
- Женить меня на этой... этой вот... - и пальчиком ткнул в Щучку.
Ему пальчик-то и сломали. Вою-то было, будто руки лишился. Разом передумал, но для науки и иные пальцы переломали.
- Дочь мою, - сказал он, на креслице свое возвертаясь, - не вздумай обижать. Узнаю - плохо будет... хуже, чем теперь. Поверь.
Не поверил.
Подвывал, пока венчали. Щучка себе помалкивала, чуяла, что зол он и не время перечить, а женишок разве что не рыдал, руку раненую баюкая. А ведь дали ему макового молочка, чтоб не так болело. И что пальцы... ему ими не работать.
- А вот и приданое... на, девонька, возьми... и иди... - он протянул Щучке бумаги. Глянула мельком - расписки долговые, да на такие деньги, что и вымолвить страшно. Чем он думал, играючи? - Будь счастлива.
Поцеловал даже.
В щеку.
Никогда-то прежде этакими нежностями он не баловался, а поди ж ты...
...ехали на возку. Женишок глядел с ненавистью, зубы скалил. Но что поделать мог? Жрец-то всамделишний. И обряд всамделишний, на крови вязанный. От иного, может, и откреститься вышло бы...
...встречали.
...выбегла боярыня в годах, седоваласа, лицом устала. И боярин красноносый, красноглазый.
- Ты где был... - замахнулся было, да руку опустил. - Кто это?
- Это... - парень оглянулся на Щучку и оскалился криво. - А никто... девку вот выиграл... только с гонором она...
Я вынырнула из чужой памяти.
И подала платок.
Слезы катились по Щучкиным слезам, крупные, круглые, что бусины. Плакала она молча, и я молчала, и Станька только ближей подвинулась, забралась под руку. За нынешнюю весну она вытянулась и больше не походила на того заморыша, которым была. Этак, глядишь, и вправду невеста вырастет.
- Чай пей, - мне было неудобственно, что влезла в этакое.
Дар?
Еська просил?
Так просил-то... могла б отказать, ан нет, полезла в чужую жизнь, разбередила.
- Он... он меня... за волосы и... они смотрели, но ничего не сделали... а он в сараину потянул... я так растерялася, что ничего не могла сказать... совсем ничего, а надо было, что не холопка... а там... служили... при доме... здоровые... он меня им... сказал, что подарок и...
Она сглотнула.
Я ж молча подвинула чашку с чаем остывшим. И Щучка его выпила глотком одним, лицо отерла.
- Кинул, что кость собаке... а я в этом летнике дурацком... и с косой... с одним бы справилась, с двумя... и поняла, что сдохну там... а он стоит и смеется, глядит, как я отбиваюсь. Золотой пообещал тому, кто меня... кто со мной... я и подумала, что если подыхать, то вместе, что... у меня ножик был... привыкла... я его и за оружие-то не считала... какое оружие... перышко, для спокойствия... им и полоснула по руке одного... второму в глаз пырнула... люди слепоты боятся, а пока остальные растерялись, к нему и... я ведь могла просто сбежать. Теперь думаю, что могла бы, а тогда... в голове билось только, что все, не доживу я до Акадэмии, что... и так обидно за все стало... ему по горлу полоснула. Как учили. Кровища веером... кто-то верещит, кто-то орет... меня скрутили... могли б сразу... боярыня воет, что сыночка ее загубила... боярин стоит ни жив, ни мертв... спросил, за что... а я правду, что был его сыночек скотиной редкостною, что по заслугам... я его жена, а он меня... только что боярину? Он за плетку сперва схватился, думала, все, запорет, но нет, сдюжил. Велел стражу звать. И меня им. И на суд... и там требовал, чтоб меня, стало быть, по старому закону. В землю... и клеймо. Каждый знать должен, что я по заслугам.
Станька ей еще чаю налила, подвинула ближе и тихенько по руке погладила.
Жалеет.
И я жалею.
Убила? Так... иных, может, и не великий грех убивать. Нехорошо так думать, ибо кажному воздасться по делам его, так нас жрецы учат. Вот и воздалося.
Справедливо?
Мнится, у боярыни той своя справедливость была. А у боярина - третья, царскому суду, который скор, все сие ведают, близкая.
- Судили быстро. Клеймили на месте. Закопали... в земле тяжело. Страшно. А ты можешь память забрать? - она вскинулася, уставилась на меня зелеными глазами. - Если можешь, забери, ладно? Не про него и не про убийство. Кровь - ничего, я к ней давно привыкшая, а вот земля... по горло самое и шелохнуться не можешь. А она давит, давит и мнится, что вот-вот вовсе расплющит тебя, будто муху какую. Силы тянет, холод внутрь лезет, а ты все живешь... день, другой... забери.
- Не умею.
- Жаль, - Щучка мазнула рукой по красной щеке. - Я тогда еще подумала, что лучше б он меня раньше... вместе с мамкой зашиб... чуть бы помучилась и все... а он пришел... на третий день... я думала, не пойдет, и не просила никого, чтоб весточку отправляли. Зачем? А пришел. Сам. И копал. Матюгался... он-то редко... он раньше, сказывал, при боярском сынке одном приятелем состоял. Чтоб было с кем игры играть. Учили... только тот горячкою помер, а его... его продать решили. Матери напоминал о... не суть... он не сказывал, как к ворам попал. Да и про это... он меня выкапывал сам. И все ругался, ругался. Говорил, что, мол, в жизни, пока она есть, многое поправить можно... и если б я сбегла... или, коль сбечь не выходит, потерпела чутка, он бы все поместье за мою обиду сжег бы, а того ублюдка заставил бы пепел жрать, пока кровяка из горла не хлынет и он этою кровякой не захлебнется.
Я кивнула.
Ох, думается, кто бы ни был батюшкою Щучкиной, зря грозиться не стал бы.
- А я... дура... полезла на рожон... и теперь вот того и гляди окочурюся... выволокли... заместо меня тело прикопали девки одной... и лицо ей попортили... собак пустили, чтоб никто не понял, что это я... по правде ведь, пока не сгниет все, выкапывать неможно. Вот... а он ко мне целителей... меня не били, не ломали, только земля... я спать не могла. Закрою глаза и вижу, что меня копают. И на сей раз с головою... кричу. Он будит, успокаивает. Рассказывать стал про то, как жил дальше... а я ему про Акадэмию. Думала, смеяться станет. Или разгневается... даст оплеуху, а я и помру. Я тогда такая была, что с одной оплеухи и померла бы... а он не смеялся. Говорит, что раньше надо было, не молчать. Он бы мне учителей нанял. А теперь у меня на физии клеймо. И так-то амулет повесить можно, чтоб людей не пугались, но в Акадэмию с амулетом ходу нет. Там его живенько снимут, чтоб не заминал. А без амулету... все клейменные - царевы преступники. И казни повинны. И значит, никто меня не примет. Так-то...
Я роту раскрыла.
И закрыла.
Ладне, меня приняли, но так я ж не преступница. Арей рабом был? Его укрыли. И он как-то так хитро вышло, что не преступник. А вот Щучка - дело иное, тонкое.
Но мыслится, Еська разберется.
- Я потом очухалась... и все как прежде стало... и опять замуж, - Щучка горестно вздохнула. - Но этот... он мне пряника купил. Представляешь?
- Звать-то тебя как?
- Шамульена, - сказала Щучка и пояснила. - Мамка у меня из полонянок была. Из дальних степей.

Глава 16. О думах тяжких

Глава 16. О думах тяжких 
Глава 16. Об думах тяжких
- Вот и чего мне с нею делать-то?
Еська сидел на ступеньках, ноги вытянул, локти отставил, чтоб, значится, ступенька в спину не впивалася. Разлегся, почитай, что судак на подносе. И котка наша, приблудная, к нему подобралася, ластится, мурлычет и спину гнет дугою.
- А чего ты хочешь?
Я подала Еське кружку с квасом.
- Ничего не хочу, - он принял. - Хочу... чтоб мы разошлись хочу. У нее своя дорога, у меня своя... только я вроде как обещался заботится. Отпусти ее сейчас, пропадет ведь?
Я кивнула.
Пропадет.
И в городе, и в селе. От бывают такие люди, которым нигде места нету, будто бы и родиться им не надо было. Нет, может, Щучка, которая и не Щучка вовсе, а Шамульена, не из таких и блажится мне, что нету у нее своего пути.
Хорошо бы.
- Пусть пока у меня живет, со Станькою... а как бабка вернуться захочет... амулета у нее ведь хорошая?
- Хорошая, - кивнул Еська.
- От и скажем... а что-нибудь да придумаем.
Мысля о том, что бабке врать придется, была дюже неприятственна. До сего дня я, может, чего и прималчивала, когда сказать не могла, но чтоб врать, так того не было. А ведь не примолчишь. И правду не скажешь. Озлится.
Или расстроится.
Или кричать станет, ругаться, и добре б на меня...
- Придумаем, - Еська подвинулся, мне место освобождая. - Я с Михаилом Егоровичем переговорю... может...
- Может.
- И с матушкой... но с ней просто так нельзя и вообще... если узнает, то... она по-своему привыкла решать проблемы. А ведь девчонка, хоть и с норовом, но ни в чем не виновата. Да?
- Да...
- И вот я подумал... она у тебя поживет, а там дом снять. Не напрямую... напрямую если, донесут. А вот ты можешь... например, для родственницы дальней...
- И отчего ж родственница эта в моем доме не живет?
- А оттого, Зослава, что... да никто задаваться не станет вопросом. Это у вас там... в... Конюхах...
- В Барсуках, - поправила я.
- В Барсуках принято, чтоб вся родня в одном доме, а тут столица. Тут принято, чтобы каждый своим домом. И вообще, ты у нас невеста просватанная. Просватанная, а не замужняя, понимаешь? К чему тебе конкурентка?
Это он про Щучку, что ль?
- Не сумела родне отказать, но и терпеть рядом с собой не стала. Это поймут. Тут так многие делают. Домик найдем, чтоб в чистом квартале. Подберем кого из прислуги, чтоб не особо любопытный... учителей надо бы найти. Но тут, может, Михайло Егорович присоветует... а то и...
Еська глянула на меня, и блеснули глаза лукаво.
Стало быть вперлася очередная мысль премудрая в Еськину голову бедовую, и не выпрешь ея оттудова никакою силой.
- У Люцианы спроси!
- Чего?
- Она с тобой занимается, может, и мою красавицу пусть подтянет... я заплачу...
- Я не плачу.
Я договор блюду, сказывая... нет, не обо всем. В последние-то денечки и сказывать нечего. Разве что вот про старца, который в меня глядел, про сон давешний - мало выбралася из него... про... про прочее, чего со мною приключалося.
А Люциана Береславовна слухать слухает, но сама ничего не говорит.
И глядется в нее не выходит болей.
- А я заплачу... если деньги не нужны, то вот, - Еська достал из карману свиток черные, мятый, ленточкою перевязанный. - Отдай ей. И скажи, что если интересно, у меня еще есть...
- Где взял?
Свиток был холодным. И не из пергаменту, но из материалу неизвестного. Шкура - не шкура, бумага - не бумага. Гладенький. Письменами неведомыми изрисованный. Этакие я видывала в Люцианином альбоме. Скачут знаки, что пауки, и не поймешь. То вроде человечек махонький, то зверь раскорячился, то просто палочки слиплися, не то глаз, не то ухо... не поймешь.
- Где взял, - веско произнес царевич. - Там уже нету. И вообще, Зослава, от многих знаний многие печали. Просто порасспроси осторожно... может, получится?
Может, и получится.
Тут же ж так просто и не скажешь.
Многоуважаемый Кеншо-авар восседал на алом ковре, серебряною нитью по краям шитой. На ковер тот подушек наносили столько, что ни шелку, ни нитей не видать.
Сидел он, ноги подогнувши.
Под правою рученькою мальчик с головой обритою скрутился, спину тощенькую подставил. Под левою - подушка длинная да узкая легла. Пятки азарские в стороны торчат, гладки, розовы, что у младенчика. Отчего-то вид этих пяток вызывл отвращение.
Да и сам Кеншо-авар был неприятен.
Должно быть он в прошлой жизни, которая жизнью была, азар недолюбливал.
А матушка сказала - говорить надобно.
Он и согласился.
Отправил сначала письмецо заговоренное. Там и другое понеслось, третье... и вот Кеншо-авар, в столичном городе обосновавшийся с посольством - а что, времена ныне мирные, с азарами торг вести надобно, а не воевать - пригласил гостя дорогого на кошму сесть.
Курить трубку.
И первый же поднес к губам чубук резной.
Сама трубка длинна да тонка, этакую и в руки взять страшно, чтоб не переломить, не нарушить тем самым медлительный чужой обычай. А их у азар, как выяснилось, множество.
Гостя встречали ильчей-ахары. Не кланялись, нет. Эти и перед каганом спины гнуть не приучены. А с чего гнуть, когда нынешний каган на кошму сел по-за их клинков? И коль позабудет вдруг, то напомнят, не постесняются.
Горазды бунтовать.
И смотрят прямо. С вызовом.
Что видят?
Он не знает. Среди азар неудбно, будто без шкуры вдруг остался. И матушка пускать не хотела, если б можно было, сама пошла б. Только разве станут азары с женщиной говорить?
- Пусть продлятся годы моего гостя, - сосет Кеншо-авар дым и пускает из ноздрей струйками да колечками. Дым тот поднимается, расползается.
Духмяный.
И трубка лежит в маленькой белой ладони, что в колыбели.
- ...пусть наполнят их ваши боги звоном золота и радостью. Жизнь долгую подарят друзьям, а смерть лютую - врагам... кажется, так у вас принято?
- Не совсем.
Он сел на ковер.
А ведь есть в доме нормальный стол, и стулья. Дом азары, матушка узнавала, у боярина Вызерского сняли со всею меблею. И пусть постарелый - разорились Вызерские, коль пошли на этакое - но добротный терем стоял в самом центре города стольного.
...ограду подновили.
Стены... а стулья куда подевали?
Никуда.
Небось, бояр, которые царевым словом приходят, на них и усаживают, потому что представить неможно, что нынешние бояре подушки задницей давить станут.
Их потом всем миром не поднять.
- У нас не принято врагам смерти желать, - он сидел прямо.
Получалось.
Наука чужая сказывалась легко. И даже трубку принял. Втянул горьковатый дым и выдохнул. Мелькнула мысль, что в дыму том и травы дурманные оказаться могут, мелькнула и исчезла.
Что ему дурман? Не спасет... когда б мог разум затуманить, он бы первым себе трубку набил. Но нет... голову не кружит, и Кеншо-авар не кажется более симпатичен, нежели был.
- Вслух, - добавил он, возвращая трубку.
Но взял ее не Кеншо-авар, а девка-невольница. Скользнула к рукам, упала на колени. Качнулись налитые груди, пахнуло розовым маслом и еще чем-то... руки мягкие.
Теплые.
Глаза горят, будто обещают что-то. Вестимо, что... захочет гость дорогой и исполнятся все его желания.
- Красивая девушка, - он отдал трубку и легко отвернулся от наложницы, уставился на азарина. Сидит. Глядит. И глаза не моргают.
Белесые.
А сам нехорош. Рыхловат и толстоват. Но говорят, что воин знатный. Может, и так. А может, был воином, но прежде, до того, как умудрился сестрицу с выгодою просватать. И ныне другие воюют, а Кеншо-авар, на ковре рассиживая, вспоминает о славе былой.
- Тебе по нраву пришлась? Хочешь, подарю?
- Спасибо. Не стоит.
Что ему с девкой делать.
- Или другую? У меня всякие есть. Их учили тайным наукам, здесь не известным, - а по-росски Кеншо-авар говорит чисто, будто сам здесь вырос. И только тягучесть речи да картавость выдают чужака. Кто учил? Нянька-полонянка? Или мать, которая местною была, да не сложилась судьба на этое земле?
Не узнать.
И не интересно.
- Не стоит.
- Молодой человек так легко отказывается? - Кеншо-авар приподнял бровь.
...а выщипали, те, которые Божиней дадены от рождения, и нарисовали новые, ровными дужками. Лицо азарина припудрили, но жара ныне, и потеет он, и на пудре проступают жирные пятна.
- У молодого человека есть невеста...
- Верность женщине похвальна, но неразумна... - пухлая ладошка черпает из миски горсть орешков и по одному скармливает их мальчонке. Тот, безмолвный и круглоглазый, послушно открывает рот. И орехи глотает не жуя. - У всякого мужчины есть потребности. Но женщины зачастую слишком глупы, чтобы их понять. Вы своих вольно держите.
- Как умеем.
Он смотрит, пытаясь понять, чего именно хочет азарин.
Зачем позвал?
Для разговора? Но отчего тогда ходит кругами, будто лисица вокруг птичника. И он сам чует себя этаким петухом, на шее которого вот-вот сомкнуться острые лисьи зубы.
Интересно, азары смогли бы убить его? У них ведь яды всякие имеются, и глядишь, отыскался б среди них особый, способный прервать затянувшуюся не-жизнь.
- Это мальчик-вишшру... слыхали?
Ладонь Кеншо-авара погладила бритую голову. И мальчик закрыл глаза, лег у ног хозяйских, свернулся.
- Нет.
- Их растят высоко в горах. С колыбели учат терпеть удар и боль, холод и жару. Он способен распознать все яды, каковые только известны в книге «О великом искусстве отравления»...
Он кивнул.
Про книгу эту матушка сказывала, но с печалью, сетуя, что давно уже утрачена она. Выходит, что нет. Попросить в дар? Коль уж так желает Кеншо-авар гостя облаготедетельствовать?
- ...и магию видит. И главное, единожды получив хозяина, предан ему, словно пес. Я бы отдал мальчика моему дорогому гостю, - Кеншо-авар запнулся. - Но увы, сей вишшру был дан мне каганом, да продлит Кобылица годы славного правления его...
...мальчишка глядел прямо.
Видел?
Видел. Но что? Живое? Мертвое? Сеть заклятья, матушкой сотворенного, привязавшего его к миру этому? И видел ли способ, это заклятье снять?
...но не о том говорят.
Вот сидит раб.
Худенький.
Махонький... сколько лет ему? Десять? Двенадцать? А может, больше? Как знать, что творит магия, которая превращает мальчишек в этаких вот... главное, что каганом он поставлен к советнику. Знак расположения высочайшего? Или палач, который яды знает? Сегодня еду дорогого азарина пробует, бережет, а завтра и сам поднесет чарочку с отравой.
Или петлю шелковую на горле затянет.
Или...
Вишшру улыбнулся.
Они, оба уже не в полной мере живые, прекрасно поняли друг друга. С прочими бы так. Вот азарин своего раба боится. Теперь он видел это явственно. А страх - плохой советчик. Страх путает мысли, лишает воли... к глупостям подталкивает.
Ему это на руку.
- Я рад, что ваш каган столь высоко ценит вас. Он, наверное, знает, сколь много вы делаете во исполнение воли его...
Кеншо-авар поклонился.
И мальчишка у ног его прикрыл глаза.
Принесли кофий в высоком узком кофейнике. Чашки фарфоровые, с ноготок. И рабов услужливых Кеншо-авар отослал. Сам будет гостю угождать.
Вот льется в чашку тягучая черная струя.
Вот падают две крупинки ароматной травы. И Кеншо-авар сказывает, что трава эта известна многим азарским целителям. Силы она в теле прибавляет, годы длит... польза, стало быть, с которой поделиться он желает.
Первым чашку берет.
Губы макает.
А после вновь разговор заводит, и вновь не о деле. О полях и весне, о том, что степь весною дивно хороша, что распускаются в ней алые маки да розовые первоцветы, да белые, да синие... что весною свадьбы играть принято, но до того, как сыграть, надобно невесту добыть. По старому-то обычаю молодец сам должен украсть милую сердцу из стойбища отцовского, и иные так делают, полагая, что так проще, нежель с отцом и прочею родней договариваться... но ловят, да, ловят... иных и на колья... или вот конями рвут, коль жених неугоден... у Кеншо-авара семь дочерей, и много лихих парней голов лишились. Нет, не из-за красоты девичьей, красота - что весна в степи, скоротечно, но желали породниться с самим каганом... слава Кобылице, просватал всех... вот вернется на родину и свадьбу последнюю сыграет.
Позволит жениху невесту украсть.
...достойный юноша, единственный сын богатого отца. У того табуны сытны, многочисленны. И рабов - сотни и сотни. Дом стоит каменный... не такой, как в Росси, в степи таковые дома не ставят, но хороший. Войдет в него любимая дочь хозяйкою, счастлива будет...
...если, конечно, батюшка вернется.
- Что ж мешает? - он не утерпел.
Душно.
И чашка махонькая тяжела. Кофий безвкусен.
- Воля моего кагана стоит и над счастьем дочери. Не могу я вернуться, не исполнив предназначения своего.
- Вам голова Кирея нужна? - он отставил чашку.
Хватит этих лисьих троп.
- Голова... - Кеншо-авар тоже чашку отставил, а мальчишка у ног его глаз приоткрыл. Подмигнул. Мол, мы-то с тобой понимаем, волю кагана исполнить надо.
...а затем и исполнителя убрать.
К чему оставлять за спиной того, кто рукою своею кровь божественную пролил?
- Кирей - славный юноша, однако... - Кеншо-авар или не задумывался о том, что будет после того, как избавится он от наследника, или же имел свои резоны старательным быть.
Может, сестрица слово замолвит, коль глянулась кагану.
А может... каганы не вечны, как и цари.
- ...он давно покинул отцовский дом, и пусть сие наполняло сердце Солнцеподобного горечью, пусть исходило оно слезами...
...крокодильми. Помнится, сказывала Милослава, когда жива была, что есть такой зверь, который себе подобных жрет и рыдает...
- ...но разве мог он нарушить условия мира? Или предать союзника, коему клялся на крови...
...мог.
...и нарушил бы, будь царство чуть слабей, а степь - сильней. Да только понимал, что после той резни все полягут. Да и сказывала матушка, что и в степях не все благостно. На востоке они с дикими шкириями граничат, коии, пусть и варвары, а в военном деле толк знают. На западе - с островитянами-херусами воюют. Нет, тогда война была смерти подобна.
А теперь?
- Вот и оставил он единственного сына... и что вышло? - Кеншо-авар вздохнул с горечью, этак и вправду поверить можно, что он, круглолицый, исключительно за родственников переживает. - Доносят люди, что горделив сделался Кирей. И нет в нем сыновней почтительности, но сердце местью преисполнено. Кровь отравлена ядом злословия. Что пуще отца и матери почитает он вашу царицу. Женщину, несомненно, достойную, но...
Он покачал головой, дивясь азарскому умению всем кланятся, но горло рвать.
- ...мой каган обеспокоен. Мальчик так молод, но власти жаждет. Того и гляди поднимет он бунт против отца...
...и найдутся такие, которые бунт поддержат, посчитают, что молодым волком легче управлять будет, чем зверем старым.
- ...пройдется по степи огнем, кровавую жатву снимет...
...и первыми колосьями падут в ней братья родные, которых истинными наследниками называют.
- Моя сестра не спит ночей, ждет убийц, пасынком подосланных. Она боится отпустить от себя детей, ведь не раз и не два случалось им быть на волосок от смерти...
- Сочувствую, - сказал он без тени сочувствия. Но беседа располагала. А кофий... может, в траве дело? Вяжет рот, того и гляди зубы склеит.
- Степь не готова к очередной войне, войне братоубийственной, которая разорвет молодое царство на части... а проклятые шкирии не упустят случая вонзить свои зубы в плоть нашу...
...ну да, только они этаким манером и балуются.
- И потому мой каган принял решение... тяжело оно далось...
- Я понял, - он устал слушать. - Вам нужна голова Кирея. Мне нужна его невеста. Поэтому давайте договариваться прямо. Я дам вам то, чего вы желаете не позже месяца-завертеня. А вы оставите свои попытки добраться до Зославы.
Мальчишка открыл оба глаза и улыбнулся беззубым ртом.
Он услышал.
И согласился. А Кеншо-авар... тот тоже поймет, что воле кагана не стоит перечить.

Глава 17. Где про родственников сказывается

Глава 17. Где про родственников сказывается 
Глава 17. Где про родственников сказывается
- Ой, болить... - бабка моя испустила тяжкий вздох, с которого ажно окны задребежжали меленько так, мерзенько... - Ой, болить, Зославушка...
Она шумно высморкалась в расшитый платок, а другой к глазу приложила.
- Чего болить?
Я бровку приподняла, оно, конечне, не так выходило, как у Люцианы Береславовны, но я давече цельный вечер перед зеркалом сидела, рожи корчила, сиречь, училась лицо держать, чтоб оное лицо выражало только тое, чего мне хочется, а не чтоб все на нем написано было.
Не знаю, как оно выходило, но я честно старалася.
И ныне пучилась, пытаясь видом своим донесть до бабки мыслю про тое, что не верю я больше в ейные хвори. То есть верю, конечно, сердце у ней слабое, и печенка пошаливает, и кости, бывает, ломит, когда погода меняется.
Но все оные хвори ныне приглежены и обихожены.
И лежит она на кровати, да не той, которая студиозусам положена. Нет, раздобыла где-то Марьяна Ивановна кровать железную, с высокими билами. На ней - перин ажно пять. На перинах - простыночка льняная с шитьем. Подушки пуховые, высокие, и уж средь них бабка возлежит, что заяц меж сугробов снежных.
Лицо темное.
Рубаха тоже белая, тонкого полотна. На волосах седых - хусточка. И до того махонькою серед перин и подушек глядится бабка моя, такою бледненькой, что сердце прям сжимается.
- Душа у меня болить, - бабка веки то смежила.
Лежить.
Не дышить, почитай.
Ну, оно со стороны глядится, будто бы и не дышит она. Я-то чую, как в грудях шумит. И сердце бьется. Стало быть, живая.
- С чего ж она болить-то?
Я сидела на стульчику, у кровати приставленном, да думала, что пора бы ужо заканчивать этое лечение, которое крепко затянулося. И Марьяна Ивановна сказывала, что телесно бабка здорова.
Ну, на ее годы здорова.
А вот душою... так души в Акадэмии не исцеляют.
Бабка глаз приоткрыла, левый, хитрющий, и простонала.
- За тебя, Зославушка, болит...
- А чего со мною? Вона, здоровая я...
...сама сказывала, что, дай Божиня здоровия, а остальное само приложится. Так вот и дала, и приложилось. Так приложилось, что уж не чаю, как оно отложится.
Бабка два глаза открыла, глянула, слухаю ли, и вновь застогнала, куда там призракам... призраки - сиречь фантомы, суть остаточные явления... чего? Запамятовала...
- Так же ж бросил тебя твой Арей...
От донесли.
Кто?
Мыслится, Марьяна Ивановна, кто ж еще. А если не она, то целительницы местные, которые ныне ждали и дождаться не могли, когда ж и Кирей от невесты этакое, порченое, откажется. А он не торопился.
- ...горестно тебе?
- Горестно, - сказала я, чтоб не огорчать бабушку.
- Душа болить?
- Болить.
- Вот! - бабка моя пальчик к потолку воздела. - А я тебе говорила, что так и будет! Ненадежная он личность!
А словесей-то набралась в беседах премудрых с Марьяной Ивановной.
- А твой Кирей... - смолкла и губу пожевала. - Он тоже тебя не достоин.
О как.
И чем же ж Кирей успел провиниться? Давече он бабке моей корзину прислал с пряниками да клюквой в сахаре, с орехами калеными, с медовыми лепешками и прочею снедью, чтоб не жалилась она на жизнь нынешнюю зело горькую.
- Сама подумай. Он же ж азарин!
- И прежде, мнится, тебе сие не мешало.
Бабка насупилась.
Но со своего не отступилась.
- Вот поженитеся... если еще поженитеся... а он тебя в степи увезет и там... - она глаза выпучила и губки поджала, вид при том сделался неодобрительным.
- Чего там?
- Степи там.
- Я уж уразумела...
- Зослава, не перечь старшим! - бабка позабыла про то, что помирала, и в перинах села. Ну попыталася. Перин-то много, в них и утонуть можно. - Увезет и скажет, что по азарскому обычаю ты ему не жена, а...
- А кто?
- А никто! Не пришей кобыле хвост. Бросит и не оглянется.
- Значится, за Кирея не идти?
- Не иди, Зославушка, не иди... на кой он нам сдался? Бес рогатый, рожа глумливая, ни почета, ни уважения. Разве ж такой муж тебе надобен?
Я покачала головой.
Вот... духа дурного выбили, а мысли - нет, крепко засело в бабкиной голове, что она мало царскою тещею не стала. И вот с одное стороны разумеет она, что сии мысли духом рожденные, а с другой... сватался же ж царевич.
Распрекрасный.
Не то белявый, не то смуглявый, не то вовсе рыжий. Божиня ведае...
- Вот и я мыслю, что не такой... да и дети рогастые... люди смеяться станут...
От людской смех - это последнее, чего я боюся.
- Ты уж скажи ему, чтоб не приходил, добре, Зославушка?
- Скажу.
- И не надобны мне его пряники...
А сама-то, как я пришла, аккурат пряник и грызла, вона, вся кровать в крошках, после жалиться станет, дескать, спать ей мулько, неудобственно.
- У тебя другой жених будет... только ты, Зославушка, не дури.
- А разве ж я дурю? - терпение мое истончалося. Я же ж не за просто так явилась, я же ж для разговору сурьезного, к которому цельный месяц с духом собиралася. Только разве ж бабка даст хоть слово сказать.
- Так от чего я подумала, Зославушка, - зачастила бабка, меня перебиваючи, - еще ж не поздно все исправить...
Она заерзала, пытаясь выбраться из перин и подушек, только сие не выходило.
- Чего исправить?
- Уходи ты из этое Акадэмии. Возвертайся в дом. Рубаху там шей, сарафан. Приданое приготовить надо, а то ну как сваты нагрянут, а у тебя сундуки пустые?
- Не пустые.
Рубаху свадебную я еще когда расшила, небось, не один месяц потратила, кажный стежок клала ровнехонько. Помнится, рукав левый четыре раза перешивать пришлося, все-то он мне неладен был. Затое вышла рубаха - загляденье.
Из шелку кумачового.
И нить золотая на ем сверкает, переливается, вьется по подолу вьюнком златолистным, а венчики - перламутровые.
Думала сперва рыб шить иль птиц, как нашие делают, но после иного восхотелось.
- Ой, - бабка рукой махнула. - Тоже глупство придумала. Та твоя рубаха для простой девки годная.
- А я сложная, стало быть?
Я встала и рученьками бока подперла.
Бабка разом заохала да заахала, вспомнила, что она, стало быть, не просто лежит, а прямо-таки при смерти, того и гляди отойдет. Упала в перины, выгнулася, подбородок задрала и рученьки на грудях сложила. Мол, можете прям и отпевать.
Но актерство актерством, норов-то у бабки дурной, с ним она совладать не способная, коль вобьется чего в голову, то уж не выбьется само. И теперь помирае-помирае, а ерзае, так ее распирает мне сказать. И не удержалася.
- Дурная ты девка, Зослава! - а голосок-то не помирающий. - Счастия своего не увидишь, даже если в него носом тыкнуть!
От не хватало, чтоб меня в некое счастие носом тыкали!
- К тебе царевич сватался! Самый настоящий!
- Настоящий? - уж и я не удержала, может, правду говорят, что недалече яблоко от яблоньки, внученька от бабоньки... и у меня, стало быть, норов тоже поганого свойства, и упрямая я, и несговорчивая. - Это где ж он настоящий? Взблажилось тебе, Ефросинья Аникеевна!
И рожу корчу, которая презрение, стало быть, выражаеть и еще мое всяческое над собеседником превосходствие. Сиречь, губки поджати, бровки вверх и глядеть в дальний угол.
А в том углу паутина растянутая.
И паук копошится.
От же ж... магики-магики, а прибраться не способные.
- Это тебе блажиться! - бабка моя тож помирать передумала. Вскочила здоровее здоровой. И ноженьки ее-то уже держат, и в боках не колеть, и рученьки крепкие, вцепились в косу и дернули, так дернули, что мало с головой не оторвали. - Ишь, волю взяла! Старших не слухаеть! Пройдет время благодарить меня станешь! В ноженьки кланяться будешь...
- Это ж когда?
Косу я выдрала, а то и вправду без головы остануся этакими стараниями.
- А когда в царицы выйдешь!
- Ефросинья Аникеевна!
- Молчи, Зослава, слушай старших! Я свой век в Барсуках прожила, а ты свой - в столице будешь...
- И ты при мне?!
- Ежель не погонишь, - бабка разом глазки долу опустила, и рученьки к грудям прижала. Кулачки сухонькие, глаз подергивается, а из другого слеза лезет. Этак, войди кто, решит грешным делом, что мучаю я старушку, девка неблагодарная.
- Все еще в тещи царские охота? - прошипела я, с трудом сдерживаяся, чтоб не заорать.
Приличественные боярыни, ежель Люциане Береславовне верить, не орут орьмя. Яду плеснут подруженьке заклятой, но с улыбочкою, с приличиями.
Яду у меня не было.
Да и бабонька, пусть и озлила меня изрядно, но родная. И понимаю я, что сие у нее не от паскудства душевного, а исключительно ввиду болезни.
Внушения результат.
- А хоть бы и так? - и глядит ясными оченьками своими, моргает часто, это для слез. Прежде-то я на слезы бабкины глядеть не могла, а ныне ничего, пообвыклася.
- Значит, - говорю, - в тещи царские... чтоб боярыни знатные пред тобою спину гнули? И бояре следом. Чтоб слуги да холопы кружили, матушкою величали, под рученьки водили?
Глядить на меня бабка.
Упертая она у меня. Губы вон поджала. И ведает, что правду говорю, но не признается.
- А скажи, дорогая Ефросинья Аникеевна, - меж тем продолжила я. - Чтоб твой муж покойный ныне сказал, тебя завидевши?
Она рот приоткрыла.
И закрыла.
Запыхала по-ежиному, ощетинилася обидами.
- Он бы, небось, не радый был, что оставил жену, а получил тещу царскую. Тещам царским в лесах не место...
Думала, что усовестить выйдет, деда-то бабка моя взаправду любила, да не получилося. Видать, крепко дух злопакостный душу ее поел.
- Может, оно и так, - молвила бабка, губы пожевавши, - да только и он хотел бы лучшее доли для тебя. А куда уж лучше? Жить станешь в палатах царских. До века ни бед, ни горестей не знать... на перинах почивать, из серебра ести...
Что они к этому серебру прилипли?
Мне и обыкновенная посуда по нраву, небось, не она важна, а что в ней.
- ...перепелок да соловьев, лебедей, осетров... - бабка перечисляла, пальчики загибаючи. - Цитроны вот... давече Марьяна цитрона приносила. Укусный...
Бабка глаза закатила.
Цитроны, значит...
- Не люблю, - говорю, - царевича. Не мил он мне!
- А как не мил, когда ты его не видела? - бабка за рукав вновь ухватила и заговорила скоренько. - Арей твой? Так его вот-вот оженят. Любит он там тебя аль нет, ныне уже не важно. Поперек царского слова пойти - это без головы остаться. Нужен он будет тебе безголовый? Нет, пущай уж себе... пожелай, чтоб счастливый был... а Кирей в степи воротиться. И с кем останешься? Небось, туточки про тебя все знают, что сговорена была с одним, а другому улыбалася...
А глазоньки бабкины блестят.
Забирать ее надобно.
И в Барсуки, к тетке Алевтине. Та-то приглядит... а там, в Барсуках, глядишь, и отойдет блажь. В Барсуках вон и воздух свежий, и бояр немашечки. Там бабка и без царского звания человек уважаемый.
- ...и кому ты после этого потребная будешь? Скажут, мол, сама виноватая. А то и дегтем ворота помажут.
- Чьи? Акадэмии?
...горько, а ведь правду бабка сказывает. Кирею я невестою, сие распоследняя ворона ведает, а меж тем и Арея привечала...
Была годочков этак пять тому в Конюхах девка одна, Горомысловна, раскрасавица, каковых поискать. И горделивая с того прямо-таки до дури. К ней и посватался сперва сынок мельника, старшенький. Горомысловна от него колечко приняла, рассудивши, что лучшего жениха не сыщет. Будет на мельнице хозяйкою, заживет красиво и богато.
А кто ж знал, что на ярмароке она купцу одному глянется?
До того, что и он Горомыслу сватов зашлет. Тому бы честь четью ответить, что сговорена девка, что уже и сундук свадебный полон, а рубаха ее дошита не только узором девичьим, но и дареным жемчугом. Горомысловна им на все Конюхи хвастала, дескать, всем бисер женихи подносят, а ей, что княгине, жемчуга... но смолчал батька.
И Горомысловна не стала перечить.
Живо смекнула, что купчиха - это поболе мельничихи будет. Возомнила, как заживет она да в городе, в доме каменном, где и рук своих белых марать не придется, потому как всю работу черную холопы делают. Спорола она жемчуг дареный, возвернула, дескать, так и этак, да минула любовь девичья. Не взыщи. Мнится мне, будь дело в любови одной, мельников сын простил бы. А так... смекнул он, что дело не в любови, Горомысловна же ж по селу в дареном платке прошлася, да в чоботах новых, да рассказывать стала, как заживет в городе...
Нашлося кому донесть о тех разговорах.
Вот и вышло, что как поехал жених за невестою, то и встретили его ворота, дегтем мазаные, да чучело соломенное, в перьях валянное, в рубахе невестиной шитой... что уж там было, не ведаю. Мыслю, когда б был купец тот порядочным человеком, разобрался б, что есть навет, а что - правда. Но этот, сказывали, просто поезд свадебный повернул.
Тут-то Горомысловна к первому жениху кинулася в слезах, мол, обманули ее, приневолил батюшка, велел дар возвернуть и принять нелюбого... да поздно.
Не поверил мельников сын.
И осталася она ни с чем.
Не, после-то замуж выдали, куда-то далече, за вдового и детного, которому не до переборов. И нашие все-то сходилися, что еще повезло, что хоть кто-то да взял. А выходит, я нынешним часом, мало лучше тое Горомысловны?
А ну как и вправду велит царица Арею свадьбу сыграть.
Откажется?
Он способный и на такое... и разом головы лишится. Согласится? Клятва не позволит, сил лишит. Уйдет, как прежде думал? И меня с собою покличе? А я? Пойду ли? Куда? Да и не беда, куда б ни пошел, я б следом, да только... как оставить бабку? А Станьку? Вдруг да гнев царский на их головы безвинные падет?
И без гнева, как жить они станут?
Бабка-то с сердцем, а Станька - сиротинка горькая. Не управятся с хозяйствием... и ладно бы так, но еще ж слово есть данное, монетка заговоренная... и не вольна, выходит, я над своею судьбинушкой?
Впору всплакнуть, да мнится, слезы - пустое.
Не помогут.
- А станешь царицею, никто не посмеет слова дурного молвить, - бабка решила, что коль молчу я, стало быть, слухаю.
Одумываюся.
Оценяю перспективу, как сие Люциана Береславовна сказыват.
- От представь, оне тебя говорят чегось, а ты их на плаху...
И зажмурилася.
Плаху представляе?
И кого б она на этую плаху спровадила? Того ль, кто глянул криво? Иль посмеялся над ее боярством нонешним? Не удивлюся, коль окажется, что у ней цельный свиток с именами да обидами учиненными имеется.
Ох, горе мое горькое...
- Я от подумала, - рукав я аккуратненько у бабки забрала, - что тебе в Барсуки возвернуться надобно.
- Чегось?
Она насупилася.
- В Барсуки, - говорю. - Возвернуться.
- Зачем?
- За хозяйством приглядывать кому надобно...
- Приглядять, - отмахнулась бабка.
- А Пеструха?
- Чего ей станется? А если и станется, то невелика беда, - бабка уже и позабыла, как по Пеструхе нашей горевала. Что переменилось? Милей по душе те коровы, что Лойко пригнал? Аль вовсе не дело царское теще со скотиной возюкаться?
- И тетка Алевтина...
Бабка насупилась больше прежнего.
- Проклятая, - процедила сквозь зубы. - И сила ейная проклятая, и сама... она, стало быть, тебя к вольнодумствию подстрекала? Так и знала, от черное знахарки не жди добра...
- Хватит! - от тут мое терпение и лопнуло, что пузырь мыльный. - Марьяна Ивановна сказывала, что тебе для здоровья воздух чистый надобно. От в Барсуках такого - хоть задышися. И бояр нету, и царевичей...
Глаза бабкины слезьми налилися.
- Не любишь ты меня, Зославушка, гонишь... на старость одинокую обрекаешь... а разве ж многого прошу я? Уголку любому в доме твоем радая буду, горбушечки черствой, кваску... а то и водицею перебьюся...
Плакать бабка умела, завсегда с душою к этому делу подходила. И ныне, хоть ведала я, что слезы ейные - скоморошество чистое, а все одно совестно сделалось.
Только...
Оставить ее? С блажью, с душою покореженною? Как бы не вышло б хужей...
- ...заминать не стану... а что говорю, так то единственно от любови к тебе, Зославушка... - бабка испустила тяжкий вздох. - Одна ты у меня, кровиночка, на белом свете осталася. А глазки не видят... ноги не ходят... от помру, схорони меня, Зославушка...
- Схороню, - буркнула я.
Бабка насупилася, небось, думала, что стану отговаривать от помирательства. Поднялась из перин и переспросила:
- А где схоронишь?
- В Барсуках.
- Не хочу в Барсуках.
- Отчего ж? Погост наш тихий, приличественный...
...правда, ни батьковой, ни материное могилы немашечки там, как и дедовой. Да что могилы, мы-то посадили с бабкою, что ясени, что березку белую, и ходим к ним, и на день Памятный приносим каравай свежий да молоко. Но душу не обманешь.
Пустые дерева.
- Не хочу, - капризно повторила бабка. - Тут хорони...
- Хорошо, - спорить еще про похороны, до которых, я надеялась, не один год еще жизни, сил не оставалось.
- И чтоб приличественно! - бабка скоренько села, куда подевалася былая немощь. - Рубаху вздень красную... и летник тот, парчовый...
- Вздену.
- Нет, парчовый не надобно. Лучше тоже красный. Или ярко будет? Что люди скажут?
- А тебе дело будет, чего люди скажут?
Да только слова мои - что горох о стену, от бабкиного разума отскоквают. Она с этакого резону - ну вот вправду, неужто есть мертвым дело, чего об них живые говорят? - отмахнулася.
- Тогда рубаху желтую... или белую? Шелковую, чтоб с шитьем... и летник тоже белый, с жемчугами... и бусы те, которые Кирей принес... хоть и нелюдь, а с разумением. И не кривися... лягу я боярыня боярыней... и чтоб лицо напудрили.
- Зачем?
Бабка глянула на меня с укоризною, мол, только такая коровища, как ты, Зослава, может непудренною хорониться.
- Так принято. И волосья. Может, парика заказать? Тут давече саксон приходил один. Ой и славные парики приносил! Один особливо хорош был. Волосья... загляденье... и прическа... от такая, - бабка руки развела. - С перьями... буду лежать раскрасавицей...
- ...куру обскубавшей, - не удержалась я.
Вот дурная разговора, а все одно ныне бабка хотя ж не скуголит, не плачет, так что пущай перебирает себе похоронные наряды, глядишь, и не найдет подходящего. А пока искать станет, то и выберется.
- Нет в тебе, Зослава, понимания истинной красоты...
- Это какой же?
- Вот саксонский обычай ныне в большой моде, - бабка ноженьки спустила. - Мне одна женщина сказывала. Боярского, за между прочим, звания... как же ж ее... от запамятовала... такая, знаешь, у нее личико махонькое, зато волосьев - цельная башня. Я думала, что ей свое девки чешут, ан нет, свое она обрезала. Затое париков накупила с дюжину. И кажный день прическа новая.
Глаза бабкины заблестели.
Небось, мысленно примеряла она на свою голову те самые парики.
Мерзь какая, чужой волос носить. Да и с кого взятый он? Может, хозяйка хворая была, оттого косу и обрезала. Или гулящая. Или вовсе с мертвое взяли? Только ж молчу, пускай лучше парики, нежели болезни неведомые.
- И вот я подумала, что может и мне на саксонскую манеру одеться? А что? Боярынь в столице множество превеликое, шубою, чай, никого не удивишь, а вот платье... и тебе, Зославушка.
- А мне зачем?
От не хватало мне бед окромя платья саксонского. Видывала я, еще при Милославе, пусть смилуется Божиня над душенькой ейное, во что ихние бабы рядятся. Стыд да срам! Плечи голые, сиськи, сиречь бюст, как говорить должно, тоже, почитай, голый. Ребра деревяшками сдавлены деля бледности изрядное. А еще уксусу глотают. Затое юбок наверчено, что листов на капусте...
- От станешь царицею, приедут саксоны, и как привечать станешь? - бабка со своего не соступила. - Они ж не просто так... цивилизация!
А это что-то да новенькое.
Цивилизация...
...и вспомнилась вдруг фигура в черной броне. Как там сказывал Ильюшка? Норманнская? А может... нет, мы ни с саксонами, ни с норманами уж сколько год не воюем. Фрол Аксютович, правда, сказывал на лекциях, что прежними часами случалось и с ними силушкой меряться, что последний, кто на саксонов ходил, примучил к царствию Росскому Малое княжество и земли Белые, а еще Бевельский замок и крепостицу Дрехтову, которая на море стоит.
- ...и царевич мне самолично сказывал, что посольство станет...
- Уже стоит, - ответила я, не особо вникая в бабкину речь.
...а ну и вправду... по нутру ли соседям нашим, коии добрыми прикидваются, сильное царствие? Прежде-то нас азары воевали, а тут уж десять годков как мир настал...
...мир - это хорошо.
Землепашцам.
Мастеровым.
...а саксонам? Или норманнам тем же? Ох, этакого я не ведаю... а кто ведает? Арей? Кирей? Царевичи? Ильюшка... надобно спросить. Может, конечно, и дурная сие мысля, да вот... не помню я промеж боярынь наших ни одной, которая б по саксонское моде ходила б.
Правда, и не скажу, что многих боярынь знаю.
А если...
- Ты меня не слухаешь! - бабка шлепнула меня по руке.
- Чегось?
- Зослава, тебе надо быть внимательней! - бабкин палец вперся мне в нос. - Будущей царице не след головой крутить и старших не слухать. Я тебе про саксонцев сказываю... будет такое посольство, которое от самого Императора...
- А нынешнее от кого?
- ...приедут самолично брат егоный родный, чтоб новому царю поклониться. И договор привезти. И надобно, чтобы этот договор подписали.
- Какой договор?
- О вечном мире и торговле, вестимо... и вот они приедут, а ты тут такая... царица... и выходишь в платье саксонском...
...да я со стыда помру, такое надеваючи...
- ...и с париком... раскрасавица. Оне сразу и узреють...
...ага, узреють, в таких платьях все всё сразу и узревають до самых печенок.
- ...что ты мыслишь верно...
- А без платья не узреють?
- Без платья, - строго произнесла бабка, - ты будешь просто обыкновенною дикаркою... кто с тобой разговаривать станет?
Вот же ж... а мне мнилось, что с человеком по розуму говорить надобно, а не по платью. Видать, ошибалася.
- Зосенька, - бабка моя глядела снизу вверх, и появилось в ейных глазах что-то этакое... - ты уж подумай, будь ласкава...
Подумаю.
От в последние денечки я только и делаю, что думаю.

Глава 18. Об обрядах тайных

Глава 18. Об обрядах тайных 
Глава 18. Об обрядах тайных
Поле дымило.
Нет, не горело, жара Ерема не испытывал, скорее уж было по-весеннему прохладно. И он, ступая на распаренную землю, над которой поднималось белое марево, испытывал почти забытое уже удовольствие. Он чуял силу пробудившихся трав.
...до леса недалече, того не видно, но глаза не нужны.
Ерема остановился.
Сделал глубокий вдох.
Замер.
Тишина.
Или нет?
Мыши копошаться в гнезде. И беззвучно скользит по-над полем ястреб, выглядывая добычу. Вздыхает сыч, устраиваясь на дневку в гнилом дупле... кузнечики стрекочут.
- Пришел? - Мор появился.
Просто появился.
Ерема больше не пытался пройти по его следу. Быть может, потом, после обряда.
- Как видишь.
- Принес?
Ерема молча скинул с плеча полотняную сумку.
- А братья...
- Спят.
- Не проснутся?
- Дед не только Лиса учил. Я не намногое способен, но кое-что выходит лучше, чем у него.
Это не было предметом для гордости. Пара знаков, горсть песка и волосы... волосы собрать было сложней всего. Они одинаковыми гляделись, но это, если не разбираться. А так - у Еськи плотный и жесткий, что проволока. Емельянов морковным цветом отливает. Егоров мягкий, девичий. Евстин вьется... по одному волоску и нитью красной перевязать, опутать стеблем сон-травы.
Слово произнести.
...но вернуться надо вовремя, чтобы братья не поняли, иначе слишком многое придется объяснять, а Ерема не готов пока к объяснениям.
Возможно, он совершает ошибку.
Возможно, эта ошибка будет дорого стоить.
Возможно...
...но это его ошибка. Личная.
- Тогда не стой, - ныне Мор был облачен в простую одежду. Штаны из небеленого грубого полотна. Такая же рубаха, пожалуй, шитая на скорую руку. И самые бедные люди одежку украшают, пусть и простенькой вышивкой, а эта, видать, что новая, необмятая, а все одно, как с чужого плеча.
Рукава у рубахи длинные, до кончиков пальцев.
Сама просторная.
Штаны широкие.
И не разобрать, что за фигура, мужская аль женская.
- Не на меня любуйся, а приступай, - Мор отступил и присел на траву. Сорвал травинку. Сунул в рот... - Или думаешь, я за тебя твой обряд проводить стану?
Ерема вытащил кусок полотна.
Грубое.
Жесткое. С лохматым краем, с вышивкой, которую Ерема сам делал. Умаялся, пока простенький узор проложил. Все пальцы исколол, все матюки перебрал, но ведь сделал.
Сумел.
И теперь, глядючи на свою работу Ерема испытывал законную гордость. Коль с царевой службой не сложится, в швецы пойдет.
Траву он притоптал, чтоб полотно легло ровней.
На один угол, узлом завязанный, Ерема положил кривобокий каравай. От мысли стать пекарем он отказался, когда первые два каравая вышли больше похожими на каменюки. Да и этот вряд ли был съедобен.
На другой угол стала плошка с солью. Хоть ее готовить не пришлось.
Ветка омелы с белыми ягодками.
Волчий хвост...
Последним из сумки появился черный, что смоль, петух, который, хоть и спутанный, а все одно дергался, крутил головой да разевал желтый клюв. Зазеваешься и палец отхватит.
Нож.
Миска.
Свечи восковые.
- Вижу, ты хорошо подготовился, - Мор поднял нож. - Что ж, значит, не передумаешь...
- Не передумаю.
Хватит сомнений. Сколько их было, бессонных ночей, размышлений, попыток понять, чем же обернется его, Еремы, желание получить свободу.
Клятва.
И робкая надежда, что все выйдет именно так, как Ереме хочется. Он станет свободен, а Лис избавиться от поводка. Наступит ли после этого счастье и благоденствие? Сомнительно. Скорее уж появятся иные проблемы, но когда появятся, тогда Ерема и будет их решать.
Он сел в центре полотна, на кривоватую звезду, наметанную алой нитью и закрыл глаза. Обряд, если верить книге, был простым.
Вспыхнули свечи.
Без огнива.
И значит, Мору оно ни к чему. Оно и понятно, магик - магик и есть... запахло дымом. И запах этот был чужд месту. Вдруг затихли мыши. И кузнечики с ними. И ястребиная тень растворилась в поднебесье. От земли потянуло холодом.
Еще не могильным, но...
...не поздно остановиться. Всего-то нужно, встать и уйти. Мор не будет задерживать.
Нет.
Егор закрыл глаза. Пусть так...
...магия крови опасна.
Непредсказуема.
И может статься...
...может. Все может. Но если оставить все, как оно есть сейчас, Лис долго не протянет. Ему плохо. В нем слишком много зверя, чтобы этого зверя можно было просто запереть, и если тогда, много лет назад, это казалось хорошим выходом, то теперь Ерема понимал, насколько заблуждался.
Голос Мора доносился словно бы издали, но вместе с тем заглушал все прочие звуки. Не только звуки. Один за другим исчезали запахи. Тонкие цветочные. И густой тяжелый - травы.
Прикосновение ветра.
Сухость во рту.
И зуд на шее... вчера, не иначе, комар укусил.
В какой-то миг показалось, что весь мир исчез, включая его, Ерему. Он забыл, как дышать. И сердце остановилось, Ерема понял, что еще немного и умрет.
Не позволили.
Он очнулся именно тогда, когда заклятье оборвалось. Дымка его, древней магии, забытой и ныне разбуженной, повисла над поляной.
Мор перехватил петуха за шею.
Тот беспомощно дернулся и издал протяжный клокочущий звук. Но нож его прервал. Петушиная алая кровь хлынула на полотно, просочилась на землю...
И дымка полыхнула.
Алым.
Черным.
Воздух исчез.
Магия проникла в кожу, и Ереме показалось, что кожу с него содрали. Он с трудом удержался, чтобы не закричать. Впрочем, вряд ли ему позволено было.
Древняя сила наполняла его тело.
До краев.
И за края.
Она грозила разорвать мышцы, перекрутить кости, расплавить его, превратить в пепел, а пепел смешать с землей... сила, подпитанная кровью, прибывала... и прибывала...
...и когда он вновь умер, что-то внутри треснуло.
Хрустнуло.
Рассыпалось.
И сознание все же ускользнуло.
...Ерема падал во тьму.
Он был тьмой.
Он был.
Наверное, был...
...когда-то прежде...
Мор склонился над человеком, лежавшим на траве, желая убедиться, что тот жив. Ерема дышал. Слабо, но дышал.
- Хилые ныне царевичи пошли, - хмыкнул человек, поднимаясь с колен. - Но ничего, очухаешься...
Он хлопнул Ерему по щеке.
И оттянув веки, заглянул в глаза.
- ...очухаешься и будешь помнить... что он будет помнить?
- ...ничего, - ответил он сам себе. - Ничего лишнего. Обряд. И то, что обряд удался... пожалуй, хватит с тебя, верно?
Ерема захрипел.
- Нет, дорогой... рано тебе еще... рано... - Мор надавил на шею, и царевич обмяк. Мор сунул пальцы в рот, заставил раскрыться и осторожно влил тягучую темную жидкость. - Вот так оно лучше будет... что ж, мы сдержали слово.
Он вытер с лица Еремы красные полосы. И повторил изменившимся голосом:
- Определенно, сдержали.
Ерема очнулся, когда солнце уже на треть поднялось над далекой линией леса. Он открыл глаза, пытаясь вспомнить, где находится и как оказался в этом месте.
Вспомнил.
Поднял руку. Пошевелил пальцами. Пальцы шевелились, а вот руку покалывала. Левая нога занемела, когда упал, подвернул нехорошо... Ерема сел.
Ощупал лицо.
Шею.
Закрыл глаза, силясь отрешиться от звуков и запахов. Не вышло. Одуряюще пахла медуница, манила диких пчел, которые уже вились над лугом. Тяжело гудели шмели. И жаворонок в поднебесье надрывался. А в Ереме ничего-то и не переменилось.
Он встал, преодолев предательскую слабость. Мотнул головой...
...но ведь что-то да должно было измениться?
Или не на него смотреть надо, он что, в нем всегда было человеческого больше, а звери, они чувствительнее... и если так, то Елисей первым поймет, что свободен.
Вопросы появятся.
Нет, остальным он не признается, во всяком случае, не сразу признается, а вот Ереме не избежать разговора. Солгать? Сказать, что просто заклятье само собой истончилось. Ведь бывает же такое, что без подпитки заклятия рушатся...
Нет, Лис не настолько глуп, да и знает разницу между заклятьем и обрядом.
Тогда...
...про Мора говорить не стоит.
А вот записи... в библиотеке нашел листочек... в книге прятался... в тех самых описаниях урядника или в еще какой ерунд. Прятался. Забыли его, а Ерема нашел. Именно. И решил попробовать. А не говорил... не говорил, потому что рассказывать было нечего. Вдруг бы не вышло?
Он вдохнул теплый воздух, напоенный запахами...
...когда-то напоенный. Теперь запахи разом поблекли, некоторые вовсе исчезли. И значит, получилось? Из Еремы ушла волчья суть?
Он прислушался.
Кузнечиков вот слышит. Да и как не слышать, когда вовсю разошлись, день приветствуя. А вот чтобы мыши там или ястреб...
Получилось!
Кто проводил обряд? Магик. Ерема нашел. Нанял. Представился... конечно, вымышленным именем, правильнее было бы сказать, другим вымышленным именем, но не суть важно. И этот самый магик не знал, что за обряд проводит. Его дело было заклятье прочесть и петуху горло перерезать.
Поверит?
Может, да, а может... скорее даже да, ведь волки не склонны к сомнениям.
Ерема сжег ставшую ненужной ткань. Хлеб, напитавшийся черною силой, прикопал прямо на поле, попросив у земли прощения. Если б он мог иначе...
...мог. Но не ценой разума брата своего.
К Полигону он шел, ковыляя. Затекшая нога и не думала расхаживаться. Да и само тело было словно чужим. Ерема остановился на краю поля, переводя дух.
Оглянулся.
Пусто.
Только жаворонок в поднебесье прямо заливается...

- Саксоны, говоришь? - Люциана Береславовна вышивку отложила. От за все нашие прошлые встречи я убедилася, что мастерица она редкостная.
А толку-то?
Нет, глядишь на этакую красоту, любуешься, вот уж руки золотые, пальцы жемчужные. А она будто и не видит того. Для ней сие - обыкновенственно. От если б магические ейные способности заценила я, тогда да, дело иное...
- Саксоны... - она провела пальчикам по шелку. - Вполне логично, что у них в этом деле собственный интерес имеется. Как и у норманнов. Им наше царство любить не за что, это ты верно подметила. И земли, некогда отвоеванные, они б не отказались вернуть...
Люциана Береславовна указала на полочку.
- Подайте, будьте любезны, альбом с картами...
Этот я уже ведала. Толстенная книжижища в кожаном переплете да с железными уголками. И норову скверного, оные уголки так и норовят в руку вцепиться, синяков понаставить. Да и сама книга, как удержать.
Я ее на стол и бухнула.
Ух, пока донесла - упарилася. Отчего у магиков, что ни книга, то огроменная да тяжеленная? Неужто в иных магия не удерживается? А может, дело в ином? Небось, магика с тонкою книжицею народ уважать не буде. А где уважения нету, там и смута близехонько. С этакою ж томиной попробуй-ка побунтуй. Сразу видать - мудрости в ней не на один пуд, а еще чары... или за просто так смутьяну по лбу приложить можно... всяко польза.
- Зослава, - с упреком произнесла Люциана Береславовна, - вы вновь отвлекаетесь. Откройте на двенадцатой странице...
Карта была предивная, навроде тех, которые Милослава делала. Туточки и реки, и горы, и города с деревеньками. А тронешь какую - вырастет, развернется так, что улочки и дома видны.
- Вот... - Люциана Береславовна книжицу к себе развернула. - Посмотрите...
Агась.
Смотрю.
На реки и горы упомянутые. На города с деревеньками.
- Вот здесь проходит граница... а вот степи. Россов терпели исключительно потому, что полагали нас естественным щитом от азар.
Степи были желты, что песок.
И край у карты занимали махонький, ладонью прикрыть можно. Ну, или двумя, двумя так уж точно. А царствие наше огроменное, ну так сказывали, хотя тут тоже огроменности всея - поллисточка. А вот норманнское королевствие и того меньше, не говоря уж про саксонов.
- Понимали, не станет нас, азары не остановятся, пойдут... сами норманны только и способны, что с соседями грызться... что ж, - мизинчик Люцианы Береславовны скользил по синей нитке реки, и та разливалась, ширилась, обрастали берега городишками и деревеньками. - Но у нас с азарами теперь мир и это не может не нравится. Конечно, будет сильный правитель, он не откажется земли расширить. Куда пойдет? Не в степи... в степях делать нечего... а вот запад... мелкие княжества здесь давно уже самостоятельны исключительно на бумаге...
Мелкие. И вправду. Кажное княжество - на зерно просяное, затое много их, как гороху в бабкином мешке. Правда, думаю, с того гороху толку поболей. Сказывали, что в тых княжествах народ приневоленный. Ни ремесленников нетути, ни купцов, ни мастеровых, только землепашцы одни, оброками замученные, и князья те живут с того, что дороги держат и за поезд мзду требуют.
Купцам сие навряд ли по нраву.
И коль решит царь воевать идти...
- Одни представляют интересы норманнов. Другие - саксонов, но главное, что ни у тех, ни у других нет реальной возможности отстоять свою независимость. И поглощение их - исключительно вопрос времени. Но понимаете сами, одно дело, когда княжество входит в состав Королевства норманнского, и совсем другое, если присоединяется к царству Росскому...
Сижу.
Киваю.
Мол, ужо подумала об таком. Так подумала, что ажно дырку в голове продумала. Нет, не годная моя голова для высокое политики. Хотя ж... вона, в тех же Конюхах давно уж два соседа лаются, землю поделить не могучи. И землицы той - с полпяди, и худая она, негодная, а вот никто уступить не желает. Один кричит, что егоная, да другой с тем не согласный.
Их и староста рядил-делил.
И магика пришлого звали границу вывести, и ни одним, ни другим довольные не осталися... та землица полынью да крапивой заросла, а ее все делят. Мало, бабка сказывала, до смертоубийства дело не дошло. Может, и дошло б, когда б староста, которому дело сие давно поперек горла стало, не отобрал сию землицу к общинным землям. И все Конюхи согласилися, что так оно лучшей. С тое поры соседи прежние распри и позабыли. Ныне разом старосту лают да друг другу на несправедливость жалятся.
- И вот если предположить... конечно, сложно заподозрить, что все - исключительно рук норманнских, но... - Люциана Береславовна глаза прикрыла, замерла, будто спать удумала. Но я знала, что не спит она, думу думает. И негоже было ей в том мешать. - Ему бы понадобились союзники... бояре? Слишком ненадежны. Сегодня они с одним, завтра - с другим... и царица их хорошо изучила... нет, не слышала я, чтобы кто-то об истинном наследнике заговорил, а они молчать не умеют... да... а вот иноземцы... на законность притязаний им глубоко плевать, но поддержать того, кто способен смуту учинить...
Она открыла глаза и со вздохом поднялась.
- Идемте, Зослава...
- Куда?
- Возможно, это все пустые домыслы, но если нет, то... не нам же с вами к норманнскому посланнику ехать?
Я роту открыла. И закрыла.
И вправду.
Куда мне да к самому норманнскому посланнику, он, чай, и не ждет ноне гостей, время-то позднее...
Люциана Береславовна подошла к зеркалу - а зеркало у ней было огроменное, задернутое белесою дымкою заклятья.
- Я бы сама рассказала, но боюсь, он не станет меня слушать, - заклятье спало, но ни земель волшебных, ни духов зачиненных за ним не оказалося. Обыкновенное зеркало. Большое только.
Люциана Береславовна одним боком повернулася.
Другим.
Тронула серьги тяжелые.
Пальцем по шее провела. Усмехнулась печально.
- Вы уж извините, но... это и вправду важно. При вас он не посмеет отказать мне в беседе.
Про кого она говорит, тут гадать нужды нету.
- А...
- Все еще злится. И я понимаю, что виновата. Моя самоуверенность стоила жизни тем девушкам. Если бы мы... если бы я... я ведь видела, что с вашей родственницей что-то неладно, но подумала, что сама справлюсь. А вышло... как вышло.
Я кивнула.
Чего сказать? Мне тоже тех девок жаль, и бабку жаль, и себя, и Люциану Береславовну, которая хотела как оно лучше, а вышло... но прошлое не перекроишь, а обиды греть - дело дурное.

Фрол Аксютович обретался в том же доме, коий для преподавателей поставлен был. Изнутри он предивною манерою был больше, нежель снаружи.
Стены белые.
Лесенки узкие, перильца белокаменные. На полу - ковры зеленые. На окошках - кадки с лавандою цветущей. Оно верно, и красиво, и от мошек спасает, а как посохнет, то и белье стираное перекладвать можно, тогда оно духмяным будет да свежим.
Сплошная польза.
Люциана Береславовна шла по коридору. Спина прямая. Голова поднята.
Боярыня.
И не скажешь, что ей боязно. Нет, точно я не ведаю, но мне б боязно было на ее-то месте. И слава Божине, что место у меня в этоей жизни свое собственное, а со своими страхами я худо-бедно управлюся.
Юбки шубуршат.
Шаг неспешный.
- Куда идешь, Люцианушка, - Марьяна Ивановна на лествице встретилася. Стоит с леечкой, значится, лаванду обихаживает. - В гости собралась?
- В гости, - вежливо ответствовала Люциана.
- А Фролушка занятый...
- Ничего, освободится.
- Не знаю, не знаю... - Марьяна Ивановна головой покачала. И личико ее сделалось таким... да будто бы сочувствовала она горю неведомому соседушки. - Не всякую гостью выставить можно... но ты, конечно, мне не поверишь...
Люциана Береславовна ничего не ответила.
- Все обиды свои копишь, а меж тем я добра вам желаю... исключительно добра...
И к горшкам с лавандою повернулась, рученьку расправила, зашептала что-то, то ли заклятье, то ли просто... у нас вон, Горничиха тоже с тыквами разговоры ведет, чтоб росли крепки и сладки.
Растут.
- Идем, Зослава...
Поднялися на другой поверх.
И вновь же коридорчик.
Окошки.
Правда, на них не с лавандою горшочки, а с белоцветом, коий в народе мужскою травою кличут, мол, и силы придает, и рассудок проясняет, и от винопития удерживает. Может, конечно, не для того он сажен, но все смешно.
У дверей, дубовых, солидных, с медною табличкой - ишь сверкает, начищеная, - Люциана Береславовна замерла. И на миг единый почудилося мне, что отступится она.
Оглянулась.
Меня увидела, будто забыла, что следом иду, вздрогнула и постучала. Вежливо так. А сама еще прямей сделалася. И бледней. Рученьки опустила. Кулаки разжала. Стоит, небось, улыбается куклою восковою...
И я стою.
А открывать нам не торопятся. Неудобственно... время-то позднее, за окошком темень темная, люди нормальные давно уже спать ушли...
...может, и Фрол Аксютович прилег? А что, он-то в годах, да и без годов мужики многие полежать любят. Вона, Ивашка наш, хоть третий десяток разменял, а только и норовит прикорнуть. И все-то жалиться, дескать, устает крепко. А с чего уставать, когда он только и делает, что мамины вареники лопает, да помпушки, да булки? А Фрол Аксютович работу работает.
И чарует.
И...
...додумать я не успела. Дверь приотворилась.
- Вечера доброго, - молвила Люциана Береславовна. А голос-то, голос таков, что озеро выморозить можно до самого донышка. Небось, когда б мне таким голосом вечера доброго пожелали, я б уверилась, что ни этот, ни другой какой на седмицы, добрыми точне не будут.
- Доброго, - отозвался Фрол Аксютович, волосья встрепанные приглаживая. - Ты несколько невовремя.
- Извини, но... дело есть.
- До утра не подождет?
- Сам решай. Это ваших поисков касается. Тут у Зославы беседа недавно состоялась... с ее родственницей. О саксонской моде, - говорит, и кажное словечко, что камень на порог падает. И вид-то горделивый, неприступный.
От же ж... вроде умная женщина, а глупство делает.
Коль вид неприступный, то как мужику-то подступиться? Может, он и сам радый был бы, да боится. Бабка моя сказывала, что мужики, оне дюже пугливые. Подлезешь к такой от и гордость свою поранишь. Она ж после болеть будет.
- Опять ты... - хотел он что-то еще сказать, за замолк. Посторонился, нас пропускаючи. - Проходите. Велимира, на сегодня, пожалуй, хватит...
...от уж кого я тут увидать не чаяла, так боярыню нашую.
Она ж с креселка встала, поправила запястья.
Меня увидав зарумянилась крепко.
И глаза долу опустила.
А сама-то... платье простое, волосы под плат убраны. И вид виноватый.
- Завтра в то же время? - спросила тихонечко, шепоточком.
- Конечно...
Ох, каким взглядом Люциана Береславовна боярыню проводила... с такого взгляду вороны на лету замерзають. А Велимира ничего, за двери вышла и за собой прикрыла.
- Надеюсь, - сварливо осведомился Фрол Аксютович, - лишнего говорить ты не станешь?
- Конечно, не стану... лишнего... - Люциана на кресло мне указала. - Присаживайтесь, Зослава. И повторите здесь, что мне говорили...
Я и повторила, мне не тяжко.
А после еще раз для Архипу Полуэктовича, в покоях которого, на счастие, никаких таких девиц не имелося, но имелся только сам Архип, полуголый и мрачный. Завидевши меня, он испустил вздох, аккурат, что моя бабка намедни, и произнес:
- И тут от вас спасения нету...
А мне вдруг подумалося, что во втором своем обличьи он какой-никакой девкою и не побрезговал бы. После подумалося, что в этоем деле я поперед Велимиры пойду. Она-то хоть и боярыня, но тощевата, приличному вивернию на один зуб буде и то в оном зубу бисер позастревает - не выковыряешь. То ли дело я, меня и на обеду достанет, и на ужин, коль обедать с экономией, позастанется.
Как-то вот сразу и неуютно сделалося под желтыми глазами.
- Я... - икнула, - не нарочно. Послали меня за вами... там... Фрол Аксютович и Люциана...
- Там? - Архип Полуэктович рубаху-таки на плечи могутные набросил. А значит, переворачиваться в виверния не станет. В рубахе-то оно неудобственно, одежа на человека шитая, а не на тварь чешуястую и клыкастую.
Порвется.
А на кажный оборот по рубахе тратить - этак и по миру пойти недолго.
- Там, - кивнула я.
- Вдвоем?
- Ага...
- Давно?
- С полминутки... - он же ж сам не открывал долгехонько.
- И не поубивали друг дружку? Надо же, какой небывалый прогресс... - он разом и подобрел, от я прям шкурою ощутила, что жрать меня не станут.
Но запомнят.
И ежель допущу промашечку в учебе, то точно... а я ж на завтрего не доучила главу, в коией сказывалось про то, какой из щитов супроть каких чаров созданный и применен быть должен.
Он же ж проверкою грозился.
- А вы, Зослава, благотворно на людей влияете...
...ага, до того благотворно, что... как вошла, так и замерла. Может, и не поубивали один одного, но не замирилися.
Вона, сидит Люциана, что палку проглотивши - бабка, помнится, сказывала, что в прежние далекие времена ведьмы матерые на метлах летали. И стало быть, днем, чтоб метлу никто не споганил черною работой, оные метлы глотали. И мне все думалося, как же ж так, это ж чтобы цельная метлища и в человека влезла. А на Люциану гляжу и понимаю - влезла б, отчего б не влезть.
И прутья б Фролу Аксютовичу досталися... с чего б иначей ему мрачному быть, будто бы окромя этих прутьев он ничегошеньки и не емши?
- Рассказывайте, - сухо обронил Фрол Аксютович.
И Люциана кивнула.
Дескать, рассказывай. Рассказала, куда мне деваться-то? Архип Полуэктович слухал молча, ногтем клык поскребывал. И главное, что взгляд был прям задуменный, аккурат у Ивашки, когда он и наетый вроде был, и при пирогах. От помню, лежит и любуется оными пирогами, размышляет, сколько еще их в брюхе уместится...
...я икнула.
И Фрол Аксютович подал стакан с водицею.
Нет, на людях жрать не станет. Да и... он же ж Наставник. Ему нашие душеньки вручены не для пожратия, но исключительно, чтоб постигали мы всякоразные науки, в оных укрепляяся. И вообще... он сам сказывал, студиозусы ныне пересчитны. Если их жрать, то в отчетностях ладу не будет.
- От оно как... наша Зослава и к саксонам влезть умудрилась. Талант! Или это у вас призвание душевное?
- Не, - я головушку опустила, хотя ж виноватою себя не чувствовала.- Это не я, это бабка...
- Бабка... уж не та ли милая старушка, которая давече тебя, Фрол, проклясть грозилась?
- Чегой? - не удержалася я. Это ж когда такое было?
- Зослава! - с упреком воскликнула Люциана Береславовна. Ах да, боярыни не чегойкоют, но вопросы задают продуманные, с уважением к собеседнику.
- Да я так... бабка моя... она ж не могла...
- Могла, могла, - развеял мои сомнения Архип Полуэктович и на крестлице присел. - Явилась и давай кричать, что всех нас проклянет, если мы ее кровиночке, внученьке единственной жизнь поганить станем...
- Архип, - Фрол вздохнул. - Не стоит переживать, Зослава. Мы прекрасно понимаем, что ваша родственница не совсем здорова...
Я кивнула.
Не здорова, значит? Ноженьки не ходют, рученьки не носют, а глазыньки ничего, окромя будущих хором царских, видеть не желают. Но как-то ж донесли и доходили ноженьки с рученьками до Фрола Аксютовича. А язык, выходит, вовсе здоровый, коль повернулся этакое говорить.
Ну все...
В Барсуки и точка.
Даже если придется запеленать бабку и самолично в сани отнесть... или не в сани. Возок у Кирея попрошу для этакого дела...
- Не знаю, не знаю, - Архип Полуэктович цапнул со стола яблочко наливное, о рубаху потер красным бочком и зубами вцепился. Яблоко только хрустнуло. - Орала она как здоровая...
- Я не про это здоровье... и вообще, не стоит это сейчас обсуждать...
- Не будем, - Архип Полуэктович кусок яблока пальцем подпихнул, чтоб из роту не вываливалось. - Видишь, я всецело с тобой согласный... а вот саксоны... про саксонов-то будем? Или о чем поинтересней поговорим? К примеру о том, что вам двоим хватит уже дурью маяться...
- Архип, мы не для того здесь собрались...
- Именно, - поддержал Фрол. - Зослава, большое спасибо за помощь, но...
...я не хотела.
Не думала даже в его глаза лезти. Просто позабыла, верно, что порой мой дар соизволения не спрашивает. Рухнула, что ухнула. И дыхание перехватило. И дурно стало...
...но сквозь дурноту слухала я, как бухает тяжелое сердце.
...Фрол, Фролушка... ласково звала... как матушка... матушка оставила, сгорела рано, бросила и его, и еще шестерых, за которыми глаз да глаз нужен. А батька недолго горевал, привел в дом вдовицу. У той своих четверо, ну да миром и горевать легче.
Не было горя.
Когда?
Поле пахать надобно. Лошаденка древняя. Плуг кривой. И землица худая, сыпкая. В такой и хорошее зерно не уродит, что уж говорить про то, которое у батьки до весны долежало? А без зерна не будет хлеба. Или будет, но вновь с дубовой корой мешаный, горький.
Супы крапивные.
Сныть, которую малые драли, тайком в лес бегали боярский, глядели грибов, кореньев, и вдовица, сухая безликая женщина, варила похлебку.
Куры бродили по двору, копались в спекшейся земле, искали еды, потому как кормить их было нечем. Иногда неслись, и яйца получал отец. Ему надо. Он кормилец.
Когда проснулся дар?
После той пахоты, когда отец, кидая зерно в развороченную землю, лишь вздыхал? Или в храме, где мачеха билась лбом о каменные плиты, умоляя Божиню о милости? Или позже, когда проклюнулись реденькие всходы, и Фролу отчаянно захотелось, чтоб их стало больше.
Много больше.
Тогда-то отчаяние это и выплеснулось зовом. И землица будто бы пробудилась, прямо на глазах полезли из нее зеленые хлыстовины всходов. Ох и забуяла в том году рожь на делянке Аксюты Лепельского, ажно из боярского дома приезжали глядеть.
...и вскрылось.
Не сама, стало быть, забуяла.
Батьке за Фрола хорошие деньги давали. Мог бы и хату поставить, и лошадок прикупить, и на приданое старшим девкам осталось бы. И мачеха ходила за мужем неотступно, ничего не говорила, только в глаза заглядывала по-собачьи жалостливо.
Страшно было?
Страшно.
Но не так, как позже...
...спасибо батьке, не продал. Сказал:
- Что деньги? Проедятся, проживутся, а Фролка выучится и тогда...
- Кто его учить станет? - мачеха все ж не выдержала. Тоже боялась. Что осерчает боярин, к отказам не привыкший. Что соседи озлятся. Что... что закончится чудо и на следующее лето землица вовсе ничего не даст. Голода боялась. И холода.
Огня.
Зависти.
Всего и сразу. Теперь-то Фрол ее разумел распрекрасно. А тогда он только и думал, что она решила на его горбу в ирий въехать. И несправедливым сие казалось.
- В Акадэмию поедет. В столицу. Станет магиком и тогда заживем...
- Когда? - ее голос походил на хрип. - Да мы все тут...
Ругались сипло.
А Фрол лежал на полатях, притворялся, будто бы спит. И тогда-то сам постановил, что, коль порешат продавать, сбежит. Небось, за беглого не заплатят.
И искать не станут.
Он же и вправду до Акадэмии доберется, станет магиком...
Шипели до утра, а после отец, не выдержав упреков - чем и как других детей кормить? - сбег во двор. И маялся, бродил до утра. А мачеха, повернувшись к Фролу, отерла заплаканные глаза.
- Думаешь, мне тебя не жалко? Жалко. Но ты уже взрослый. А они... - она указала на широкую лавку, где спали дети. - Мы долго не протянем... или тебя, или их...
Она тоже ушла, дверью хлопнув.
А Фрол лежал.
Глядел.
Младшие во сне улыбалися. Свои, чужие... одинаковые. Худые. Волосья светлые, реденькие, сами вовсе прозрачные. Ноги в цыпках, руки загоревшие до черноты. Голодные всегда. Тем летом с голоду нажралися яблони-дички, и добре бы спелой, так зеленой. Маялись после животами. Еле-еле отходили... а ныне что будет?
И девки подрастают.
Кто их возьмет, бесприданниц?
Разве что в дом чужой женою по названию, бесплатною прислугой по сути. Желал ли Фрол такой судьбы сестрам? Нет. Не желал. И чтоб младшие померли с голодухи, если землица и вправду родить перестанет... и Акадэмия... леший с нею, без Акадэмиев жил.
Наутро он сам пошел к боярское усадьбе...
...сложилось.
...и было житие, не плохое, не хорошее. Был договор. Боярин, слава Божине, разумным человеком оказался.
Честным.
Хотя и свою выгоду блюл, что понятно.
- Выучишься и вернешься, - так он сказал Фролу, поглядывая с насмешкою. - За каждый год там два на меня отработаешь. Деньги возвернешь втрое. И будешь свободен...
Что ж... о договоре том, на силе заключенном, Фрол помнил. И учился не за страх, но за совесть. Боязно было, что, выучившись, не сумеет он управиться, что слаб будет, никчемен, что денег не возвернет... со второго курсу подработки брал, благо, силушка дозволяла.
Поначалу простенькие - артефакты напитать.
Огородики местные заговорить.
Да и в Акадэмии было с кем силою поделиться. А она, что река, чем больше убывало, тем больше прибывало. И шли деньги, медяк к медяку.
После и серебро зазвенело.
А на четвертом курсе Фролу предложили постоянную работу. И платили полновесным золотом. Хватало, чтоб на возврат долга отложить и домой отправить. Фрол писал.
Об Акадэмии.
Учебе.
О том, что возвернется всенепременно, что появится, может, летом, а может еще когда, было бы время. Только времени не было, то, которое появлялось, работа забирала.
Иль учеба.
Сам не заметил, как увлекся...
...и Акадэмией. И ею.
Ею с первого взгляда. Красива была. Горда. Знатна. Не про Фролову душу. Идет. Стучат каблучки, звонки, звенят бубенчики, в косу плетеные... и коса эта вьется змеею. Сияют перстеньки на тонких пальчиках. А лицо-то... и глянуть страшно.
Но глядел.
Украдкой. Издали. Любовался. Запоминал.
Рисовал.
В Акадэмии-то сказали, что у него талант... глупость это, выходило ладно, но и только. На том и сошлись. Архип, дружок заклятый, привел.
- Хочешь подзаработать, - спросил с порога и впихнул в комнату ее, а Фрол растерялся и только сумел, что кивнуть. - Ей нарисовать кое-что надо. Люци, заходи. Не смотри, что он букой. Это так, пыжится, а вообще нормальный парень...
- Что вы... - в ее присутствии Фрол терялся. Разом вспоминалось, кто он таков.
Пусть и свободным рожден был, а...
...боярская дочь и...
- Мне и вправду нужна помощь... не получается... с чертежами я прекрасно управляюсь, но рисунок - это другое. На рисунок у меня фантазии не хватает.
И вошла.
И присела. И выложила свои наброски.
- Видите? Этот чертеж следует поместить на идеально ровную плоскость. Он сам по себе красив. Как мне кажется...
Фрол слушал и кивал.
Не видел ни чертежа, ни плоскости. Ничего не видел, кроме алой ленты в ее волосах. И самих этих волос. Ушка аккуратненького, розового, будто бы из жемчуга литого. Крохотной родинки на щеке ее... самой этой щеки, пудрою не припорошенною, но гладкой, мягкой с виду.
Сидел.
Смотрел. Дышать боялся, спугнуть...
- ...но я понимаю, что не все разделяют мою любовь к подобным... абстрактным узорам.
- Люци, не уговори парня вусмерть.
Архип лишь посмеивался.
Понял?
Давно понял. И сыскал повод привести ее. Думал, помогает, только хуже сделал... но тогда Фрол ему был благодарен, если не за надежду, то хотя бы за тень этое надежды.
И рисунок сделал.
Медальон о двух половинах. Внутри - чертеж ее, который она сама выводила на мягком золоте тончайшею иглой. На другой - чеканная пластина с птицами.
Две цапли застыли друг напротив друга, мгновенье птичьего танца, подсмотренного на болотах. И она сама удивилась, набросок увидав.
- Вы действительно талантливы.
А Фрол, робость унявши, пробормотал:
- Не в том, что начерталки касается...
У него и вправду не ладилось. Все ж права она была. Рисунок - это одно, а чертеж - совсем даже иное. И чертежи Фролу не давалися. Линии прямые. Углы... вся эта наука, которую он старательно впихивал в голову свою, в оной голове укладываться не желала.
- Если хотите, я помогу...
Хотел ли?
С того дня и повелось. Фрол и Архип, а с ними - Люциана Береславовна... тогда еще попросту Люциана... Люцианушка... Аннушка...
...его Аннушка.
...ведь и вправду понадеялся, дурень этакий. А что, денег он собрал довольно, чтоб откупиться... не поленился съездил до дому. А там боярин сменился, старый-то, быть может, и не отпустил бы, он свою выгоду чуял, но наследникам надобен был не маг с грядущею выгодою, а деньги... хотелось красивое привольной жизни.
Денег у Фрола было.
Чего не хватило - Архип дал. В долг, конечно... в долг. Аннушка тоже хотела дать, у нее-то с деньгами всегда вольно было, но он не взял. Тогда и поругались в первый раз... думалось - в последний. И самим смешно стало, мол, какая глупость... деньги.
...обратно мало что на крыльях не летел.
...сговорили же.
...полгодика всего осталось. И станет Фрол полноценным магиком. Работа будет. Его уже ведают, зовут... и платить будут. По-первости-то придется потерпеть.
Пока на дом соберут... оно-то понятно, что батюшка Люцианы этакому жениху не обрадуется. Да только не будет у него власти над полноценною магичкой. Свободна она станет в выборе.
И выберет.
Мнилось, что выберет... уже выбрала... ведь слушала. И улыбалась. Смеялась, когда он, ошалевши от счастья, хмельного, как мед молодой, рассказывал про жизнь их будущую.
Про дом.
Про...
...почему ни словом не обмолвилась, что не по нутру ей это? Дала надежду, а после...
...Фрол помнил свой страх, который возник, когда он постучал в дверь ее комнаты...
...или сначала встреча была с Марьяной Ильиничной? Сочувствие ее притворное... и ласка... намеки, что не верна ему Люциана. Мол, нельзя уезжать надолго, невестущку свою бросать, ибо заскучает девка. А там и сыщется кто, способный грусть-тоску развеять.
Не поверил.
Озлился.
Мало, что не сказал грубо... но сдержался и бросился к ней... колечко купил... теперь, когда свободен был, мог подарить. Пускай простенькое самое, серебряное да без каменьев, но зато заговоренное. Тут-то Фрол мастером был.
Научился.
Небось, не даром за его плетения немалые деньги люди платить готовы были.
Счастье было... было... что горихвостка на ветке. Вот она сидит, поет-заливается, а вот и исчезла, сгинула в листве зеленой...
...пустая комната.
...мертвая.
Он сразу это понял, хотя на первый взгляд все на месте осталось. Сундуки у стен. Столик ее... бумаги... над чем она работала? Встроенная защита?
Стены.
Пол.
От дурного глаза. От завистников и татей, от слова поганого, от проклятий... красиво получалось, будто бы узор дивный, не то азарский, не то и вовсе из страны Шемет, откудова были Люцианины кубки резные.
...берегла их.
...а тут осколки на полу лежат. Фрол собрал их, положил на стол. Огляделся. И тогда... да, тогда, пожалуй, осознал, что Аннушка ушла.
Да только не поверил.
Не могла она, чтобы сама... чтобы по воле своей... бросить все... и его, и работу свою... и кубки шеметские... искать кинулся.
Что он мог?
Еще не магик даже... спрашивать? Так Береслав Дорофеевич его и видеть не пожелал. Да что там, видеть, за ворота и то не пустили, мало, что собаками травить не стали.
Побоялись магика?
Подруженьки Аннушкины, те, кого знал - да не было у нее друзей сердечных, сторонилась она боярских дочек - только плечиками пожимали и хихикали. Мол, сгинула, так тому и быть. От тебя, дурака, сбежала...
Не верил.
Искал.
Знал, что найти сумеет. Магик он или так? Пусть молчит земля, и вода не спешит правду сказать, пусть... зато кровь молчать не станет.
Приведет.
Привяжет. Только грамотное заклятье сплести надобно. И Фрол сумеет. Он ведь лучший на курсе. И не только на курсе, во всей Акадэмии.
Почти получилось.
Малости не хватило, когда явился к нему Михаил Егорович. Тих был, печален.
- Не делай того, о чем пожалеешь, Фролушка, - сказал он и письмецо протянул. Его Фрол долго не хотел принимать, чуял неладное, а все ж таки взял.
...всего-то пара слов.
Не ищи.
Забудь.
Живи своей жизнью...
Сошлись пути-дороженьки да и разлетелись, как и сердце его разлетелось на осколки. И умерло. Умерло ли? Если болит так, надрывно и нудно. Он за годы к этой боли притерпелся, замечать перестал. Поначалу-то рана мешала.
Архип был рядом.
Поил.
И сам пил. До тумана перед глазами, до... потом вез куда-то... что-то говорил... и уже там, на границе, где воздух дымом костров степных пронизан, Фрол очнулся.
И как-то оно...
Закружило.
Пал степной, ветер южный. Кони азарские и конница. Стрелы, что с гудением воздух били, летели пчелами разъяренными, обиду чинили. И в той обиде лютой не было места иным.
Утешила выжженая земля.
И слезы вдов.
И горе сиротское. Иным боком дар отворился. Созидал? Так а разрушать еще проще. Поднять землю, чтоб встала на пути азарских табунов, пустить змеями-полозами под ломкие конские ноги... вырастить копья-колья, на которых и люди, и лошади повиснут.
Год за годом.
Бой за боем. И не думать ни о чем... разве что слать родне деньги. Им нужней, а самому Фролу многого не надобно. Ему и стол есть, и кров, и пусть говорит Архип, будто бы возвращаться пора. Из Акадэмии тоже письма шлют... из столицы... и сам Михайло Егорович осторожно пеняет, дескать, не дело это, себя на границе губить.
А разве губит Фрол? Живет он там.
...вызвали.
...убедили. Да и сам он отошел, очнулся будто бы, посеред степных ковылей. Сердце угомонилось, душа отгорела. А родная Акадэмия стоит, как и прежде.
...люди вот другие. Исчез Воин Бенедиктович, сложил голову на поле, с азарскими чародеями схлестнувшись. Норов у него лютый был, и досталась азарам... с огнем он управлялся мало хуже их. Не стало и саксонца Джоновича, которого давно уж повадились именовать Ивановичем, да и он сам за сотню лет позабыл про саксонские корни, одержимый странною идеей всеобщего равенства. Но магом знатным был...
...а вот Марьяна Ивановна осталась.
Встретила.
Выплыла в шубе песцовой. Мол, здрав будь, Фролушка. С возвращением. Не держи на старушку зла... на нее и не удержишь, да и не старуха она. Сама захотела такою казаться. А дай волю силе, которой в Марьяне скопилось изрядно, и помолодеет тело.
С душою, жаль, такого не провернуть. И смотрятся Марьянины глаза блеклыми, не глаза - а дыры в Иномирье. Помнится, Мельен Тадеушевич, который про земли иные рассказывал, все мечтал про то, как откроет путь в миры иные...
...и он на поле остался. Многие полегли. Да и средь старших курсов уцелела едва ль треть. Уцелела и переменилась. Фрол их понимал. Там, на поле проклятом, из многих душу вынули, перекорежили и, перекореженную, обратно всунули. Живи. Радуйся.
Если сможешь.
Младшие-то глядят во все глаза с обидою. Лишили их славы воинской. Не понимают, безголовые, что ни о какой славе речи быть не может...
- Рада, что ты жив, - Марьяна Ивановна ручку подала, белую и гладкую. - Познакомься с мой родственницей дальней. Это Аннушка.
Девку за плечем Марьяны Ивановны он только сейчас заприметил, и даже удивился тому, как не увидел ее до того. А после понял - неприметна.
Сера, то мышь.
Кожа белая. Волос сивый. Одежа скромная, не то, что у сродственницы.
- Сирота она. Никого, кроме меня у нее не осталось. Вот и приехала... погостить.
Девка глядела в пол. И ничего-то на лице ее прочесть нельзя было. Да и не хотелось читать. Нехорошее это лицо, а чем нехорошее, Фрол и сам не понимал. Обыкновенное вроде бы. Кругловатое. С лбом покатеньким, с носом приплюснутым. Губы. Глаза. Все как у всех, но все одно глядишь в него и отвернуться тянет.
- А мне подумалось, пристрою ее в Акадэмию. Дар у нее имеется, хоть и слабенький. Будет мне с травами помогать. Все на глазах. За девкой, сам знаешь, пригляд нужен. Чуть отвернешься, а она уже... ладно, Фролушка, заговорилась я с тобой, а у тебя, чай, дел не меряно... ты Люцианушку уже видывал?
И улыбочка такая, медовая.
А у него сердце оборвалось. Люциану? Она здесь? Она всегда желала при Акадэмии остаться. И выходит, сбылось желание.
- Не знал? - Марьяна Ивановна бровку приподняла. - Что ж, Мишенька не упредил? Но не серчай, побоялся, верно, что откажешься. А нам преподаватели нужны. Это ж что за Акадэмия, в которой учить некому? А я, между прочим, с самого начала говорила, не стоит нам в эту войну соваться. Люди всегда воевали, пусть бы и дальше...
- Извините, - Фрол понял, что сейчас сорвется.
Наговорит чего, о чем после жалеть станет. А она, быть может, и не заслуживает злых слов. Марьяна... всегда собой была, ядовитая, что твоя гадюка, но и яд иной целебен.
...целительница она силы немалой.
И была ли на поле? Поднимала ли раненых? Давала ль надежду умирающим, как те девчонки, только-только в мир вышедшие? Те, которые на опушке лагерем стали, не ведая, что прорвутся через болота азары, пройдут и по бледному березнячку, сшибая на ходу дрожащие ветви молодых березок, перекинуться через худую ограду из телег, разольются по поляне, кроша и топча раненых и целительниц...
...на той поляне, одной из четырех, никого в живых не осталось.
И девочкам тем Фрол достойный костер сложил. До небес до самых. Это все, что он сделать мог, а она... пускай, иным ядом только бояр и пользовать.
...а с Люцианой он встретился. Как иначе? У нее-то, как у многих, свой дом в городе имелся, да местные покои были удобней. Тут все под рукой. А раз в одном доме, в одной Акадэмии, то что уж теперь?
- Здравствуй.
- Здравствуй, - она не переменилась. Почти не переменилась. Старше стала, и глаза перегорели, поблекли, будто ледком подернулись.
Улыбается.
Вежлива. Холодна.
Боярыня. И вновь рядом Фрол себя холопом чувствует. И чувство это горло сжимает, не позволяя выплеснуться давней обиде.
- Как дела?
- Спасибо. Все хорошо. А у тебя?
- И у меня замечательно.
Правильно. Он тоже постиг великую науку этикету, когда говорить говоришь, да слова в пустоту, что мельницы, мельничных колес лишенные, крыльями машут, но не мелют.
- Рада, что ты жив.
И ухает предательское сердце. Неужели, волновалась? Не забыла.
- Ты...
- Была... спасибо за тех девочек... пусть Божиня примет их души.
И странно. И удивительно. Она была? Видела? И значит... а если бы сама на той поляне, если бы костер пришлось для нее делать? Как жить бы потом?
Никак.
- Мы на втором номере лагерь поставили... и мои... с моими все хорошо, настолько, насколько это возможно.
Устали глаза.
Устала душа. И вовсе не от виденного на поле. Там было много крови, больше, чем способен выдержать обыкновенный человек, оставаясь при том в своем розуме.
Что-то случилось раньше.
Уж не тогда ли, когда...
- Ты...
- Все хорошо, Фрол. Все просто замечательно, - и от протянутой руки отстранилась.
Отвернулась.
Ушла.
Так и повелось. Рядом, но не вместе. Частые встречи. Разговоры, будто бы не о чем. А лавка та стоит, неуклюжая и некрасивая, теперь бы он иную сделал. Но ей иной не нужно. Приходит часто в этот уголок старого сада.
Сядет.
И смотрит на землю, смотрит... иногда плачет, а с чего - не понять. И спрашивать бесполезно, упертая, не ответит. Напротив, замкнется, стыдясь этакой малой слабости. Сбежит.
Куда?
Фрол не знает.
И злится не выходит на нее, и... и все уже закончилось, давно.
Так почему не отпускает душу?
...я вынырнула из памяти чужой и поспешно отступила. А Фрол Аксютович только усмехнулся этак, кривовато, да промолвил:
- Идите, Зослава. Идите... и постарайтесь больше ни во что не вляпаться.

Глава 19. Девичья

Глава 19. Девичья 
Глава 19. Девичья
А на улице меня боярыня Велимира ждала.
Присела на камушек, бусики свои перебирает. Скользят пальчики белые, с бусины на бусину, губы что-то шепчут, не то молитву, не то заклятье. Меня увидела и встрепенулась.
- Ночи доброй, Зослава.
- И тебе, боярыня.
Поклонилася б я, да тут поняла, что устала. Вот так устала, что пальцем шелохнуть не могу, свалюся прямо-таки к Велимириным ноженькам белым.
- Мне бы хотелось попросить тебя... объяснить...
Впотьмах не видно лица Велимириного, да руки дрожат и нить жемчужная покачивается.
- Ничего не объясняй, боярыня...
...может, ей и лучше будет. Что Кирей? Он - ветер вольный. Сегодня тут, а завтра ищи-свищи, улетит в свои степи, где Велимире не жизнь. А выйдет за Фрола Аксютовича... небось, батюшка ейный побоится с магиком вражду враждовать.
Может, приданого за Велимирою не даст, да только Фрол Аксютович и сам не бедствует.
Справит дом.
А она постарается быть хорошею женой.
Все как у людей... просто и понятно. Только горько отчего-то. И от горечи этой хоть волком вой.
- Между нами ничего нет и быть не может, - тихо сказала Велимира, с камня поднимаясь. - Я понимаю, как это выглядит, но... мой отец... мне сказали, что он собирается предложить меня Илье.
- Что?
- Илья... Батош-Жиневский. Он с тобой учится.
- Погодь, - я прервала тихую речь боярыни. - Я знаю, кто со мною учится. И Ильюшку знаю. Он славный парень... и магик. И тебя не обидит.
Чем плох?
Одного звания. И род его древний. И богатый некогда, но ныне с того богатства, мыслю, мало чего осталось...
- Не спеши, Зослава... прогуляемся? Ночь ныне дивная. А там меня служанки ждут. Будут волосы чесать и нашептывать, как мне повезло с батюшкой... нашел жениха, который и молод, и красив, и силен...
Медленно ступала Велимира по дорожке.
А я... я рядышком шла и слухала. Стрекочуть в траве кузнечики ночные. Где-то далече сова ухаеть, мышей пугая... а вот и козодой заплакал. Бабка, помнится, сказывала, что тонкий голос егоный услышать - дурная примета. Может, оно и так...
- Илья славный парень. Я его не люблю. Он меня тоже. Но кого и когда это заботило? Стерпится... и, может, при иных обстоятельствах я бы не стала противиться. Напротив, постаралась бы свести знакомство, отыскать в нем хорошее... в нем ведь есть хорошее.
- Есть.
Ильюшка бы мог понравиться девке, нет, не всякое, но думается, Велимира оценила б тихость норова его, спокойствие, а еще розум.
- Вот, уже хорошо, но...
- Тебе другой по сердцу?
- Ты знаешь... но это тоже не важно. Я бы с собой справилась.
Ага, клялася мышь крупу не ести.
Но кивнула, мол, верю.
- Отец ведь неспроста Илью выбрал. Если исходить из того, что... царевич давно умер...
- Что?
- Не слышала? В городе только об этом и говорят. Мол, царевич еще во младенчестве умер, а царица, власти лишиться не желая, об этой смерти никому не сказала. А сказала, будто бы прячет его. И собрала со всего свету тех, кто ликом на царевича был похож.
- Зачем?
- Затем, Зославушка, что если бы он и вправду умер, от нее бы другого наследника ждали. Не смогла бы родить? Была уже царица, которая не смогла родить. Помнишь, что с ней стало? А она нашего, боярского рода, за нею многие сродственники стояли, а не отстояли.
Она вдохнула воздух.
Весна горит. И ныне уже не черемухою пахнет, но разнотравьем духмяным. Еще седмица-другая и солнце в полную силушку разгуляется, хлынет на поля живым золотом, чтоб напиталась пшеница силою...
- Есть царевич - она мать наследника, на которую не моги дурного слова сказать. А нет царевича, есть девка худородная, в царицы выбившаяся. Ее и подвинуть не грех, но дело благое... пока царь-то жив, - Велимира вздохнула тяжко. - Но сейчас не имеет особого значения, правдивы слухи или нет. Даже если признает камень наследника престола, все одно кликнут клич, что незаконнорожденный он. А следовательно, прав не имеет... точнее, имеет, если иных наследников нет. Они же есть... Илья вот... он царю племянником. И клятвой пока не связан. Понимаешь?
Кивнула.
Понимаю. И многие, небось, посчитали, что уж лучше пусть воссядет на царскоем престоле Ильюшка, коего ведають с маленства, нежель некий царевич, который то ли есть, то ли нету, то ли есть, да не тот, чтоб настоящий. Но и иные будут, которым Ильюшка не мил, а мил... ну, скажем, батька Лойков. Иль сам Лойко, иль вовсе человек третий.
Ох, смута зреет...
- Отец собирается поддержать Батош-Жиневских. Он уверен, что если посадит Илью на престол, то сам за этим престолом и встанет. Мог бы корону примерить, примерил бы, - на раскрытую ладонь Велимиры села бабочка. - Он уверен, что хитрей прочих, что выдаст меня замуж сейчас, пока Илья вроде бы как в опале... а потом раз и... точно в царицы. Сказал, чтоб мальчика рожала. А как рожу...
Она с неожиданной злостью бабочку стряхнула.
- Будет царевич новый, тогда и царь не больно-то надобен. Если, конечно, советников слушать не станет. А если правда, что я про Илью слышала, он не станет. И жить ему не позволят. А мне, если заупрямлюсь, тем более. И вот куда идти? Здесь прячусь, но... у отца помимо друзей и враги есть. И знакомые, которые к тем же выводам пришли. У дураков мысли сходятся. А еще у них свои дочери имеются. Не подумай, я не ревную, но я устала бояться, понимаешь? Только-только здесь отошла, а он снова... и главное, что царица... она ведь еще при силе. Объявит завтра, что Илья в отцовских делах завязанный, и все...
Бабочка порхала, темная, ночная с крылцами узенькими, с тяжелым телом. Такие бабка моя совками звала. И вправду на сову похожа, на махонькую да неудалую. Аккурат, что я сама.
- ...и спровадят на плаху. И меня следом. А ну как ыяснят, что непраздна?
- Так вы ж...
Оно-то объявить всяко можно, но неужто люди поверят, что боярыня себя не соблюла? Позор это, срам страшенный. И как отец, каков бы ни был, может родную дочку на этакий срам подпихнуть?
- Не венчаны? - Велимира следила за бабочкой. - Зослава, когда и кого это останавливало? Скажут, что обряд был. Тайный. Найдут жреца, который соврет... не все они святы. Умельцы и записи сотворят. А дальше просто... вот невинное дитя царской крови, законное, рода хорошего... а главное самое, что дитя, что сидеть будет на троне и слушать бояр, ибо выбора у него иного нет. Я же... я не хочу! И Фрол мне помогает...
Фрол, стало быть...
- Не так, как ты подумала, но... я магичка. Все-таки магичка и кое-что умею. И дар мой, пусть слабый, но дар. А силу его увеличить можно если постараться. Я и стараюсь. А нет, то... исчезну. Только это секрет, понимаешь? Не рассказывай о нем, ладно?
Не буду.
Что я, секретов хранить не умею? У меня вона, их цельный мех набрался.

...он глядел со стороны на девушек, пытаясь понять, что же чувствует.
Ничего.
С чувствами сложно.
Ему приходилось изображать их, поскольку люди без чувств не могут. Любовь и ненависть.
Презрение.
Радость? Чему радоваться? Нет, будь он жив, наверное, сумел бы оценить и тихий вечер, и росу на траве, и разноцветье ароматов. Он бы любовался ими, теми, кто должен будет умереть, чтобы продлить его мучения. И впервые, пожалуй, подумал, что мог бы и сам сыграть в большую человеческую игру, которая так увлекла матушку. Сыграть и если получится, выиграть свободу.
Попробовать?
Матушка осерчает, но... разве пугает гнев ее?
И он решительно направился за девушками. Он держался в стороне. Магия Велимиры была слишкоом слабой, чтобы преодолеть его заклятье. Ничего серьезного, но боярыня ощутила вдруг странную усталость. Главное было не переборщить, не довести до изнеможения, это привлечет внимание, а внимание ему не нужно.
Велимира зевнула.
И снова зевнула.
И растерялась, поняв, верно, то вот-вот уснет прямо на ходу. Что она решила? Что вымотали ее с Фролом занятия? Маленькая глупая тайна, такая невинная по сравнению с прочими. Пусть идет. Пусть ляжет в постель, на перины пуховые, пусть уснет и будет счастлива во сне.
Он способен сделать что-то хорошее.
Иногда.
Он нашептывал ветру слова. И тот, связанный заклятьем, покорный, летел к боярыне...
...она ушла.
А Зослава осталась. Присела на лавочку, на звезды глядит. И если решаться, то сейчас, пока у него есть еще возможность. Он и решился. Первый шаг дался с трудом, будто его самого сдерживало не то заклятье, не то проклятье. Второй - уже легче.
- Вечера доброго, - голос был охриплый. И она повернулась, увидела.
Ответила.
- Доброго. Застудился?
- Нет. Я присяду... есть разговор.
И он вытащил из кармана половину шеметской монеты...

Глава 20. О невестах

Глава 20. О невестах 
Глава 20. О невестах
...она ждала не в саду, у стены крепостной, куда провела ее маленькая беленькая девица. Не из жалости, но из жадности. И пять золотых, которые исчезли в девичьей узкой ладони - удивительная магия стяжательства - стали достойной наградой.
- Недолго только, - теперь, получив деньги, девица стала нервничать и думать, что будет, если кто-то заметит здесь ее подопечную.
- Недолго, - пообещал Арей.
Он разглядывал навязанную невесту, подмечая, что за несколько дней она еще больше побледнела. Кожа бела до серости, круги под глазами.
- Здравствуй...
- Здравствуй, - она протянула руку, коснулась осторожно раскрытой его ладони. - Ты ведь узнал меня, правда?
- Как было тебя не узнать.
- Я усыпила ее... она... она с тобою не знакома. Она бы не поверила.
- А ты веришь?
...куда подевалась та девочка шести лет от роду? Куколка ряженая, которая и ногами-то не ходила - носили, чтоб, не приведи Божиня, не переутомилася. И солидная баба с усиками над верхнею губой, называла ее лялечкой.
Тягала на руках.
Порой и на плечо усаживала, чтоб лялечке лучше видать было.
...переменилась. Нет, Арей не знал, что это будет именно она. Как-то вылетело из головы, что Мирослав Батош-Жиневский в отцовском доме частым гостем был. И дочь свою приводил.
- Верю, - она выдохнула и рот ладонью прикрыла. Оглянулась на девку. - Ты меня заберешь?
И взгляд такой...
...у той девочки из памяти Арея не могло быть подобного взгляда. В нем надежда отчаянная. И еще страх, что надежда эта зряшняя. И все же...
...та смотрела с ленцою, с обидою, будто подозревая, что Арей всенепременно отберет куклу ее с парпоровым личиком. Или пряничек. Или бусики.
...отец говорил:
- Развлеки гостьюшку, - и кланялся девчонке, будто бы и вправду именно она была дорогою гостьей, а не приложением к Мирославу.
Того Арей тоже запомнил.
Высокий бледный мужчина, будто бы больной, но отец, когда Арей спросил, уверил, что бледность сия - исключительно от учености...
Девка за спиною закхекала. И Арей протянул ей кошель.
- Возьми. Погуляй. Мы никуда не уйдем. Клянусь своею силой.
Девка скривилась, но кошель приняла.
...той девочке прислуга кланялась в пол, величала княгинюшкой. И она, малолетняя, полагала, что мир так и будет лежать у ног ее? Арея это злило. Того, прошлого, который явно ощущал низость своего положения. Но отца напрямую ослушаться он не смел. Да и как гостью было неуважение выказать? Это и гостя оскорбить, и родителей, что воспитали дурно. Вот Арей и скрипел зубами.
Держался. Пусть для того и требовалось собрать все его терпение.
Он подавал подушки - девочка желала чаю, но стулья были велики для нее, как и тяжеленный гостевой стол под шелковой скатертью сокрытый. Подушки укладывали горой. И в них усаживали ее.Тетка вставала за креслом и сверлила Арея взглядом, в котором явственно читалось, что не достоин он глядеть на ее лялечку, ее ясочку, княгинюшку драгоценную. И та, настроение няньки чувствуя, сама пыжилась, щеки дула, глаза пучила.
Но первою не выдерживала. Не привычно было ей молчание.
- А папочка сказал, что жениха мне найдет, - говорила она и нос задирала.
Арею тогда еще смешно сделалось. Подумаешь, жених. Не велика прибыль. Лучше бы саблю или вот коня, или еще что полезного, а жениха... какая от женихов польза?
Девчонке он такого не говорил, кивал лишь.
И та, ободренная, продолжала.
- Красивого! Быть может, царевича... иноземного. Вот папа с саксонским посланником беседу беседовал. И тот мне вот чего подарил, - девочка вытянула ручку, показывая широкое запястье с яркими каменьями. - Видишь?
- Вижу.
- Красиво?
- Красиво, - согласился Арей. Об чем еще с девчонкою говорить? Не о лошадях же, в которых Арей толк знал и даже отец это признавал и брал его на конный ряд, когда нового жеребца присматривал. И не о сбруе... не о приемах, особенно том, что не получается, пусть Арей из шкуры лезет, чтобы повторить.
Она вообще, наверное, неграмотная. Сидит в своем тереме, вышиванки вышивает или пряжу прядет. Что там еще положено боярыням? Тоска...
- Я не хочу за саксонского идти. У него нос закорючкою. И старый он, - девчонка вздохнула совсем по-взрослому. - Двадцать годов.
- Двадцать - это еще немного.
- Много... он мне не нравится. Мне портрету показывали. И с меня писали. Батюшка говорит, что я царское крови, а значится, и жених должен быть совестущим.
- Каким?
- Совестущим, - повторила малявка и запястье тронула. - Ну, чтоб тоже с кровью.
- Соответствующим?
- Ага... а норманн толстый. И ехать к ним далеко. А еще от егоного посланника воняет. Я батюшке сказала, что не поеду... я лучше за тебя пойду.
- Что?!
От этакой радости у Арея в горле пересохло. Не надобна ему жена! И вообще... он царское крови не достойный. Кто за рабынича царевну отдаст? В тот момент он впервые, пожалуй, обрадовался, что не свободен. А то и вправду, глядишь, просватали бы.
У него же планы.
Он воевать пойдет. И славу стяжает такую, что все вокруг разом позабудут, что Арей - низкого рождения, что незаконный он.
- Я батюшку попрошу. Ты хороший. Меня слушаешь... и красивый.
Баба толстенная губы поджала, отчего усики ее встопорщились. А девчонка радостно продолжала рассказывать, как они поженятся. У нее уже и платье готовое было невестино. Из шелку красного и нитью алой вышитое. Нить-то с золотом, но то особым способом травленое, потому и вышла алою, но с золотым блеском...
...про это самое платье она два часа и говорила.
А как ушла, Арей вздохнул с немалым облегчением. Нет, с девчонками малолетними он играть не желает...
- Утомила гостьюшка? - отец усмехался и выглядел предовольным.
- Она вздумала за меня замуж идти, - пожаловался Арей.
- Что ж, вариант, конечно, неплохой... но не думаю, что Мирослав на тебя согласится... все же царская кровь... или понравилась? - отцовы глаза блеснули с насмешкой.
- Нет!
- Молод ты еще. А ведь она - невеста завидная.
Арей только фыркнул. Завидная? От горшка два вершка и язык помелом.
- Зря. Кровь сильная. Божиней благословенная. Дети магиками будут. Да и... если Мирославу верить, могут и на трон... не бери в голову, - отцова рука пригладила волосы. - Лучше расскажи, как тебе новый конь. Хорош?
...они приходили еще дважды. А после один Мирослав. И с каждым его приходом отец делался все более мрачен.
- Хватит. То, что ты предлагаешь...
- А думаешь, он просто так власть уступит? Нет, эта девчонка совершенно его околдовала! - голос Мирослава Батош-Жиневского не проникал сквозь стены, но в оных стенах имелись оконца, через которые очень даже удобно было слушать. Особенно, если слух острый и знаешь, как оконце приотворить, чтоб батюшка не заметил. Арей знал.
Он вытащил заглушку, которую отыскал давно уж и ухом к дырке приник.
- Ты преувеличиваешь. Это просто женщина...
- А ты недооцениваешь женщин. Иные еще те змеи... поверь, я знаю, о чем говорю. Эта девица балуется запретной волшбой.
- Приворотом?
- Приворот не так уж и страшен, да и ни один приворот долго не удержится, если на сердце пусто. Нет, она нашла иной способ. Я пока не понял, какой именно, но разберусь... разбираюсь.
- Она не делала тебе зла.
- Пока не делала, - согласился Мирослав Батош-Жиневский. - Но вряд ли ей нужен мой братец. То есть нужен, но не сам по себе. Ее власть влечет. А он... он лишь способ эту власть получит. И если так, то всякий человек, который будет мешать ей достичь цели, станет ее врагом.
Взрослые разговоры были не особо интересны. Но Арей упорно слушал. Вдруг да чего про него скажут. Например, похвалит гость Арея, бросит этак, невзначай, что сам бы таким сыном гордился... и батюшка ответит, что гордится и вольную изготовил.
А еще лучше - сошлет он свою жену в монастырь.
С нею и братца, чтоб не заминал. Матушку же Арееву законною женою сделает... нет, брата можно не отсылать, пусть в доме живет. Он толстый и безвредный.
- Допустим...
- Не допустим, а так и есть. Ты давно моего братца видел? Он все еще мнит себя великим дамским угодником, покорителем сердец. Идиот. Последние мозги выкурил...
- Аккуратней, Мирослав.
- Вряд ли ты меня сдашь. А если и донесешь, мы с ним знаем, я правду говорю. Он толст. И неповоротлив, как кабан. От него дурно пахнет. И ни одна нормальная женщина не разделит с таким ложе.
Этого Арей еще не понял.
- Он в жизни не любил никого, кроме себя... а тут вдруг смотрит на эту пигалицу, надышаться не может. Нет, такого не бывает... и я тебе докажу...
- Мне?
- Если ты... и остальные... сообща, - теперь голос звучал тише и глуше. - История знала прецеденты.
Про это Арей не очень-то понял, да и слушать было не особо интересно, однако он слушал. Мало ли, вдруг уйдешь, а они про действительно важное говорить станут.
- ...Белюта... дума боярская собралась и признала... больным рассудком...
- Ты понимаешь, что говоришь? - отец не гневался, он спрашивал тихо, но отчего-то спина Ареева взмокла прямо.
- Я понимаю. Но, послушай, это действительный выход. Реальный.
- На трон захотелось?
- Прекрати! Ты-то меня знаешь... мне власть без нужды... я лишь за детей опасаюсь, потому что она не успокоится, пока не изведет всех, в ком хоть капля настоящей крови есть. Нет... если бы кто другой, но эта не остановится. И я должен действовать...

...у стены тихо. И невеста его молчит. Зачем тогда звала, если молчит? И глаз не сводит, и от взгляда этого Арею крепко не по себе.
- Я помню не так много... тебя вот... и что батюшка к вам в гости брал. Мне нравилось. Ты такой серьезный... я всем говорила, что к тебе посватаюсь, не понимала, отчего матушка гневается. Она-то и запретила брать. Да и отец... с твоим рассорились. Помнишь?
Арей кивнул.
Помнит.
- А из-за чего? Хотя... я знаю... из-за нее... - девушка прижала палец к губам и оглянулась. - Здесь так страшно! Я спать не могу, глаза закрою, а под кроватью кто-то возится, шуршит.
- Мыши?
- Нет, мышей я не боюсь. А он смеется. И так мерзко. Уснешь чуть, а он выбирается. И я знаю, что на кровать садится. Я одеяла подбираю, простыни все, чтоб ни ниточки не свисало, а он все равно забирается. Сядет рядышком и глядит, глядит... а иногда руками горло сожмет, я тогда дышать не могу.
Безумная?
Глаза блестят, того и гляди, расплачется. И как утешить? Арей не умеет утешать слабонервных боярынь.
- Мне никто не верит. Со мной в постели девка спит... вот она... приглядывать поставлена. Думает, что блажу. Только это не блажь. Он меня убьет. Бывает, сядет на грудь и давит... я кричать хочу, но не могу. А утром глаза открою, и сил нет, ни капельки нет... посмотри.
Она раскрыла руку, бледную, с синюшными ногтями.
- Рано или поздно, он меня убьет... чародея звали... он меня смотрел. И кровь брал. И волос жег, думали, что проклятье, а он сказал, что нет проклятьев, что чиста я... другие шепчутся, что я умом повредилась. Но я нормальная!

...ты понимаешь, что этого так не оставят? - отец с трудом сдерживается. Странно, что сдерживается, давече вот на Арея кричал так, что стены ходуном ходили. Но, может, гость ему важнее сына. Арей прикипел к своей дыре.
Он впитывал каждое слово.
- Я должен был это сделать... ты не понимаешь, что это за книга! Она бесценна! Это древняя магия, утраченные знания...
- Так отнеси их Михаилу...
- Отнесу, но позже, когда разберусь... - врет боярин, это Арей осознал отчетливо. Только не понял, зачем врать.
- Мирослав!
- Я понимаю, ты волнуешься, но это лишь на время... она не посмеет обвинить меня прямо, но кого-нибудь да пошлет... я просто пока не могу держать ее в доме. Это всего-навсего книга. И в ней самой если магия и есть, то капля... обыкновенный заговор на сохранность.
- Мирослав...
- Послушай. Сколько мы с тобой друг друга знаем? С малых лет? И разве стал бы я подвергать тебя опасности, будь она? Я клянусь, что передам эту книгу в Акадэмию. Ей там самое место. Но я должен ее изучить! Я должен понять, что она сделала с моим братом! И можно ли это, сделанное, повернуть. Подумай. Если у меня получится отменить обряд или наговор, или что там еще может быть, он сам осознает, сколь нелепо себя ведет. Тогда и ей настанет конец.
Отец молчал.
Долго молчал.
А потом вымолвил:
- Хорошо.
...книга лежала в тайнике. Арей давно уже умел входить в отцовские покои, пусть и не особо гордился этим умением. И тайник был знаком. Отец его сам показал на случай, если вдруг деньги понадобятся неотложно. Ныне помимо кошеля тугого в секретном ящике лежала книжица.
Небольшая.
Не маленькая.
Серая. Выглядела она до того грязною, что и в руки-то брать противно было. И сие удивительно, поскольку стоило взять, и Арей понял, что никакой грязи и нет. Примерещилось. Однако все равно книгу хотелось отложить.
Он открыл ее.
И удивился тому, что понимает написанное. Он осознавал и незнакомость языка, и чуждость символов, но несмотря на это понимал каждое слово.
...о тварях благословенных и проклятых...
...уродливое существо с куцыми крылами оскалилось. В одной руке оно держало мешок, и Арей понимал, что в этом мешке сокровища несметные, а в другом - голову того, кто на сокровища эти посягнул.
Птица-сирин раздирала грудь человеку. Выклюет сердце и споет песню, о которой просил другой, в кустах спрятавшийся. И он, песню в камень заточив, подбросит ее...
...василиск прикорнул в ладонях каменной девы. И на него, утомленного, обессиленного, падает сеть...
...о словах и знаках.
...как дверь отпереть.
...как соединить несоединимое и разъединить неразъединимое.
...как затмить разум.
...сделать мертвое живым, а живое мертвым.
- Что ты творишь? - отец выдрал книгу из рук Арея. - Да как ты...
...много хорошего Арей про себя в тот день узнал. И прежде-то отец, случалось, гневался, но никогда гневу не позволял выплеснуться. А тут самолично за волосы оттаскал, что обидно было.
...а ведь еще немного... Арей видел одно заклятие, способное сердце отцово повернуть да и привязать к матушке. Оно ж легонькое, только и надобно, что жертва малая. Подумаешь, тварь живая. Вона, на заднем дворе каждый день петухи да куры плахе кланяются и не во имя высшее цели, но за ради обыкновенного супу.
Мирослав явился в тот же день.
И вновь они с батюшкой спорили, а о чем - Арей не знал. Наказан был, конюшни чистил, будто бы он простой холоп. Тогда обида была безбрежною, что море. И с этой обиды Арей глядел на терем отцовский, подмечая.
...вот бежит Мирослав, на левую ногу прихрамывая. Вот с батюшкой о чем-то на крылечке говорят, руками машут, а ни словечка не слыхать.
Полог поставили, да...
Мирослав магик. И Арей магиком станет. Боевым. И таким, чтоб под рукой его не сотни - тысячи поставили. Он их поведет... куда? А куда-нибудь, но всенепременно за победой. Иначе и не возможно. Одолеет ворогов, конечно, и войско поможет, но сам Арей тоже, чтоб как в легенде, рукой повел и полегли вражьи сотни. Другую вздел к небесам, и тысяч не стало.
Он уж и огнем выкосит.
И мор нашлет черный.
И всякие другие беды... и земель добудет столько, что самолично царь ему собственное боярство пожалует и обнимать будет, и говорить всем, что только Ареем царство Росское и спаслось. Но это потом когда-нибудь, а теперь он глядел на магика и обиду копил.
...надо было выждать, когда батюшка в тот, другой свой терем поедет. А там уж и заглянуть в книгу... сам виноват, не утерпел.
Мирослав отступает.
Пятится.
И кулаком худым потрясает. Вот ведь... а магик, но не сказать, чтоб силы великой. Только какой бы ни был, но тратит он ее попусту. У него книг множество, он же среди них отворотное зелье ищет. Нет бы доспех непробиваемый. Или меч, чтоб как в сказке, который сам врагов разил...
- Я понял тебя, - Мирославов голос прозвучал неожиданно ясно. - Не стоит бояться. Я буду осторожен. Клянусь.
Арей ему коня и подвел.
А что, раз уж на конюшню сослали, то и при деле он. Конечно, где это видано, чтоб боярин коней подавал, но если другому боярину и царское крови, может, и не совсем позорно? Но, небось, братца младшего от конюшен берегут.
И пускай.
Мирослав на коня вскочил, поводья подобрал.
- И мальчика не ругай. Вряд ли он понял, что прочел.
Дотянулся и по волосам погладил, будто Арей маленький. Или хуже того - девчонка.
А про не понял, это зря.
Все Арей понял.
Жаль, запомнил плохо... чуть бы больше времени ему...

- Веришь, я нормальная, - его несчастная невеста шептала и в глаза заглядывала.
- Верю.
- И ты... ты заберешь меня отсюда?
- Заберу, - пообещал Арей, только оба понимали, что обещание это пустое. Кто дозволит? Разве что после свадьбы, а свадьбе не бывать. Одно дело дразнить гусей, другое - в самом деле позволить девчонке выйти из-под царского крыла.
...или... кому нужна жена вчерашнего раба?
Царская кровь? Не та кровь, которую примет Дума. И детям, какими бы ни родились, путь к трону заказан будет. А значит...
- Послушай, - Арей взял ее за руку.
Сдавил запястье, вслушиваясь в нервную нить пульса.
- ...ты красивая девушка... очень красивая...
Он не умел говорить так, чтобы не обидеть, а она всенепременно обидится.
- Но ты любишь другую, да? - не угадал, она смотрела почти спокойно, только как-то обреченно. - Знаю, мне сказали... и что она простого звания...
- Да нет, княгиня...
- Из деревни?
- А хоть бы и так.
Сердце слабое и с кровью что-то не то, а вот что не то - Арей понять не способен, он все-таки не целитель, хотя и практика общей была. Да, рану зарастить или сил перелить способен, а вот в тонкостях всяких ничего не смыслит.
Но дворцовый целитель должен был бы заметить?
Или он заметил, но...
- Действительно, хоть бы и так, - эхом отозвалась невеста и руку высвободила. - Когда-то я думала, что придется идти замуж за саксонского посланника и очень переживала. Что ж, теперь волноваться не след... наверное, я умру.
- Все умрут когда-нибудь.
- Я скоро, - она присела на темную лавочку. - Я знаю, он выпьет меня... они вместе... он ведь не просто так приходит... тебе не рассказывали, что с моим отцом произошло? Ты ему нравился. Он даже как-то обмолвился, что не того ребенка законным призвали. Я не поняла. Тогда не поняла. А теперь у меня только и остались, что воспоминания. Сижу. Перебираю. Последние драгоценности... не подумай, что я жалуюсь, драгоценностей у меня целые ларцы. Она щедра... со всеми щедра... и меня одаривает. Ожерелья тяжелы. Серьги уши дерут. А венчики ее, наденешь и будто гвозди в голову заколачивают. Но носить приходится, потому как доложат...
Тяжкий вздох.
Уйти бы. Эта встреча лишена смысла. И зачем он вообще явился сюда? Ночью, будто тать какой... а если кто сейчас увидит их вдвоем, кто-то, кроме хитрой девки, что, получив золото, держалась в тени. Тогда не оберешься позора.
И придется жениться.
Может, на это и рассчет?
- Отец не виноват. Он просто увлекся, - белая девичья ладонь сама нашла его руку. - Всегда таким был, сколько себя помню. Увидит загадку и не успокоится, пока не отгадает... матушку это злило. Ей хотелось жить, как другие боярыни. Чтобы к нам гости или мы в гости... пир и скоморохи, или в тереме... иные там и живут. Она бы, верно, не отказалась.
Бледен лик. Луна рисует узоры. Глаза темны, провалами кажутся.
- А ему гости в тягость были. Он говорил, что чувствует, как уходит на них время... что времени этого не так и много, чтобы тратить его на глупости. Я тогда не понимала. Мне нравились гости. И скоморохи. И потешники. И чтобы меня, как взрослую, в высокое кресло сажали... еще повадились матушкины подруги женихов перебирать, искать, который подходит. Отец только выглянет, увидит их и обратно уходит. Подруги обижаются, мол, нет уважения к гостям. Матушка после его пеняет, он оправдывается, что ему с этими людьми скучно.
Она цеплялась за Арееву руку, как цеплялась за свою память о тех днях, когда счастлива была. И совестно делалось: ничем-то он не поможет.
Прошлое вернуть?
Это не под силу магиком, даже если соберутся они всем миром.
Будущее переменить?
Это он мог бы, но... какой ценой? И пусть трусость сие, но Арей не готов платить этакую цену. И если отыщет другой путь... он отыщет.
Постарается.
- Как-то он вернулся злой... и к себе пошел. А я... не помню. Знаешь, все помню, а вот зачем к нему пошла, вылетело... может, кукла сломалась? Он умел мои куклы чинить. Или... или испугалась? Он мне как-то камушек подарил, на нитке. Обыкновенный, не самоцветный. Сказал, амулет от снов дурных и сглаза. Я сразу перестала кошмары снить. Мне бы сейчас пригодился такой. Сделаешь?
- Сделаю, - Арей поднял с дорожки камушек.
...не бывает амулетов, которые бы от снов защитили. Слишком тонка ментальная магия, слишком хрупка, чтобы поселить ее в тело камня, даже трижды драгоценного, не говоря уже об обыкновенной гальке. Но если ей так спокойней, почему бы и нет?
От Арея не убудет.
Повинуясь внутреннему порыву, создал простейшую сеть защитного заклинания. Расширил контуры. Вплел в них нить огня. Не от снов, но от магии наведенной поможет. Если и вправду кто воздействует на царевну, то амулет защитит.
- Он сидел над книгой. Читал. Такой увлеченный. А меня увидел и на руки взял. Стал показывать... я ничего не понимала. А он только и говорил, что эта книга - особенная, что она - легенда... в ней собрано многое из того, что утрачено было. И что многие знания опасны, но это же знания...
...или от порчи.
Порчу выжжет истинным живым пламенем, благо, у Арея ныне хватит сил и умения поместить его в камень. И тот плавился в пальцах, меняя форму.
Вылепить?
Что?
А ничего. Пусть камнем и будет, только с дырочкой. Шнурок протянуть и на шею.
- Он так рассказывал об этом. Я запомнила. И знаешь, что? Мне тоже захотелось ее прочесть. Я знаю, что не мне одной... Ильюшка... все думают, что он славный, да... брат наш, который уцелел... но он тоже книгу читал. А у него память отличная, он, единожды прочитанное, не забывает... и знаешь, что? Кто-то ведь выдал отца. Кто?
- Илья?
В это верилось слабо.
Батош-Жиневский был там, на поле. И должен был умереть, если верить предсказанию старой карги. И не умер единственно чудом.
- Спасибо, - цепкие пальчики выхватили амулет. - Отец не желал делиться знанием. Он жадным сделался. Уходил к себе и дверь запирал. Никогда прежде не запирал, а тут вдруг... и в доме стало неспокойно. Почти как здесь. А Илья умел открывать запертые двери... спроси у него.
- Спрошу, - пообещал Арей, зная, что обещание выполнит.
Он должен знать правду, если, конечно, она вообще существует. Все запуталось.
- А еще... незадолго до того, как его схватили... отец взял в покои мою сестрицу... я не знаю, что они там делали, но она вернулась другой.
Девушка поднялась.
- Ты мне веришь?
- Верю, - почти искренне ответил Арей.
- Я боюсь ее... она не злая, нет. Она обо мне заботится. Но я боюсь ее. Понимаешь?
Она ушла и камешек забрала, а следом исчезла и девка с золотом. Арей же остался. В тереме ночью тихо, но тишина обманчива.
- Вы все слышали, верно? - Арей знал, что эта женщина где-то рядом, он чуял не ее, но ее защитника, который и выступил из темноты, растянулся у ног. Алым пламенем полыхнули глаза. И древняя магия потянулась к наглецу, который вздумал нарушить заведенный порядок.

- Слышала, - царица-матушка была в меховой накидке, на белую рубаху наброшенной. - Я разрешила ей говорить.
- Зачем?
- Почему бы и нет? - она вновь держалась зверя. Белые пальцы на жесткой гриве, и не то гладит, не то просто перебирают седую ость. - Или тебе было не интересно?
- Вы и о том, что мы знакомы, знали?
Она кивнула.
- Поэтому?
- Одна из причин. Проще вызвать жалость в том, кто помнит маленькую девочку...
- Зачем мне ее жалеть?
- Незачем. Совершенно незачем, - сказала царица. - Она живет в тереме на всем готовом. Окружена служанками и няньками. Ее желания исполняются, те, которые могут быть исполнены. И ты мне ответь, к чему жалость?
Арей не знал.
И промолчал. Так оно верней.
- А золото...
- Какой жадный, - царица рассмеялась и зверь у ног ее оскалился, он тоже любил хорошие шутки. - Золото ты платил на самом деле. Никто не поверит, что игра идет всерьез, если все получается просто.
Игра, значит.
И кто Арей в этой игре? А никто. Сегодня есть, завтра... махнет царица белою рученькой, и полетит Ареева голова, покатится по ступенькам с плахи-то.
Смейся, плачь, а ничего-то не переменится.
- Не держи на меня зла, - попросила царица. - Ты же понимаешь, я не могу иначе. А если не понимаешь, то все одно... ничего это не меняет.
- А что меняет?
Зачем ей нужен был полуночный этот разговор? Уж не для женитьбы. Тут достало бы послать няньку-мамку или ключницу-старуху, блюсти царевен приставленную. Она-то бы свистнла, крикнула, мигом бы налетела стража...
А там и суд.
И храм... жреца-то в царском тереме сыскать нетяжко.
- Что? Ничего, пожалуй... к примеру, книга... это моя книга. И получена она была честным путем. От кого? Не знаю, как ее звали. И знать, говоря по правде, не хочу...
Зверь лежал, спокоен, будто и вправду лишь пес дворовой, пусть и огроменный, но обыкновенного свойства. Хвостом помахивает. Дышит тяжко. Язык розовый вывалил. Слюни с клыков текут, на лапы капают.
- Использовала ли я ее? Да, естестенно... было бы глупо силу иметь и ею не пользоваться. Но свою цену я заплатила сполна.
И пальцы царицы погрузились в клочковатую шерсть зверя. Он же, смежив веки, заурчал.
Псы не урчат.
Так вот, утробно и глухо, будто переваливаются в железной бочке камни. И от звука этого не по себе сделалось.
- Мирослав... был увлекающимся человеком. И если сначала он беспокоился за брата... я думаю, что беспокоился...
- А было о чем?
- Не было. И нет. Если бы не сила моя, он бы давно ушел. И что стало бы с царством?
- Не знаю.
- И я не знаю, - легко согласилась царица. - Как не знаю, что с ним станется, когда он все-таки уйдет. А ждать уже недолго. Ты же видел? Видел... но мы не о нем, мы о книге. Ее украли. Не Мирослав. Он клялся, что книгу ему дали на время, попросили спрятать. А потом забрали... он не хотел отдавать. Увлекся. Ею легко было увлечься. Для каждого найдется свое особое заклинание. Сила надобна? Получишь. Простой ритуал и ты уже много сильней. Власть? Сама потечет в твои руки. Богатство? Или нечто более тонкое, к примеру, счастье... только нужно ясно представлять, что именно сделает тебя счастливым. Можно получить любовь безбрежную...
- Хватит. Я понял.
- Вряд ли. Нельзя понять, пока не подержишь ее в руках.
- Приходилось.
- Даже так? И что тебя остановило?
- Отцовский ремень.
- Действенное средство, полагаю.
- Еще какое, - в темноте не видно усмешки. А ныне и вправду смешно. Годы тому Арей обижался на отца, а выходит, спас его. Вряд ли бы тот Арей сумел устоять перед искушением.
Одно заклятье.
Другое.
- И чего ты хотел? Впрочем, не мое это дело. Она всегда показывает именно то, чего человек хочет. И чего может достичь. Простое заклинание, которое требует толики силы и пары капель крови. Сначала пары капель, потом... кровь к крови, сила к силе... от этого сложно отказаться добровольно.
- У вас получилось?
Молчание. И слышны голоса стражи, такие далекие, но обманываться не стоит. Одно ее слово, и стража окажется в ночном саду. Да и слова не нужно, достаточно лишь желания. К чему рынды? К чему дворцовые магики? Есть у нее тот, кто доберется до горла Ареева куда как раньше.
- Иногда кажется, что да... но потом все снова меняется. Я скажу лишь, что сперва пришла в ярость, а потом... порой я испытываю к тому, кто лишил меня книги, глубочайшую благодарность. Я не могу вернуться в прошлое и изменить все, но я хотя бы могу попытаться не менять настоящее.
Арей не стал спрашивать, получалось ли у нее.
- Мирослав искал знания... не важно, какого, но желательно такого, которого больше никто не знает. Такое своеобразное честолюбие. Михаила сделали магом, а у Мирослава, пусть сила и была, но не такая, чтобы из нее толк вышел. Вот и нашел способ... самовыразиться. Как она оставила книгу надолго?
- Она?
- Не секрет, что мой супруг отличался некоторым... женолюбием. А бояре в том потакали. Меня же они именуют распутницей, хотя видит Божиня, я не знала другого мужчины. Но увы, такова жизнь... у него были любовницы случайные, а были и такие, которые могли и желали претендовать на нечто большее, нежели общее ложе. И общий ребенок.
Зверь теперь глядел в Арея.
Видел...
Что видел? Не скажет.
- Меня это не могло не огорчать. И я воспользовалась случаем, чтобы удалить их от двора...
Предельная откровенность? Пока еще нет. Если Арей задаст вопрос, он получит ответ. Но он не задаст, поскольку подобные ответы опасны для жизни.
А жить еще хотелось.
- И конечно, это не всем пришлось по нраву. Далеко не всем. Думаю, книгу украл кто-то, кто знал, как с ней обращаться... а Мирослав стал временным хранителем. Я даже не стала пытать его об имени... это больше не имело значения. А что имело? То, что он обеих дочерей отводил в подвалы... подумай об этом, боярин.
Тварь поднялась, махнула переломанным хвостом. Оскалилась, будто улыбаясь: мол, а ты, дуралей, поверил...
Поманили пальчиком воспоминания. Слезинка покатилась по девичьей щеке. И готов спасать, пусть и не ценой своего счастья, но готов ведь.
- Расскажите, - Арей пересилил себя.
Уйти?
Его отпустят. Позволят. И даже не станут напоминать, что невесту неплохо бы женою сделать... если крепко повезет, то и вовсе позабудут про то, что он есть.
Или не позабудут?
Твой выбор, Арей, как играть в царские игры, с открытыми глазами или уж как получится...
- Расскажите, - повторил он просьбу. - Что можете.
- Видишь, а я тебе говорила, что мальчик сообразительный, - сказала царица твари, и та широко осклабилась, мол, конечно, сообразительный. А еще везучий, как уцелел...

Глава 21. Где у каждого своя правда

Глава 21. Где у каждого своя правда 
Глава 21. Где у каждого своя правда
- Меня не должно быть на этом свете, - царица поднялась и щелкнула пальцами, позволяя раскрыться радужному пологу щита.
И значит, и вправду маг она.
- Так во всяком случае считал мой дед. Он придерживался старой веры, точнее не веры... вера, мальчик, не устаревает, в отличие от правил, которые надо соблюдать. И когда-то давно кто-то из царей решил, что некоторые правила слишком... жестоки? А может, имел другие резоны... тебе ли не понимать, что многих целей порой можно достичь одним ударом.
Ночной сад был тих.
И некому было слушать эту... исповедь? Нет. Просто историю. И царицы нуждаются в том, чтобы рассказать кому-то... вот только вместо гордости - сочли достойным, - Арей ощущал страх.
В живых не оставят.
- И нашлись люди, которые сочли себя... правильней прочих? - она ступала медленно, бесшумно, а тварь ее косматая держалась подле, то и дело поворачивалась, заглядывая царице в глаза. - Опасное заблуждение, но оно изменило всю их жизнь. Маленькая такая деревушка, потерявшаяся в лесах. Свои законы. Свои правила. Свой царь. Мой дед... однажды моя матушка слишком далеко зашла, собирая грибы. И наткнулась на недоброго человека. Тот человек ее изнасиловал. И уже этого было достаточно, чтобы перечеркнуть всю последующую жизнь ее. Она стала нечиста. И все, что ей оставалось - жалкое существование всеми презираемой твари. Хотя в чем ее вина?
Арей молчал.
Исповеди не прерывают глупыми вопросами.
- Но оказалось, что все куда как хуже. Она забеременела. А по той вере родиться могло лишь проклятое дитя. Хотя... если бы я была мальчиком, меня бы внесли в храм. И молились бы всем селом. И спасли бы душу. И до конца жизни не позволили бы забыть о подвиге.
Смешок.
Хотя и не смешно.
- Но мне не повезло быть девочкой. А девочки, рожденные вне брака, отмечены печатью Мораны. Им один путь - в Черное озеро...
Где-то далеко закричал козодой.
Дурная примета.
Впрочем, куда уж хуже.
- Но у меня получилось выжить. Даже дед при всей его твердолобости не пожелал марать руки о младенца. Или не захотел ссориться с моим приемным отцом? Тогда я полагала его родным. Я росла, зная о том, что нечиста. Мне не позволяли входить в храм. Со мной не разрешали играть детям в часы, когда им были дозволены игры. Мне запрещалось заговаривать со взрослыми. А уж они-то смотрели на меня... они удивлялись тому, что дед нарушил закон, который блюл свято. Нарушил, и небеса не разверзлись. И выходило, что если уж такой грех прощен был, то что говорить о малых? Начались... сомнения? Так, пожалуй. Мой дед не был глуп. Он понимал, что теперь просто так от меня не избавиться, раз уж позволил жить. Но и оставить нельзя. Нужен был предлог. И что лучше другого свидетельствовало бы о моей испорченности, как не магия? Дар у женщин? Нет, там это... не принято. Этот дар блокируют. Ради блага женщины. И мужчинам-то не рекомендуется часто прибегать. Дар - это искушение, которое Божиня посылает. А с искушением надобно бороться.
Зверь коснулся Ареевой руки.
Словно невзначай.
Колючая шерсть и... магия? Древняя. Холодная. Та, которая скрутит Арея, не позволив ему и вдохнуть. И если она, царица-матушка, способна совладать с таким, то почему просто не возьмет власть себе? Что уж нужно? Выпустить тварь в думу.
Пара бояр погибнут.
Остальные замолчат и молчать будут.
Милостей сыпанут, и завиляют хвостами. Кнут и пряник. Страх и золото. И она знает, но продолжает играть по их правилам. Не понятно.
- Я знала, что дар у меня есть. И что, стоит пойти к камням, этот дар объявят проклятым. А дальше просто. Блокировать? Зачем, если можно отправить дорогой матери. Нет... я собиралась бежать. И бежала бы. Но она позвала. Она давно меня звала, но я боялась откликнуться.
- Кто она?
- Не знаю ее имени. Женщина, которой посчастливилось вырваться из проклятого села, но не из жизни... ее книга была написана не человеком, но для людей. На человеческой коже. Человеческою кровью. И человеческой же душой, которая становилась частью книги. О да, она многих поймала. И тебе действительно очень повезло. Как скрыть дар... как сделать так, чтобы люди иные слушали тебя... как примучить удачу, привести золотую жилу в руки, как... о, сколько всяких полезных вещей писано. И я читала. Не только читала. Я пользовалась книгой. Почему бы и нет? А цена? Что мне чужая кровь, да и льет ее тот, кому понадобились удача да золото. Так я оказалась здесь, а после - и в тереме царском. Мой отчим решил, что если подсунет меня царю, то получит больше милостей. У него уже было многое. Дом. Двор. Деньги. Но ему было мало. Странное человеческое свойство, сколько ни дай, а все мало. Есть дом? Надобен больший. И еще больший... еда? Уже мало просто еды, надобно такой, чтоб брюхо потешить... шуба? Где одна, там другая. Или пятая, иль десятая, и чтоб не просто, а из меха особенного... вот и он, не хуже прочих. Не лучше. Жену свою, правда, крепко любил. Хотел, чтобы я такое заклятье в книге отыскала, которое ей здоровье вернет. Только в проклятой книге подобных заклятий нет. И быть не может... а вот как сердце к себе привязать чужое, это имелось... знаешь, какое заклятье крепко?
- То, которое на крови?
- Верно. На человеческой крови. Чем больше пользуешься, тем выше цена. И я заплатила. Купила раба, старика, которому и так недолго оставалось. Убедила себя, что у него и без меня не жизнь, а мучение, и что болезнь его все одно к смерти приведет, только смерть эта будет долгою и болезненной. Он не сопротивлялся. Лежал в круге, глядел... до сих пор помню, как он глядел... а я ему все говорила, что смогу сделать для людей. Только вряд ли поверил... я могла бы отпустить его, но... какая жалость, если ко мне ее ни у кого не было? Вот и пустила кровь. Получилось, как видишь.
И вновь она не раскаивалась.
Говорила, как оно есть. И от этого становилось совсем не по себе. Подобных откровений, в минуту слабости сделанных, после не прощают. И как быть? Слушать, это да, а после?
Бежать?
- Царь полюбил меня. Он никого и никогда не любил по-настоящему, а меня вот... только мне эта любовь его была неприятна. И сам он... много старше меня. И некогда был красавцем, давно, да... с той красоты ничего не осталось. Он любил поесть, и вином не брезговал. У него дурно пахло изо рта, а зубы были желты. Для всех он был и остался царем, а для меня мужчиной, с которым пришлось разделить ложе. И тут я поняла, насколько ошибалась... если бы он со мной поиграл и отпустил, я была бы свободна. А царица... не бывает бывших цариц, понимаешь? И даже если завтра я сама отрекусь от трона, уеду в монастырь, то не доеду. Мне оставалось терпеть. Держаться. И родить наследника. Хочешь, скажу, во что обошлось это дитя?
- Нет.
- Правильно... кровь и снова кровь. Больше крови. Больше смерти. Я была молода. Мне казалось, я смогу остановиться в любой момент. Достаточно будет пожелать. Я рожу дитя... мальчика. Наследника. И никто больше не сумеет упрекнуть меня в бесплодии...
Она схватила себя за руку, сжала, словно желая причинить боль.
- Это они все... мой первый ребенок родился живым. И он был здоров. Совершенно здоров. Я знала. Но что-то произошло и мне протянули уже умирающего. Убили младенца, и не посовестились. Сказали, родился слабым... или я, рожая, придавила. Но это ложь. Второй прожил два дня... я эти дни не отходила от колыбели. Я запретила кому бы то ни было приближаться. И объявлять о рождении наследника народу. А они все одно нашли способ. Третий... я скрывала беременность столько, сколько смогла. А как живот полез, уехала... по монастырям уехала. Я знала, что за мной отправят соглядатаев. И не только их. И я принесла еще одну жертву. Я выкупила жизнь за жизнь. Есть способ. И висящее на мне проклятье поразила ребенка моей сестры. Да, мне стыдно за это. Я не знала, я догадывалась, что так будет, но... я искренне надеялась, что она родит других детей. Вот только проклятье наложили серьезное. Она сама едва не умерла. Более того, умом подвинулась... а может, научилась видеть правду.
Стража перекликается.
И старые часы на башне отсчитывают три удара. Поздний час. И заметь кто, что царица-матушка в сей час по саду разгуливает, да без свиты, да в компании неподходящей, слухи пойдут.
- Как бы ни было, но я поняла, что только так он останется в живых, мой мальчик. Кровь за кровь? У меня не было иной родни. А вот у него... мой муж, как я уже говорила, был кобелем редкостным. И детей незаконных наплодил множество. И если так, то отчего было не воспользоваться?
Это не вопрос.
Это лишь слова. И тварь рядом прихватывает руку Арееву. Мол, молчи.
Молчит.
- Я собрала их... кого сумела найти. Неожиданно оказалось, что эти дети понадобились не только мне. Из трех дюжин осталась одна.
- Они знают?
- Кое-что знают...
Но не то, что сами - залог чужой жизни. Мена... черная чума? Проклятье? Пожар и болезни... царевич уцелеет, а кто-то да уйдет.
- Да, некоторые умерли, чтобы мой сын выжил. А других убила не я... если бы не боярская жадность, крови бы пролилось много меньше. А еще я привязалась к этим мальчишкам. И мне действительно не хочется, чтобы кто-то из них умер. Но и отменить заклятье не в моих силах. Быть может, в книге отыскался бы способ, но... я не хочу вновь видеть ее.
Тварь смотрела снизу вверх, и теперь в желтых глазах ее виделось Арею что-то донельзя человеческое. Мол, ты слушай и думай, сколь опасно связываться с древнею волшбой.
Возьмешь в руки и не отвяжешься.
- Я знаю, что книгу утащила одна из его девок, отдала Милославу на хранение. Только ведь он был слишком любопытен, чтобы не заглянуть в книгу. Полагаю, тоже говорил себе, что это все - исключительно науки ради... что он лишь изучает... пробует, и вправду ли эффективны древние заклятья. Одна проба, за ней и другая... он увлекся.
Она ведь разумна, эта собакообразная тварь.
Откуда взялась?
Подгорная, как и та, которую Арей изгнал? И хватит ли его новообретенных сил, чтобы справиться с этой? Нет, он не собирается вступать в борьбу, причин пока нет, но исключительно теоретически?
Тварь усмехнулась: попробуй.
- Все считают меня виновной... конечно, Милослав ведь книжник. Добрейший человек, никогда-то ему власть не нужна была. Как же смог он смуту затевать? Ложно обвинили. Казнили... если бы я побоялась измены, казнили бы не только его... знаешь, кто донес?
- Откуда?
- И вправду, откуда тебе... супруга его. И в монастырь она ушла доброю волей. Она терпела его увлечения. И то, что он изменился, сперва списала на новое открытие. Он всегда желал совершить что-то этакое... но несмотря ни на что, ее любил. Она ведь, как и я, бедного рода. Не пара царевичу. И благословение царское на женитьбу Михаил долго пытался получить. Отец надеялся, что перегорит эта любовь, а ее на годы хватило. Завидую. Но как бы ни было, он вдруг стал называть жену идиоткой. Она и вправду не больно-то в магии разбиралась. Была недалекой, может, глуповатой, но... он ведь видел, а все одно любил. А тут вдруг идиотка. Она стерпела... в доме стало неспокойно. Шорохи. Шелест. Домовые ушли, а куда - никто не знает, зато крысы появились. Не люблю крыс. Страшные.
- Они магию чуют.
- Чуют. И эта их манила. Его жена пыталась поговорить, образумить, поняла, что муж ввязался во что-то, с чем не справится сам, но получила пощечину. Она не нашла ничего умней, как пригрозить, что пожалуется мне. И была посажена на цепь. И просидела там три месяца. За эти месяцы она многое увидала... не знаю, как сохранила разум. Мне жаль эту женщину.
Арей кивнул.
Жаль? Способна ли она, сама заглянувшая в проклятую книгу, испытывать жалость? Но в одном она права, книгу следует отыскать и уничтожить, пока не поздно.
Если не поздно.
- Ей удалось передать записку. Те, кого Милослав нанял, предпочитали работать за золото, а у боярыни оставался отцовский браслет. Дальше... мы не стали поднимать шума. Одно дело - смута, а другое - запретная волшба. Ведь Милослав, как ни крути, царского рода. И все, что он делал, так или иначе сказывалось на семье. Нет, невозможно, чтобы простой люд узнал правду. Да и не всем боярам ее сказали... дом вычищали. Спроси у своего наставника, он спускался в тот подвал. Он видел... магия требует жертв. И Милослав не чинился их приносить... сначала старики. Потом молодые и полные сил. Потом... чем больше в человеке жизни, тем выше цена. Чем тяжелей он с этой жизнью расстается...
- Я понял.
- Милослав дошел до детей. Его бы судили тайно, и те, кто стал его судьями, узнали бы правду, но... он не пережил ночь. Сила, которой он воззвал, взяла свою плату. Его супруга попросилась в монастырь... дочери... я предлагала ей остаться с ними, но она боялась даже подойти к этим девочкам. Все твердила, что ее девочки умерли, а эти...
...девушка, которая тихо плакала на лавке, была живой. Арей слышал, как бьется ее сердце. И страх ее чуял, и отчаяние. Разве можно подделать отчаяние?
Выходит, что можно.
- А Илья?
- Его отец отослал. То ли предполагал, что увлечение его не безопасно, то ли не желал делиться... мальчик чист. А с девочками... первым моим порывом было избавиться от них. Но семеро жрецов сказали, что не видят в них зла. И магики не нашли ничего, кроме небольшого истощения, которое, если правда, что мне рассказывали, вполне объяснимо. И отпустить бы их, но...
- Вы жрецам не поверили?
- Отчего ж, поверила... они не лгали, не видели нужды. Я же просто чувствовала, что не все так просто. И отпущу... кого отпущу? Людей? Или тех, кто лишь кажется человеком? Нет, Арей, я оставила их при себе. И поверь, не обижала. Боги не дали мне иных детей, кроме тех, кого я вынуждена была пригреть. И если мальчиков я полюбила... не усмехайся, боярин, я тоже способна любить. По-своему.
Только с этое любви никому не легче.
- И я расскажу им, - она глядела в глаза. - Все как есть. Думаю, они и сами догадываются... они неглупы. А вот девочки эти... с одной стороны тихи, что вода в омуте, а с другой неспокойно. Служанки около них не держатся. Неделя другая и плакаться начинают, в ноги падают, мол, хоть на конюшню сошли, а не неволь. С чего? Спрашиваю, может, боярыни норовисты? Бьют, обижают? Ан нет, все в один голос говорят, что тихи и некапризны, тогда с чего бежать? Из жути... веет, мол... а объяснить толком не способны.
- И чего вы от меня хотите?
- Хочу, чтобы ты к невестушке почаще заглядывал. Чтоб пожалел бедолажную. И позволил вырваться из терема царского. Только так вырваться, чтобы под присмотром была...
- Но о присмотре не думала?
- Именно. У нас с тобой месяц осталось, боярин.И за это время многое успеть надобно.

Глава 22. Последняя, но не заключительная.

Глава 22. Последняя, но не заключительная. 
Глава 22. Последняя, но не заключительная.
Я сидела на лавке да на звезды пялилася. А чего? Крупные, что твой горох... горох у тетки Алевтины ладный, здоровущий и сладкий. Помнится, была малою, хаживала до него поздним часом, пока от бабки крапивою по заднице не схватила. И верно, не можи чужое брать.
Нехорошо.
Но звезды-то крупные...
И высыпало. К дождю ли? Прежде-то я б точно сказала, к дождю аль погоде, а ныне вот вылетели приметы из головы. Про ласточек помню, про лист, который к земле летит аль над землею, про... много про что, а вот звезды, про них позапамятовала...
Я отерла мокрую щеку.
Плачу?
С чего б?
С того, что услышала? А что я услышала?
- Не надо, - тот, кто сидел рядом, платок протянул. - В слезах нет смысла.
А в чем он есть-то? В звездах крупноспелых? Иль в черешне... черешня скоро пойдет, прикупить бы... небось, на местным рынку черешню продают, интересно, много ль берут? И ведрами аль весом? А после вишня и... варенье из вишни я варить не любила. Пока косточки все поковыряешь - упаришься.
- Если получится, - он, сидевший рядом, не уходил. А я... я вновь же не помнила его лица. Смотрела. Узнавала. Удивлялась этому знанию. А потом позволяла ему уйти водой сквозь песок. И лезло в голову, что вишня с черешнею - нашу тетка Алевтина оберет, не даст пропасть ягоде - что вот звезды.
И дивно было.
Помнила я нашу разговору от первого до последнего словечка.
Помнила свой ужас тихий.
И обиду.
И... и как обещалась помочь, пока не поняла, в чем эта помощь будет. А после не сумела слово данное забрать. Он же сидел рядом. Утешал? Просто был.
Платок свой из пальцев моих вынул.
Верно, вдруг да узнаю после, когда он уйдет. Я не сомневалась, что вскоре уйдет, а с ним еще кусок памяти моей. А ведь Архип Полуэктович сказывал, будто берендеи к магией нечувствительны. Обманул, выходит? Или ему не все ведомо?
- Разве... - пока он тут, я могла спросить. И надо было бы о многом, не о том, что на языке вертелося. - Разве ты... не хочешь жить?
- Жить? Жить бы я хотел. Наверное, - его рука была теплой.
И сердце билось.
И вовсе он был живым человеком.
Я ведь... я его кажный день встречала... я с ним... а он мертвый.
- Но это не жизнь, Зослава, - он позволил взять себя за руку, провести пальцами по ладони. Я прислушивалась, пытаясь уловить хоть малую малость, которая б выдавала, что он не мертвый. - Мне тяжело. Я устал.
Белое лицо.
И нонче видно, сколь осунулось оно. Нос заострился. Глаза запали. Отчего не видят этого? Ладно, я. Я ж студиозус. И только-только учебу начала. Да, силов во мне много, но толку-то с них... вона, Махрютка наш в руке подковы гнеть, но так что ж, его с этое силы старостою выбирать?
Был ведь Фрол Аксютович, повидавший немало.
Была Люциана Береславовна, коия в магиях всяких смыслила.
И Марьяна Ивановна, целительница. Неужто она, знающая, что есть жизнь и что - смерть, с магией сырою могущая работать, не почуяла?
А наставник наш?
- Я умею глаза отводить, Зослава, - сказал он, прижимая мою ладонь к щеке. - И дурманить головы. Это получается само собой... и все легче... знаешь, мне иногда кажется, что с каждым... возвращением во мне остается все меньше человека. И если меня не отпустить... она меня точно не отпустит. Она говорит, что любит меня, но это давно уже не правда. Она тоже перестала быть собой.
- Прости.
- За что?
- А если я и вправду могу...
- Спасти меня? - кривоватая усмешка. - Закрой глаза. И попытайся понять, что ты чувствуешь.
Я подчинилась.
Закрыла.
Звезды, оне никуда не денутся. А чувствую... лавку вот под задницей чувствую. Твердая. И ветерок холодный, пахнет хорошо, медуницею... надо бы собрать. Медуница - трав полезная. И раны заживляет, и кости лечит, а особливо хороша против кожных болячек. Если случится парша какая аль язва, которая не затягивается, тогда надобно цветы медуницы с медом свежим смешать, слово над ними сказать простое и на рану нанесть. Ночь с этою повязкой перебыть, а поутру...
...вновь не о том думаю.
Мне бы про человека, который рядом сидит. Иль не человека уже?
Он многое натворил.
- Гордану помнишь? - мои пальцы касались его щеки.
- Нет.
Не лжет.
- А... зимой? Боярыня Добронрава... и сын ее. Добромыслом звали?
- Нет.
И вновь не лжет.
- А то, как меня убивал?
- Тебя?
- И Арея... И... или мы бы выжили, верно? Если б получилось. Я точно выжила бы... я ведь вам нужна была?
- Да. Наверное.
- Ты многих убил.
- Я знаю.
- Сожалеешь?
- Я забыл, что это такое... я бы хотел сожалеть.
Щека шершавая и неровная. И если крепко прислушаться к ней ли, к себе, то... то ничего. Обыкновенная она.
- Божиня простит, - ответила я, руку убирая.
- А ты?
Виноватый он? Иль безвинный? Своей ли волей зло чинил? Чужою ли? Я в этаком не разбираюся, только в одном он правый: ежель оставить его на этом свете, то зла прибудет.
- Хорошо, - со вздохом промолвила я. - Я сделаю, об чем ты просишь, только...
- Все будет хорошо.
Мне б в этое поверить, только не верилось.
- Посидишь еще? - попросил он. И что я могла ответить?
- Посижу.

Время шло.
Летело шелковой лентой.
И гребень скользил по темным волосам.
- Он тебе поверил? - шепотом спросила младшая. И старшая пожала плечами.
- Не знаю. Я старалась...
- Ничего, - младшая приникла щекой к щеке. - Но ты сумела...
- Вот, - на ладони лежал обыкновенный камешек с дыркой. - Он его для меня сделал. Нам этого хватит?
Камень был горяч. И младшая сестрица не сразу сумела взять его.
- Колется... в нем много силы. Думаю, для начала хватит и камня...
Они улыбнулись друг другу, и губы коснулись губ.
- Я уже устала ждать...
- Скоро.
- Сколько можно?
- Скоро.
- Она смотрит, смотрит...
Камень распался на две половинки, и младшая сунула свою за щеку, зажмурилась. Старшая не стала медлить. Чужая сила была сладкой. Но видит Морана, ее не хватит надолго... если, конечно, они не найдут способ выбраться... а они уже нашли, уже сумели.
Почти.
Осталось немного.

Гребень скользил по волосам.
- Ты с ней разговаривал? - от матушки веяло недовольством. - Зачем?
- Ситуация располагала. Было бы странно, если бы я не заговорил.
Врать оказалось несложно, точнее сказанное не было ложью, но и правдой как таковой не являлось.
- Держись от девчонки подальше. Мало ли что она увидит...
- Да, матушка...
- Потерпи, - она нежно поцеловала его, - уже недолго осталось... пара недель от силы.
- Ты поедешь с нами?
- Я отправлюсь за вами, - она отложила гребень. - И на этот раз все выйдет как надо...
Она отвернулась, и у него мелькнула мысль, что избавиться от нее просто. Он ведь убивал других, верно? Так почему бы и не эту женщину, к которой он больше не испытывал любви?
Почему медлит?
Не потому ли, что знает: убить ее куда сложней, чем кажется.
- Я пойду?
- Иди, дорогой... и постарайся, чтобы тебя не заметили, - она склонилась над книгой, над тонкой серой книгой, к которой была привязана душой и телом. Телом больше, потому что душа ее давно истлела, впрочем, как и его собственная.
Но если убить не ее, а книгу?
Он подумает об этом позже.

Гребень скользил...
- Ты молчишь? Молчи, - он забрался на подоконник, устроился на нем, что петух на насесте, и от этого было смешно и горько. - Это хорошо... если бы я и вправду не мил был, позвала бы охрану...
Позвала бы. Или еще позовет? Немного позже... минута или две - это ведь малость, а ей так не хватает малости, чтобы жить.
- Открой окно, - взмолился тот, кто не имел права находиться за преградою стекла, не говоря уже о том, чтобы в комнату войти. А он войдет, не только в комнату, но и в жизнь.
Стоит поддаться.
И дрогнула рука. Выронила гребень.
Упал под столик.
- Взгляни хотя бы...
- Гляжу.
- Улыбаешься? Я смешон?
- Самую малость.
- Я тебе подарок принес.
- Опять каменья?
Разве не понимает он, что не может Велимира подарка принять? Сапфиры, изумруды... о них мигом донесут батюшке, а уж он-то...
- Нет.
А окно она открыла.
Душно ведь.
Жарко.
Лето подобралось, полыхнуло солнцем. Нынешнее, поговаривают, особенно жарким выдасться.
- Вот, возьми, - на подоконник лег букетик первоцветов. Где взял только? Они ведь по последнему снегу... хрупкие белые цветы.
Никому не рассказывала, что любит...
- Спасибо.
- По сердцу ли?
- Подарок? - уточнила Велимира, пряча улыбку в букетике - пахли одуряюще. - По сердцу.
- А этот? - колечко лежало на смуглой ладони. Серебряное. Простенькое. И в то же время... магией от него веяло. Силой первозданною.
- Ты же знаешь, нам не позволят...
- А если мы не будем соизволения спрашивать? - он больше не улыбался, но глядел серьезно. И от этого взгляда немым криком кричать хотелось.
Замуж за азарина? Батюшка проклянет. И ее, и детей ее, если родятся после проклятия дети... слово отцовское крепко, а если найдет кого, чтоб на крови это слово завязать... а он найдет, постарается...
- Не будем? А жить-то как?
- Обыкновенно. Уедем.
- Куда?
- В горы. В горах дела нет, кто ты и откуда... дом поставим. Я сумею. Веришь?
Верила. И надежда вспыхнула костром ночным. Но отгорела.
- Найдут ведь.
- Это если искать станут.
И Кирей вдруг оказался рядом, обнял, прижал к себе, будто боялся, что исчезнет она. И сладко стало, и страшно - он уйдет, а Велимире жить.
- Я вот чего придумал, - дрогнула тонкая серьга, чужим дыханием потревожена. - Если не побоишься...
То, что он говорил, было безумием.
Но надежда... надежда ярче разгоралась.
А ведь получится... может получиться... и если так... не она ли, Велимира, просила в ночь березовую свободы? Не она ли клялась себе не упустить самого крохотного шанса, не она ли...
...она.
И не упустит.
- Ты... ты пойдешь на такое?
- Если ты пойдешь со мной, - и вновь колечко протянул. Возьми.
Примерь.
Оно обовьет палец горячею огненною силой. Оно убережет от глаза дурного, и спрячется меж иных перстней. Оно... оно позволит надежде жить.
И если так, то, глядишь, и получится все.
Ждать-то уже недолго.
- Так пойдешь?
- В горы? - Велимира взяла кольцо.
- В горы... они до небес подымаются. А небеса там синие, высокие. Говорят, на рассвете огнями всеми играют... и орлы там водятся огроменные, под крылом - дом укроется...
Он рассказывал про горы и про орлов. Про дом, который поставит для Велимиры, и про жизнь ее, иную, где она будет всенепременно счастлива... иначе ведь зачем?
И она слушала.
Верила.
Сжимала серебряное колечко залогом... ждать? Она дождется. И вправду ведь недолго осталось.

Гребень застрял в рыжих космах Елисея. Он дернул, выдирая несколько волосков и в раздражении отшвырнул в сторону.
Что происходило?
Он перестал слышать Ерему, зато начал - луну, пусть эта луна давно уже истончилась.
А брат врал.
Говорил, глядел в глаза и врал.
Но если хотя бы слово из сказанного им правда, то... Елисей свободен? Он поднял взгляд в темное небо и нахмурился. Скоро проверит. И лучше бы остальным, которые тревожно, но спали, быть подальше... Ерема улыбается. Счастлив? Доволен собой?
А Емелька насуплен, сосредоточен. Вновь с огнем борется?
Егор кулаки сжал. Губы - что нитки... воюет. Евстигней ногою дергает. Поздно явился. Где был? Не спрашивай и не соврут. Весь вечер ножи свои выглаживал, ласкал... бестолочь. А вот Еська так и не лег. Сидит на подоконнике, в небо пялится. Увидел, что смотрят и повернулся, подмигнул. Мол, вот и у нас секреты появились. Сумеем ли сохранить?
Недолго.

Гребень под подушкой чувствовался, и Щучка выкинула его на пол. Тоже дурища, гадать вздумала... на жениха... вон, муж имеется.
И нож заговоренный. Всего-то надобно, что в шею воткнуть, в то место, которое ей старых Берзень показывал, чтобы перерубилась жила кровяная. Тогда уж не спасут...
...в постель уложить.
Мужики до этого дела охочие, ей ли не знать. Видела, в дурном доме, как шалеют от голых сисек да вина... и этот ничем не лушче.
Клинок лежал в ладони.
Махонький.
Один удар и свобода. Тот, кто нож поднес - Щучка, сколь ни пыталась, не могла вспомнить его лица - с ножом и перстень отцовский передал, а значит, слово его - слово Безликого. Попробуй ослушаться.
Рискни.
Рисковать?
Чего ради? Кроме клинка ей кошель с золотом вручили. И еще один. И, что важней, страничку, на которой написано, как клеймо с лица свести. Простенький обряд... решайся, девка. И будешь свободна.
Уйдешь из города...
...или нет? Зачем уходить? В другой конец перебраться. Лето близко, а там и в Акадэмию набор. Без клейма-то она пройдет.
Выучится.
Магичкой станет. А магикам никто не указ...
Щучка закрыла глаза и провела пальцами по острию клинка... что бритва... больно не будет... он и понять-то ничего не успеет... если она решится.
Она ведь решится?
Уже почти.

Гребень пах сандалом, и Кеншо-авар поморщился, отстранил руку рабыни, которая поспешно отступила в тень.
Не спалось.
Здесь иначе. Тесно. Душно. И воняет городом. А в степях приволье... в степях бы он живо показал наглому мальчишке, чего стоит он вместе со своим даром. У других и род не хуже, и дар не плоше.
В степях...
Полыхнуло б однажды, занялось бы так, что и камни, которым попасть довелось в огненную круговерть, зарыдали бы... а тут... сиди.
Пей вино.
Любуйся на танцовщицу, что вьется змеей, улыбайся и жди, когда захлестнет шею шелковая петля. И ведь мальчишка-то знает ответ, но не скажет.
Если даже пытать - не скажет.
Но попробуй такого тронь. Слово кагана его бережет. Дар... от таких даров и приключается бессонница, которую ни танцовщицам, ни наложницам не одолеть.
Домой бы...
...ничего. Уже недолго. За стенами наглеца не достать, так не вечно он сидеть будет. Вот как выйдет, так и пошлют весточку... а девку все одно убрать надобно будет. На всякий случай.
Тот, который говорить приходил, недоволен будет. Но что Кеншо-авару от его недовольства? Ему бы слово исполнить и домой...
...в степях и дышится иначе.
Свободней.
Он махнул рукой, и девка - хорошая рабыня, ласковая - поползла по ковру, извиваясь всем телом, ткнулась лицом в босые ноги, глаза подняла синющие, наглые...
- Чего желает мой господин?
Чтоб мальчишка сам сдох... но увы, в такие чудеса Кеншо-авар не верил.

Гребень летал по золотым волосам...
...птички спят в саду. И ты спи, дитятко... сычи да совы ухают, дурное говорят, не надобно их слушать... волос тонок, что нить золотая, рыжиной отдает. Личико вот белое, щеки розовые, губы алые...
- Спи, моя радость, - царица наклонилась и коснулась теплого лба. - Скоро уже, недолго осталось...
Не шелохнулась ее кровиночка.
Лежит.
Гроб стеклянный.
Цепи золоченые... она б и золотые повесила, да не выдержат тяжести такой.
Розы белые в ногах...
- Спи, дитятко, - она не удержалась, обернулась.
Висит гроб.
Лежит царевна, ликом прекрасна. Не то жива, не то мертва... гляди - не наглядишься, кто бы ни увидел ее, кто бы ни рискнул спуститься по заросшим мхом ступеням, кто бы...
- Прости меня, неразумную, - прошептала царица, слезу смахивая. - Если бы можно было иначе...
Нельзя.
Она пробовала. Она пыталась, но...
...время покажет.
Царская кровь? Будет им кровь, столько, что все захлебнуться, попомнят, каково это - ведьму злить. Последний обряд остался.
И слетят древние чары.
Откроется людям склеп. Многие пожелают войти в него, но не у всех получится. А тот, кто сумеет... что ж, она надеялась, что он сдержит данное слово.
...клятва не позволит не сдержать.
И царица привычно коснулась Стража. Тот отозвался, прижался к ноге, опалил лютым холодом, напоминая, что не склеп стеречь поставлен и не ту, которая в нем спит сном зачарованным, но душу проданную. Не страж - тюремщик.
А все одно... иногда она пыталась представить, как все бы сложилось, если бы...
...как-нибудь.
Закрылась дверь.
Заросла зеленым мхом. Затянулась корнями рана... баю-бай, дитятко... будь удачливей матери.